Дэн Симмонс 
Колокол по Хэму

ЛитПортал http://litportal.ru
«Дэн Симмонс. Колокол по Хэму»: ЭКСМО; Москва; 2003
ISBN 5-699-02378-Х
Оригинал: Dan Simmons, “The Crook Factory”
Перевод: Р. Волошин 

Аннотация

«Хитрое дело» — так назвал Эрнест Хемингуэй организованную им на Кубе группу борцов с нацистами и их пособниками. Но за спиной сражавшихся с врагом солдат вершили свое подлое дело вступившие в сговор боссы могущественных разведок — Эдгар Гувер и Генрих Гиммлер. И погибали преданные своими же корабли и самолеты, и над миллионами жертв звонил трагический колокол...
Они были такими разными — автор великих книг и его тень, безвестный агент ФБР, не прочитавший ни одной из них. Но любовь к родине и ненависть к нацизму заставила их встать плечом к плечу, не побоявшись немецких пуль. И победить.

Дэн Симмонс
Колокол по Хэму

«The Crook Factory» 1999, перевод Р. Волошина

Глава 1

В конце концов он сделал это 2 июля 1961 года в штате Айдахо, в своем новом доме с видом на высокие горные вершины, на реку, протекавшую в долине, и на кладбище, где были похоронены его друзья. Впрочем, подозреваю, этот дом ничего для него не значил.
Когда эта весть достигла моих ушей, я находился на Кубе.
Я вижу в этом некую иронию, поскольку не возвращался на Кубу в течение девятнадцати лет, миновавших с тех пор, когда я расстался с Хемингуэем. Еще более странным мне кажется тот факт, что 2 июля 1961 года мне исполнилось сорок пять лет. Весь этот день я ходил за низкорослым грязным мужчиной по грязным барам, а потом провел за рулем всю ночь, продолжая следить за ним — он проехал триста пятьдесят километров по необитаемым джунглям, мимо бронированного локомотива в Санта-Кларе, которым отмечен поворот на Ремедиос. Прежде чем покончить дела с грязным коротышкой, я провел в тростниковых полях и пальмовых зарослях еще день и ночь и впервые услышал радио только в отеле «Перла» в Санта-Кларе, где остановился промочить горло. Из динамика неслась печальная, едва ли не похоронная музыка, но я не обратил на нее внимания и ни с кем не разговаривал. О смерти Хемингуэя я узнал только вечером, по возвращении в Гавану, когда выписывался из гостиницы в здании, где находилось посольство США — до того, как несколько месяцев назад, в январе, Кастро вышвырнул из страны американцев.
— Вы слышали, сеньор? — произнес семидесятилетний носильщик, ставя мои сумки на тротуар.
— О чем? — спросил я. Старик знал обо мне только то, что я — делец из Колумбии, и если у него было для меня личное сообщение, это не сулило ничего хорошего.
— Писатель умер, — сказал старик. Его впалые щеки, покрытые седой щетиной, судорожно дрогнули.
— Какой писатель? — спросил я, глядя на часы. Мне нужно было успеть на самолет, отправлявшийся в восемь вечера.
— Сеньор Папа, — ответил носильщик.
Я замер, держа запястье у лица. Несколько мгновений мне было трудно сосредоточить взгляд на циферблате.
— Хемингуэй? — спросил я.
— Да, — сказал старик, продолжая кивать и после того, как произнес последнее слово.
— Как это произошло? — спросил я.
— Выстрел в голову, — объяснил старик. — Он сделал это собственной рукой.
«Еще бы», — подумал я и спросил:
— Когда?
— Два дня назад, — ответил старик и тяжело вздохнул.
Я почувствовал запах рома. — В Соединенных Штатах, — добавил он таким тоном, будто это все объясняло.
— Sic transit hijo de puta, — пробормотал я себе под нос.
В пристойном переводе это означало примерно следующее:
«Так уходит сын шлюхи».
Голова старика на морщинистой шее резко дернулась назад, словно ему закатили оплеуху. Его робкие слезящиеся глаза внезапно полыхнули гневом, граничащим с ненавистью.
Он поставил мой багаж на пол вестибюля, словно освобождая руки для драки. Я сообразил, что он, должно быть, хорошо знал Хемингуэя.
Я поднял правую руку, выставив ладонь вперед.
— Все в порядке, — сказал я. — Это слова самого писателя. Хемингуэй произнес их, когда во время Великой революции с острова прогнали Батисту.
Носильщик кивнул, но его глаза продолжали сердито сверкать. Я дал ему два песо и зашагал прочь, оставив вещи у двери.
Первым моим побуждением было разыскать автомобиль, на котором я ездил и который бросил на улице неподалеку от Старого города, и отправиться к финке. Но тут же понял, что это не слишком удачная мысль. Я должен был добраться до аэропорта и как можно быстрее покинуть страну, а не шляться по окрестностям, словно какой-нибудь турист. Вдобавок финку конфисковало революционное правительство, и теперь ее охраняли солдаты.
«Что они там охраняют?» — подумал я. Тысячи книг, которые он не смог вывезти из страны? Дюжины его кошек? Его винтовки, ружья и охотничьи трофеи? Его яхту? Кстати, где сейчас находится «Пилар»? Все еще на приколе у Кохимара или служит государству?
Как бы то ни было, я точно знал, что весь этот год поместье Хемингуэя служило лагерем для сирот и бывших попрошаек, которых теперь обучали военному делу. Правда, в Гаване ходили слухи, что этих оборванных вояк не пускали в дом — они жили в палатках рядом с теннисными кортами, но их команданте спал во флигеле для гостей, наверняка на той самой кровати, которая была моей, когда мы руководили оттуда «Хитрым делом». Под подкладкой моего костюма хранился негатив, на котором была ясно запечатлена противовоздушная батарея, установленная Фиделем в патио дома Стейнхарта на холме по соседству с фермой писателя, — шестнадцать советских стомиллиметровых зенитных орудий для обороны Гаваны с позиций на высотах. К ним были приставлены восемьдесят семь кубинских артиллеристов и шесть русских советников.
Нет, путь в финку мне заказан. По крайней мере, сегодняшним жарким летним вечером.
Я прошагал одиннадцать кварталов по улице Обиспо до «Флоридиты». Уже теперь, всего год спустя после революции, улицы казались вымершими, по сравнению с плотными потоками машин и пешеходов, которые я помню по началу 40-х.
Из бара вышли четыре советских офицера. Они были изрядно пьяны и орали песни. Кубинцы, оказавшиеся в эту минуту на улице Обиспо — юноши в белых рубашках и миловидные девушки в коротких юбках, — лишь отводили взгляд, когда русские стали мочиться при людях. Даже проститутки не приближались к ним.
Я знал, что «Флоридита» также отошла в собственность государства, но сегодня вечером бар работал. Я слышал, что в 50-х там установили кондиционеры, но либо мой информатор был введен в заблуждение, либо после революции охлаждение воздуха стало непозволительной роскошью, потому что все жалюзи были подняты, а двери открыты нараспашку — точь-в-точь, как в те времена, когда мы выпивали здесь с Хемингуэем.
Разумеется, я не стал входить туда. Я глубже надвинул свою «федору» и, проходя мимо бара, смотрел в другую сторону, лишь однажды заглянув внутрь, когда мое лицо оказалось в тени.
Любимый табурет Хемингуэя у дальнего левого края стойки рядом со стеной был свободен. Ничего странного. Нынешний хозяин бара — государство — распорядился, чтобы на нем никто не сидел. Над пустым табуретом, превращенным в мемориал, красовался бюст писателя — темный, бесформенный и аляповатый. Я слышал, что поклонники преподнесли его Хемингуэю, после того как он получил Нобелевскую премию за свою пошлую рыбацкую повесть. Бармен — не Константе Рибаилахия, мой знакомый «кантинеро», а более молодой мужчина средних лет — надраивал стойку напротив табурета, как будто в любую минуту ожидал возвращения писателя из морского похода.
Дойдя до узкой улочки О'Рили, я повернул назад к отелю.
— О господи, — прошептал я, смахивая пот из-под шляпной ленты. Того и гляди кубинцы сделают Хемингуэя кем-то вроде коммунистического святого. Я и раньше встречал такое в католических странах после успешных марксистских переворотов. Верующих изгоняли из храмов, но им по-прежнему были нужны эти чертовы «santos». Социалистические режимы повсеместно старались угодить им, возводя бюсты Маркса, расписывая стены гигантскими изображениями Фиделя и развешивая плакаты с портретами Че Гевары. Я улыбнулся, представив Хемингуэя в роли главного святого Гаваны, и торопливо пересек улицу, чтобы не попасть под колеса колонны русских военных машин.
— La tenia cogida la baja, — прошептал я, извлекая из памяти фразу на полузабытом гаванском сленге. Этот город, более чем все остальные, должен «знать свои слабые места», уметь угадывать подводные камни.
Тем вечером я вылетел из Гаваны, намного больше занятый размышлениями о возможных последствиях моего визита в замаскированный лагерь к югу от Ремедиоса, чем об обстоятельствах смерти Хемингуэя. Однако в последующие недели, месяцы и годы именно эти обстоятельства, именно эта смерть стали для меня навязчивой идеей.
В первых сообщениях «Америкэн Пресс» говорилось, что Хемингуэй чистил одну из своих винтовок, и та случайно выстрелила. Я сразу понял, что это чепуха. Хемингуэй ухаживал за своим оружием с юности и никогда не допустил бы такой оплошности. Чуть позже в выпусках новостей было подтверждено, что он вышиб себе мозги. Но каким образом? Я помнил, что единственный бой на кулаках между мной и писателем завязался из-за того, что он пытался продемонстрировать мне, как совершаются самоубийства. Он поставил приклад своего «манлихера» на циновку в гостиной, приложил дуло к губам, сказал: «В рот, Джо; небо — самое мягкое место черепа», — и нажал спусковой крючок большим пальцем ноги. Курок сухо щелкнул, Хемингуэй поднял лицо и улыбнулся, словно ожидая от меня одобрения.
«Это было очень глупо», — отозвался я.
Хемингуэй швырнул «манлихер» в кресло, расписанное цветами, покачался с пятки на носок, пошевелил пальцами и спросил:
«Что ты сказал, Джо?»
«Это было очень глупо, — повторил я. — Но даже будь все иначе, только „mariconi“ суют стволы себе в рот».
В самом мягком переводе слово «mariconi» означает «гомик», «голубой». Мы вышли из дома к бассейну и затеяли там драку, забыв о правилах — просто накинулись друг на друга с кулаками.
В тот июльский день 1961 года, в Айдахо, Хемингуэю не было нужды засовывать ствол себе в рот. Вскоре после сообщения о гибели его последней жены выяснилось, что он убил себя из винтовки — двуствольной винтовки двенадцатого калибра, хотя более поздние сообщения расходились на этот счет. Впоследствии брат Хемингуэя Лестер написал, будто бы тот застрелился из двуствольного «ричардсона» двенадцатого калибра. Первый биограф Хемингуэя утверждал, будто бы он выбрал двуствольный «босс» с глушителем, свою любимую винтовку для стрельбы по голубям. Я думаю, это был «босс».
«Ричардсон» с полированными стволами — отличное оружие для появлений на публике, но для того, чтобы снести себе верхушку черепа, он слишком аляповат. Я вспомнил, как однажды на «Пилар» Хемингуэй читал статью из «Нью-Йорк Тайме» о двух пистолетах-близнецах генерала Джорджа Пэттона с перламутровыми накладками на рукоятках. Хемингуэй расхохотался и сказал: «Пэттон будет взбешен. Он всегда поправляет этих слабоумных газетчиков. Накладки его пистолетов сделаны из слоновой кости. Он говорит, что носить револьверы с перламутровой рукояткой может только женоподобный вертопрах, и я с ним согласен». Для меня «ричардсон» с серебристыми стволами представляется чем-то в том же духе, когда речь идет о столь серьезном деле, как самоубийство.
Однако, по мере того как проходили недели, месяцы и годы, я начинал сознавать, что самым главным обстоятельством смерти Хемингуэя является отнюдь не то, какое оружие он выбрал.
За несколько месяцев до гибели писатель утвердился в мысли о том, что ФБР подслушивает его телефон, следит за ним и, сговорившись со службой бюджетных поступлений, фабрикует против него обвинение в неуплате налогов, которое грозило ему разорением. Именно этот навязчивый страх перед гонениями со стороны ФБР убедил четвертую жену Хемингуэя в том, что он превратился в параноика, одержимого манией преследования. Именно тогда жена и друзья поместили его в клинику «Мейо» для лечения электрошоком.
Сеансы разрушили память Хемингуэя, отняли у него сексуальное влечение, погубили его писательский талант, но не излечили от паранойи. Вечером накануне самоубийства жена и друзья повезли его ужинать в ресторан «Христиания» в Кетчуме. Хемингуэй потребовал, чтобы его усадили спиной к стене. Двое мужчин за соседним столиком показались ему подозрительными. Когда жена Хемингуэя и его друг по имени Джордж Браун подозвали официантку и спросили, кто эти люди, девушка ответила, что это продавцы из универмага «Твин Фоллз». «Нет, — заявил Хемингуэй, — они из ФБР».
Еще один его друг, А. И. Хотчер, написал о практически аналогичном происшествии в том же ресторане. За несколько месяцев до этого случая, в ноябре 1960 года, Хемингуэй рассказал ему о том, что за ним следит ФБР, что его телефон прослушивается, а в доме и в автомобиле установлены «жучки».
Хотчер и жена Хемингуэя Мэри повезли его в ту же самую «Христианию». На середине занимательного рассказа о тех временах, когда в Кетчуме бушевала «золотая лихорадка», писатель вдруг умолк на полуслове и заявил о своем желании уйти. На тарелках еще оставалось много еды, и когда Мэри спросила, что его беспокоит, Хемингуэй ответил: «Двое фэбээровцев у бара».
Хотчер подошел к своему приятелю — его звали Чак Эткинс, он ужинал вместе с женой за столиком неподалеку — и спросил, не знает ли он этих людей. «Еще бы, — ответил Эткинс, уроженец Кетчума. — Это продавцы. Бывают здесь раз в месяц уже пять лет. Только не говори мне, что Эрнест встревожился из-за них».
Теперь мне известно, что эти двое действительно наезжали в Кетчум раз в месяц на протяжении пяти лет и торговали вразнос энциклопедиями. Они и впрямь были сотрудниками ФБР, специальными агентами из отделения в Биллингсе, как и двое других мужчин, сидевших в «Христианин» субботним вечером 1 июля 1961 года. Они следили за Хемингуэем. Они подслушивали его телефон и установили «жучки», правда, только в доме — в автомобиле их не было. Минувшей зимой, а потом и весной еще двое агентов ФБР следили за Хемингуэем, когда тот летал на частном самолете в Рочестер, штат Миннесота, где его лечили электрошоком. Во время первого путешествия, в ноябре 1960 года, через две недели после «приступа паранойи» в ресторане, самолет с агентами приземлился спустя минуты после того, как на поле сел «Команч» с Хемингуэем и его врачом. Но там уже ждали четверо сотрудников рочестерского отделения, и они сопровождали писателя в двух неприметных «Шевроле» — один из них ехал позади, а другой впереди машины, которая везла Хемингуэя и доктора Савьерса.
Согласно рапорту — одному из тысяч «незарегистрированных» донесений, которые ложились в личные досье Эдгара Гувера под грифом «О/К» (официально/конфиденциальные), якобы «пропавшие» месяцы спустя после смерти директора Бюро в мае 1972 года, во время этой первой поездки наблюдавшие за Хемингуэем агенты проникли вслед за ним в госпиталь Св. Марии, куда его поместили под именем Джорджа Савьерса, однако, когда писателя перевели в клинику «Мейо», сотрудники ФБР остались за ее воротами и вскоре покинули свой пост. Судя по дальнейшим донесениям, ФБР допрашивало доктора Ховарда П. Рома, старшего консультанта психиатрического отделения, который руководил «психотерапевтической программой» лечения Хемингуэя. По свидетельству этих же документов, сотрудники ФБР обсуждали с Ромом целесообразность электрошоковых мероприятий в случае Хемингуэя еще до того, как их предложили писателю и его жене.
Как я уже упоминал, та часть досье под грифом «О/К», которая находилась в личном распоряжении Гувера — все двадцать три каталожных шкафа, — была «утрачена» после смерти директора 2 мая 1972 года, наступившей в возрасте семидесяти семи лет. Тем утром, спустя менее часа после известия о его кончине, генеральный прокурор США Ричард Клейндьенст, переговорив с президентом Никсоном, вызвал заместителя директора ФБР Джона Мора и приказал опечатать кабинет Гувера и обеспечить неприкосновенность всех документов.
Вскоре после полудня Мор направил генеральному прокурору следующее сообщение:
«В согласии с вашими инструкциями, личный кабинет мистера Гувера был опечатан сегодня в 11.40. Для этого нам пришлось сменить замок в двери. Насколько я могу судить, содержимое кабинета сохранено в том же состоянии, как если бы директор прибыл туда сегодня утром. Единственный ключ находится у меня».
Через час Клейндьенст доложил Никсону, что «документам ничто не угрожает», имея в виду тайные досье, наличие которых в кабинете Гувера не вызывало сомнений ни у одного человека из официальных кругов Вашингтона.
Однако Джон Мор умолчал о том, что Гувер не держал эти досье в своем кабинете. Все самые секретные документы ФБР хранились у секретаря директора, пятидесятипятилетней Хелен Ганди. К тому времени, когда начали опечатывать кабинет Гувера, мисс Ганди разобрала бумаги, рассортировала, отобрала ненужные и уничтожила многие из них, а остальные уложила в картонные коробки и спрятала их в подвале дома Гувера.
Через полтора месяца секретные досье были перевезены в новое место и навсегда утрачены для ФБР и официального Вашингтона.
Но я забегаю вперед. Сейчас для нас гораздо важнее события, происшедшие утром 2 июля 1961 года, в день моего сорокапятилетия и последний день земного существования Эрнеста Хемингуэя. Эти события заставили меня поклясться сделать две вещи, прежде чем я умру. Первая — отыскать и предать гласности секретные материалы ФБР о Хемингуэе — заняла более десятка лет и поставила под угрозу мою жизнь и свободу. Однако я с самого начала понимал, что куда труднее будет выполнить второе обещание, которое я дал себе в июле 1961 года. В своей жизни я составил тысячи рапортов, но этот опыт не помог мне написать данную повесть в той манере, которую я выбрал. Хемингуэй-литератор мог бы оказать мне помощь — его немало позабавило бы то, что в конечном итоге я был вынужден попытаться изложить эту историю, пользуясь хитроумными трюками из его репертуара. «Беллетристика — это попытка представить вымысел таким образом, что он звучит правдивее самой правды». «Нет, — возразил я тогда. — Правда есть правда. А художественная литература — это нагромождение лжи, маскирующейся под истину».
Что ж, посмотрим.
События утра 2 июля 1961 года в Кетчуме, штат Айдахо...
Только Эрнест Хемингуэй знает правду об этих событиях, но их результат достаточно очевиден.
Согласно показаниям четвертой жены писателя и его многочисленных друзей, за несколько месяцев до и после второй серии сеансов электрошока в мае и июне Хемингуэй не раз безуспешно пытался покончить жизнь самоубийством.
Однажды, возвращаясь в клинику «Мейо», он хотел войти в круг вращающегося пропеллера самолета, который разогревал моторы, дожидаясь его на аэродроме. В другой раз один из друзей Хемингуэя не без труда отнял у него заряженный пистолет. Это случилось в доме писателя.
Невзирая на это, Мэри Хемингуэй запирала его винтовки и пистолеты в подвальной оружейной комнате, но оставляла ключи на виду, на кухонном подоконнике, поскольку, мол, «никто не имеет права ограничивать доступ человека к его имуществу». Я размышлял над этим много лет. Жена и друзья сочли себя вправе подвергнуть Хемингуэя электрошоковой терапии, разрушившей его мозг и личность, и вместе с тем Мэри не пожелала держать оружие взаперти от Хемингуэя, когда его депрессия обострялась до такой степени, что он был готов наложить на себя руки.
Утром в понедельник 2 июля 1961 года Хемингуэй по своему обыкновению проснулся рано. Утро было прекрасное, солнечное и безоблачное. Кроме него, в доме находилась только Мэри, она спала в отдельной комнате. Она не проснулась, когда Хемингуэй на цыпочках прошел по застланной ковром лестнице, взял ключи с подоконника, спустился в оружейную и выбрал — по крайней мере, я так думаю — свой верный «босс» двенадцатого калибра. Потом он поднялся обратно, пересек гостиную, вошел в прихожую с плиточным полом, зарядил оба ствола, упер приклад в пол, приложил стволы ко лбу — я не думаю, что он сунул их в рот — и спустил оба курка.
Я привожу эти подробности, поскольку считаю очень важным то обстоятельство, что он не захотел попросту зарядить винтовку в оружейной комнате и выстрелить в себя там же, в подвале, где звук могли приглушить двери, ковры на полах и шлакобетонные стены. Он принес оружие в прихожую, на площадку лестницы, туда, где Мэри никак не могла бы добраться до телефона или выйти из дома, не переступив через труп и лужу крови, осколки черепа и брызги мозга, породившего все эти рассказы и повести, весь тот вымысел, который, как некогда пытался убедить меня Хемингуэй, был правдивее самой правды.
За несколько месяцев до этого Хемингуэя попросили написать пару простых предложений для книги в честь инаугурации президента Кеннеди. После нескольких часов бесплодных стараний Хемингуэй пал духом и расплакался в присутствии своего врача; великий писатель не мог завершить даже самую примитивную фразу.
Однако он еще был коммуникабелен, и, подозреваю, место и способ самоубийства оказались его последним посланием.
Разумеется, оно было адресовано Мэри, а вместе с ней и Эдгару Гуверу, ОСС — теперь оно называется ЦРУ — и всем тем, кто принимал участие в событиях конца апреля — середины сентября 1942 года, когда Хемингуэй играл в шпионов и имел дело с нацистскими агентами и «топтунами» из ФБР, британскими разведчиками, кубинскими политиками и полицейскими, испанскими священниками и аристократами, десятилетними соглядатаями и немецкими подлодками. Я не льщу себя надеждой, что Хемингуэй вспоминал обо мне в то утро, но если его послание было именно тем, чем оно мне кажется — последним яростным стремлением объявить пат в затянувшейся на десятилетия партии, вместо того чтобы получить позорный мат от терпеливого, но безжалостного врага, — то, пожалуй, и я был вплетен в замысловатую ткань мыслей, посетивших его в то утро, — неприметная фигура в вычурном узоре.
Я надеюсь, что в утро моего сорокапятилетия, в последние мгновения своей жизни, Хемингуэй думал — если, конечно, депрессия и мучительные страдания не отняли у него роскоши связного мышления — не только о своем последнем решительном жесте отчаяния двенадцатого калибра, но также о всех победах, которые он одержал в своей долгой войне с невидимыми противниками.
Мне хотелось бы знать, думал ли он о «Хитром деле».

Глава 2

В конце апреля 1942 года господин Гувер вызвал меня в Вашингтон. Телеграмма разыскала меня в Мехико-Сити.
В ней содержался приказ «явиться к директору со всей возможной быстротой, используя для этого любые средства». Это несколько облегчало мою задачу, поскольку все в ФБР знали, каким мелочным и прижимистым порой бывает Гувер. Как правило, вызов в Вашингтон, даже из Мехико или Боготы, сулил тебе путешествие верхом, на автомобиле, на лодке и поезде и подразумевал крайнюю бережливость.
Утром того дня, когда у меня была назначена встреча с директором, я после пересадок в Техасе, Миссури и Огайо очутился в международном аэропорту Вашингтона. Я не без любопытства выглянул в иллюминатор серебристого «ДС-3».
Было прекрасное утро, в ярком апрельском солнце отчетливо виднелись купол Капитолия и памятник Вашингтону, но меня интересовал сам аэропорт. До сих пор, прилетая в столицу, я приземлялся на старом аэродроме «Гувер Филд» по ту сторону Потомака, рядом с арлингтонским Национальным кладбищем. Я не был в городе с минувшего лета, но слышал, что еще до трагедии Пирл-Харбора армия, даже не получив разрешения президента, начала строить огромное пятиугольное здание своей новой штаб-квартиры на месте прежнего аэропорта.
Перед посадкой самолет описал круг, и я заметил, что новый Национальный аэропорт расположен удобнее прежнего, ближе к деловой части города. Было видно, что его сооружение еще не окончено; новенький терминал до сих пор был окружен строительной техникой и облеплен рабочими, словно муравьями. Также я заметил возводимое здание новой штаб-квартиры армии. Уже тогда пресса начала величать его «Пентагоном», и с моего наблюдательного пункта на высоте километра подобное название представлялось вполне уместным, поскольку, хотя это чудище было завершено только наполовину, его фундамент и растущие стены располагались отчетливым пятиугольником. Одни только парковочные площадки целиком занимали территорию бывшего аэродрома «Гувер Филд» и примыкавшего к нему увеселительного парка, и я видел колонны военных грузовиков, тянувшихся к завершенной части здания, вероятно, чтобы доставить туда столы, пишущие машинки и прочие бюрократические атрибуты обновленной, раздувшейся армии.
Звук двигателей изменился, самолет пошел на снижение, и я откинулся на спинку кресла. Мне нравился старый «Гувер Филд», хотя он представлял собой всего лишь травяную полоску между парком с одной стороны и болотами с другой.
Шоссе графства, Милитари-роуд, тянулось поперек посадочной полосы — не параллельно, а под прямым углом, — и несколько лет назад я читал, что в свое время управляющего аэропорта арестовали и отдали под суд за попытку установить светофор, чтобы прекращать движение на шоссе во время приземления большегрузных самолетов. Дорожная полиция графства ликвидировала незаконный светофор. Меня это не беспокоило; каждый раз, когда я прилетал в Вашингтон, пилотам хватало умения втиснуть самолет между легковыми и грузовыми автомобилями, пересекавшими его путь. Я припомнил, что в бывшем аэропорту не имелось диспетчерской башни как таковой, и конус-ветряк был прикреплен к высшей точке «русских горок» в соседнем парке.
Самолет приземлился и зарулил на стоянку; я вышел из салона третьим и торопливо спустился по трапу на теплый гудрон, поправляя на поясе пистолет. С собой у меня была сумка со сменой белья, чистой рубашкой и моим вторым темным костюмом, но я не знал, хватит ли мне времени снять номер в отеле, принять душ, побриться и переодеться перед встречей с Гувером. Эта мысль обеспокоила меня. Директор требовал, чтобы сотрудники являлись к нему в своем лучшем выходном костюме, даже если речь шла о специальных агентах, которые провели день и ночь, пересаживаясь из самолета в самолет, пересекая из конца в конец Мексику и Штаты.
Шагая по новому аэровокзалу, в котором все еще пахло краской и штукатуркой, я задержался у газетного киоска.
Один из заголовков «Вашингтон Дейли Ньюс» гласил: «Количество жертв венерических заболеваний таково, что ими можно переполнить стадион». Я попытался вспомнить, сколько зрителей вмещает старый стадион «Гриффитс». По меньшей мере, тридцать тысяч. Оглядев толпу юнцов в новеньких, с иголочки мундирах сухопутных войск, военного флота, военной полиции, берегового патруля и морской пехоты, каждый из которых целовался на прощание по меньшей мере с одной девушкой, я удивился тому, что эпидемия венерических болезней приняла с начала войны столь скромный размах.
Я пересек аэровокзал, направляясь к телефонным будкам у выходных дверей. Единственный шанс принять душ и переодеться заключался в том, чтобы разыскать моего друга Тома Диллона, с которым я учился в Квантико и проходил подготовку в Лагере "X", до того как его перевели в Вашингтон, а меня — в ОРС. Том до сих пор оставался холостяком — по крайней мере, когда я в последний раз говорил с ним десять месяцев назад, — а его квартира находилась неподалеку от Департамента Юстиции. Я сунул в щель десятицентовик и попросил оператора соединить меня с домашним телефоном Тома, надеясь, что сегодня у него выходной, и зная, что, как всякий полевой агент, он почти не бывает у себя в конторе даже по рабочим дням. Я услышал длинные гудки и, упав духом, уже начал нащупывать очередную монетку, когда поверх моего плеча протянулась волосатая рука и, выхватив у меня трубку, повесила ее на рычаг.
Я рывком развернулся, готовясь дать отпор солдату или моряку, имевшему глупость так подшутить надо мной, и увидел в нескольких дюймах от своего лица ухмыляющуюся физиономию Диллона.
— Я слышал, как ты назвал мой номер, — сказал Том. — Но меня нет дома.
— Тебя никогда там не бывает, — с улыбкой ответил я. Мы пожали друг другу руки. — Что ты здесь делаешь, Том? — Я понял, что он здесь не случайно.
— Меня прислал господин Лэдд. Он сказал, что у тебя встреча в Департаменте в половине двенадцатого, и велел тебя подвезти. Если хочешь привести себя в порядок, можем заехать ко мне.
— Отлично, — сказал я. Д. М. Лэдд — мои друзья в Бюро называли его «Мики» — был одним из заместителей директора и в настоящее время руководил подразделением внутренней разведки, в котором работал Том. Диллон не упомянул, что мне предстоит встретиться с директором, возможно, он даже не знал об этом, но и мне не следовало распространяться.
— Твой самолет прилетел раньше срока, — сказал Том, как бы извиняясь за то, что не встретил меня у входа.
— Пилотам не пришлось ждать, пока на шоссе образуется просвет, — ответил я. — Давай выбираться отсюда.
Том взял мою сумку и повел меня сквозь толпу к своему «Форду-Купе», припаркованному у обочины напротив центральных дверей. Крыша автомобиля была опущена; Том швырнул сумку на заднее сиденье и, спеша занять место за рулем, обежал машину с мальчишеской энергией, которая мне запомнилась еще по Квантико. Я откинулся на мягкую спинку кресла, машина выехала с территории аэропорта и помчалась к городу. Воздух был теплый и влажный, хотя и не такой жаркий и душный, к какому я привык за годы пребывания в Мексике и Колумбии. Уже миновало время года, когда в Вашингтоне можно видеть его знаменитые японские вишни в полной красе, однако широкие улицы все еще заполнял аромат их оставшихся цветов, смешиваясь с густым запахом магнолий, придававших городу столь знакомый южный колорит.
Я сказал «знакомый», но на самом деле этот город был совсем не похож на тот Вашингтон, в котором я провел несколько месяцев 38-го и 39-го и который ненадолго посетил прошлым летом. Тогда это был сонный южный городок, его просторные улицы не бывали запружены транспортом, а ритм жизни казался более спокойным и расслабленным, чем в большинстве латиноамериканских деревень, в которых я обретался с той поры. Теперь все изменилось.
Повсюду стояли «времянки», о которых я уже слышал, — мрачные серые здания из шиферного листа, каждое длиной в четверть квартала, с пятью пристройками вдоль фасада. Их возводили за неделю для прибывающих в город рабочих оборонной промышленности и чиновников, которым предстояло жить здесь на протяжении войны. «Времянки» протянулись по обе стороны Зеркального пруда напротив памятника Линкольну, загораживая водоем, — унылые строения, соединенные шаткими на вид мостиками, висящими над поверхностью пруда. Такие же «времянки» теснились вдоль Конститьюшнавеню, закрывая собой красивый парк, в котором я нередко наскоро перехватывал завтрак, и воинственно окружали памятник Вашингтону, словно серые пожиратели падали, собравшиеся на пир.
Улицы оставались такими же широкими, как я помнил, но теперь их заполонили легковые автомобили, грузовики и колонны оливково-зеленых армейских машин — в их кузовах я видел столы и кресла, пишущие машинки и каталожные шкафы, которые представлял себе, глядя в иллюминатор самолета. Америка готовилась к войне. На тротуарах было не протолкнуться, и, хотя я видел вокруг много военных мундиров, большинство прохожих носили гражданское — серые и черные костюмы, женские юбки были короче, чем мне помнилось, а открытыми плечами теперь щеголяли люди обоих полов. Все они казались молодыми и здоровыми и шагали с таким видом, будто спешили на важную встречу. У многих в руках были чемоданчики-кейсы; их носили даже женщины.
В густом потоке автомобилей по-прежнему попадались трамваи, но я заметил, что они выглядят более старыми, чем прежде; спустя минуту я сообразил, что они действительно одряхлели — должно быть, городским властям пришлось вернуть со свалок старые вагоны, чтобы удовлетворить потребности возросшего населения. Мимо меня проскрипела затейливая деревянная реликвия прошлого века со стеклами в крыше, на ее подножках висели люди, цеплявшиеся за бронзовые поручни и кожаные петли. В основном это были чернокожие.
— Ага, — сказал Том Диллон, проследив за моим взглядом. — В городе еще больше ниггеров, чем до войны.
Я кивнул. Посмотрев на нас, пассажиры трамвая могли решить, что мы — братья, а то и близнецы. Диллону исполнился тридцать один год, мне — двадцать девять, но его кожа была более гладкой и светлой, а у носа еще сохранились веснушки. Вдобавок его нос, в отличие от моего, ни разу не был сломан. В согласии с требованиями господина Гувера, мы оба носили темные костюмы и белые рубашки — разумеется, в настоящий момент рубашка Тома была свежее моей — и почти одинаковые фетровые шляпы с полями, загнутыми спереди книзу, а сзади — вверх. У обоих были уставные стрижки на пять сантиметров выше воротника, и если бы ветер сорвал с нас головные уборы, окружающие заметили бы, как тщательно мы укладывали волосы на макушках, избегая «остроконечных» причесок, столь нелюбимых директором. В правых передних карманах брюк мы оба держали обязательные в ФБР белые платочки, которыми можно вытереть ладони перед рукопожатием, если перед этим ты перенервничал или занимался физическим трудом. Господин Гувер терпеть не мог «влажных ладоней» и не хотел, чтобы это прозвище прилипало к его специальным агентам. Я и Том носили одинаковые полицейские пистолеты в черных кобурах, подвешенных к поясу и сдвинутых вправо, чтобы они поменьше оттопыривали наши пиджаки. Если Том еще не получил повышение, нам обоим платили 65 долларов в неделю — солидная сумма для 1942 года, но не слишком привлекательная для выпускников колледжей и юридических школ, отвечавших минимальным требованиям ФБР для приема на работу. Мы оба родились в Техасе в католических семьях, учились в захолустных южных колледжах и на юридических курсах.
Но на этом сходство заканчивалось. Том Диллон до сих пор произносил слова с протяжным техасским выговором. Моя семья переехала в Калифорнию, когда мне было три года, в шесть лет я вместе с родными оказался во Флориде, и, если не ошибаюсь, в моей речи не было сколько-нибудь заметного акцента. Том учился в колледже на родительские деньги. Я кое-как перебивался на стипендию футбольной команды и подрабатывал в неурочное время. Прежде чем поступить в ФБР, Том закончил юридическую школу и полностью соответствовал требованиям Гувера; я же, в виде исключения, был принят в Бюро в начале второго года учебы, в тот самый момент, когда собирался бросить курсы из-за отсутствия средств и перспектив. Причина такого исключения была проста — я бегло говорил по-испански, а Гуверу требовались испаноязычные агенты для работы в СРС, которую он тогда создавал, — агенты контрразведки, способные смешаться с латиноамериканской толпой, общаться с местными информаторами и сказать «здравствуйте» так, чтобы не получилось «травяная задница» &lt;Испанское «грасиас» созвучно английскому «grassy ass».&gt;.
Я оказался годен. Мой отец был мексиканец, мать — ирландка. Что обусловило еще одно различие между мной и Томом Диллоном.
Когда Диллон сказал, что в городе еще больше ниггеров, чем до войны, я с трудом подавил желание повернуться, схватить его обеими руками за затылок и ударить лицом о руль.
Меня ничуть не задела его оскорбительная реплика в адрес негров — я никогда не сотрудничал с чернокожими, не был близко знаком ни с одним из них и, подобно большинству, не скрывал своего пренебрежительного отношения к «низшему сословию» американских граждан, — но, когда Том произнес слово «ниггер», мне послышалось «цветной», «латинос» или «мокрая спина» &lt;Нелегальный иммигрант из Мексики (переплывший или перешедший вброд реку Рио-Гранде).&gt;.
Мой отец был мексиканцем. У меня достаточно светлая кожа, и я в достаточной мере унаследовал от матери-ирландки строение черепа и лица, чтобы сойти за типичного американского англо-протестанта, но с детства приучился стыдиться отцовского происхождения и дрался с любым и каждым, кто называл меня «мексиканцем». И поскольку мой отец умер, когда мне было шесть лет, а мать — менее года спустя, я еще более стыдился своего стыда — я не успел сказать отцу, что прощаю его за то, что он не был стопроцентным белым американцем, не успел вымолить у матери прощения за свою ненависть к ней из-за того, что она вышла замуж за мексиканца.
Это было странное чувство. С возрастом я все больше жалел о том, что не успел по-настоящему сблизиться с отцом.
Когда он ушел на Великую войну, мне еще не исполнилось пяти лет, а в шесть я узнал, что он умер за океаном — от простуды, три месяца спустя после окончания боевых действий.
Но разве я мог по-настоящему тосковать по человеку, которого почти не знал?
Между Томом Диллоном и Джо Лукасом, то есть мной, имелись и иные различия. Обязанности Тома в Отделе внутренней разведки ограничивались тем, чем занималось подавляющее большинство агентов ФБР — «расследованием». Господин Гувер многократно повторял ретивым сенаторам и конгрессменам, что Бюро ни в коем случае нельзя считать полицейским органом, что это — следственное агентство. Большую часть своего времени Том допрашивал, составлял отчеты, перепроверял данные при помощи других данных и иногда следил за людьми. Он обладал некоторым опытом «грязных» дел, а именно — установкой микрофонов и иных противозаконных средств наблюдения, но, в основном, этой деятельностью занимались специалисты. Я был одним из них.
Вдобавок Том Диллон никого не убивал.
— Итак, — заговорил Том, когда мы ехали мимо Белого дома. — Ты все еще в ОРС?
— Угу, — ответил я. Я заметил, что у входа в Белый дом со стороны Пенсильвания-авеню установлено нечто вроде пропускного пункта. Ворота по-прежнему были открыты, но создавалось впечатление, будто бы полисмен у входа готов проверить твои документы, если ты попытаешься проникнуть внутрь. Прошлым летом, когда я приезжал в город, кто угодно мог беспрепятственно пройти по территории Белого дома, разве что морской пехотинец спросил бы, что тебя привело сюда, если ты собирался войти в само здание. Когда я впервые попал в Вашингтон в середине 30-х, ворот вообще не было и на многих участках территории отсутствовала ограда. Я вспомнил, как тем летом играл на Южной поляне в бейсбол.
— Все еще в Мексике? — допытывался Том.
— Хм-мм... — пробормотал я. Мы остановились на красный свет. Мимо спешили рабочие Белого дома, у многих в руках были бурые пакеты с обедом. — Скажи мне, Том, — произнес я. — Что происходило во внутренней разведке после Пирл-Харбора? — Если бы Тома кто-нибудь спросил, он ответил бы, что «мы» поверяли друг другу тайны и говорили буквально обо всем. Правда заключалась в том, что Диллон поверял мне тайны. — Удалось ли поймать немецких или японских шпионов?
Том фыркнул. Загорелся зеленый свет, и он включил передачу.
— Черт возьми, Джо, мы с таким усердием гонялись за своими людьми, что ни на нацистов, ни на японцев не оставалось времени.
— За какими людьми? — спросил я, зная за Томом привычку опускать в разговоре имена. Когда-нибудь она может стоить ему работы. — За кем Бюро гоняется с тех пор, как началась война?
Том сунул в рот палочку резинки и начал с чавканьем жевать.
— За вице-президентом, — осторожно произнес он.
Я рассмеялся. Вице-президент Генри Эдгар Уоллес был идеалистом и честнейшим человеком. Также его считали недоумком, игрушкой в руках коммунистов.
Мой смех покоробил Тома.
— Я серьезно, Джо. Мы следим за ним с весны. «Жучки», магнитофоны и все такое прочее... Стоит ему сходить по малой нужде — и Гувер получает лабораторный анализ.
— Угу, — сказал я. — Уоллес — это нешуточная угроза...
Том не заметил моей иронии.
— Совершенно верно, — заявил он. — У нас есть доказательства того, что коммунисты намерены использовать его как активного агента.
Я пожал плечами:
— Если помнишь, русские пока еще наши союзники.
Том посмотрел на меня. Он был так потрясен, что прекратил жевать.
— Господи, Джо, не шути такими вещами. Мистер Гувер нипочем...
— Знаю, знаю, — перебил я. Японцы напали на Пирл-Харбор, а Адольф Гитлер был самым опасным человеком в мире, но Гувер славился своим стремлением в первую очередь покончить с коммунистической угрозой. — Кто еще занимает вас в настоящее время? — спросил я.
— Самнер Уэллес, — ответил Том, щурясь на ярком солнце. Мы вновь остановились у светофора. Перед нами с грохотом и звоном прокатил трамвай. Мы находились в нескольких кварталах от дома Диллона, и дорожное движение здесь было очень плотным.
— Самнер Уэллес? — переспросил я, сдвинув шляпу на затылок. Уэллес, заместитель госсекретаря, а также личный друг и советник президента, был знатоком политики латиноамериканских стран, и на нем держалась вся разведывательная деятельность в этом регионе. Не менее десятка раз его имя упоминалось в колумбийском посольстве в связи с критическими ситуациями, которые затрагивали меня лично. Ходили слухи, будто бы его сняли с поста в посольстве Штатов в Колумбии задолго до моего прибытия туда, но причин не знал никто.
— Стало быть, Уэллес — красный? — спросил я.
Том покачал головой.
— Нет. «Голубой».
— Что ты имеешь в виду?
Том повернулся ко мне, и на его лице появилась знакомая ухмылка.
— Ты слышал, что я сказал, Джо. Он — «голубой». Педик.
Гомик.
Я молча ждал.
— Это началось два года назад, в сентябре сорокового, в специальном поезде президента, возвращавшегося из Алабамы с похорон спикера Бэнкхеда. — Том повернулся с таким видом, как будто ждал, что я забросаю его расспросами. Я молчал.
Зажегся зеленый свет. Мы продвинулись вперед на несколько ярдов и остановились за колонной грузовиков и легковых машин. Чтобы перекричать гудки и рев моторов. Тому пришлось повысить голос.
— Если не ошибаюсь, Уэллес крепко выпил и позвонил, требуя прислать к нему носильщика... явились сразу несколько... и он разделся перед ними и предложил... ну, ты знаешь эти гомосексуальные штучки. — Том зарделся. Он был крутым парнем, настоящим солдатом, но в душе оставался ревностным католиком.
— Это подтвердилось? — спросил я, размышляя над тем, как отразится на СРС отставка Уэллеса.
— Да, черт возьми! — ответил Том. — Гувер приставил к Уэллесу Эда Тамма, и с тех пор Бюро уже полтора года следит за ним. Старый педераст напивается и катается по паркам, охотясь за мальчиками. Мы располагаем данными внешнего наблюдения, свидетельствами очевидцев, записями телефонных переговоров...
Я потянул шляпу вперед, чтобы прикрыть глаза. По словам людей в посольстве, которым я доверял больше остальных, Самнер Уэллес был самым мозговитым человеком в Госдепе.
— Гувер сообщил об этом президенту? — спросил я.
— Год назад, в минувшем январе, — сказал Том и выплюнул жвачку на мостовую. Машины тронулись с места, и мы свернули направо, на Висконсин-авеню. — Как утверждает Дик Феррис, который занимался этим делом вместе с Таммом, Гувер не предложил никаких рекомендаций... впрочем, у него их и не просили... и президент в сущности никак не отреагировал. Дик говорит, что впоследствии Генеральный прокурор Биддл еще раз пытался привлечь его внимание к данному вопросу, но Рузвельт лишь сказал: «Давайте не будем об этом в служебное время».
— Гомосексуальное домогательство — тяжкое преступление, — заметил я, кивнув.
— Еще бы. Дик говорит, что, по словам Тамма, Гувер особенно подчеркнул это в беседе с президентом и объяснил, что наклонности Уэллеса делают его уязвимым для шантажа.
Президент замял это дело, но ненадолго...
— Почему? — спросил я. Мне на глаза попался квартал, в котором я жил четыре года назад. Дом Диллона находился всего в трех кварталах к западу.
— Теперь Уэллесом занимается Буллит, — ответил Том, поворачивая руль обеими руками.
Уильям Кристиан Буллит. Человек, которому газетчики дали прозвище «Яго». Я не читал Шекспира, но эта аллюзия была мне понятна. У Гувера имелось досье на него, и, выполняя одно из своих заданий в Вашингтоне, я был вынужден ознакомиться с ним. Уильям Кристиан Буллит, близкий друг Рузвельта, был послом, заводившим врагов в каждой стране, куда его назначали, и ловким пройдохой, готовым втереться в печенки к любому нужному ему человеку. Как утверждало досье, он соблазнил наивную мисс Лехенд, секретаршу Рузвельта, боготворившую своего шефа, только чтобы облегчить себе доступ к президенту.
Если Буллит взялся за Самнера Уэллеса, когда-нибудь он доконает его, рассказывая о нем политическим противникам Рузвельта, нашептывая грязные истории журналистам, высказывая свои опасения госсекретарю Корделу Халлу. Буллит погубит Уэллеса не мытьем так катаньем, повергнув при этом в прах латиноамериканское отделение Госдепа, расстроив политику добрососедства, действующую в Южной Америке, и ослабив свою страну в военное время. В результате человек, которого в подпитии охватывает гомосексуальная страсть, будет изгнан с государственной службы, а Уильям Кристиан Буллит наберет очки в непрекращающейся борьбе за власть.
Ох уж этот Вашингтон!
— За кем еще охотится Бюро? — устало спросил я.
Как ни удивительно, напротив дома, в котором жил Диллон, нашлось место для парковки. Том втиснул машину в узкий промежуток и оставил двигатель работать, но затянул стояночный тормоз. Он потер переносицу.
— Нипочем не догадаешься, Джо. Я сам участвую в этом деле. Сегодня вечером мне предстоит работать. Я оставлю тебе ключи... может быть, мы увидимся завтра.
«Скорее всего, завтра меня здесь уже не будет», — подумал я и сказал:
— Отлично.
— Давай, попробуй догадаться. — Диллону явно хотелось затянуть игру.
— За Элеонорой Рузвельт, — сказал я, вздохнув.
Том моргнул.
— Будь я проклят. Ты слышал о расследовании?
— Шутишь? — отозвался я. У Гувера были досье О/К на всех влиятельных людей Вашингтона — вернее, Штатов, — и все знали, что он ненавидит Элеонору, но директор нипочем не осмелился бы преследовать члена семьи нынешнего президента. Он слишком дорожил своей должностью.
Том понял, что я ничего не знаю. Он уверенным жестом сдвинул шляпу на затылок, положил руку на руль и повернулся ко мне лицом.
— Никаких шуток, Джо. Разумеется, мы не следим за миссис Рузвельт лично, однако...
— Кажется, ты меня разыгрываешь.
— Ничуть не бывало, — сказал он, подаваясь ко мне, и я почувствовал запах мяты. — Три последних года старушка сходит с ума по некоему Джо Лашу...
Это имя было знакомо мне, я читал досье на Лаша в связи с деятельностью Конгресса американской молодежи, за которым следил в 1939 году. Я даже лично беседовал с Лашем под видом студента, интересующегося его организацией. Тогда Лаш был секретарем Конгресса — вечный студент, старше меня на десятилетия, но много моложе в душе, мальчишка в мужском теле, разменявший четвертый десяток, но оставшийся наивным зеленым юнцом. Конгресс молодежи объединял любителей словопрений левацкого толка — именно такие организации коммунисты обожают поддерживать материально и наводнять своими агентами — и пользовался особым расположением миссис Рузвельт.
— Они любовники... — продолжал Том.
— Чепуха, — перебил я. — Ей шестьдесят лет.
— Пятьдесят восемь, — поправил Том. — А Лашу тридцать три. У миссис Рузвельт собственная квартира в Нью-Йорке, и она отказалась от спец-охраны.
— Ну и что? — спросил я. — Это доказывает только то, что у нашей престарелой девушки все в порядке с мозгами. Кому захочется, чтобы типы из Казначейства дышали тебе в затылок двадцать четыре часа в сутки &lt;Охраной членов семьи президента США занимается Федеральное Казначейство.&gt;?
Том покачал головой.
— Господин Гувер понимает, что это кое-что значит.
У меня разболелась голова. На мгновение меня вновь одолело желание схватить Тома за галстук и бить мордой о руль до тех пор, пока его задорный веснушчатый нос не превратится в бесформенную окровавленную массу.
— Том, — негромко заговорил я. — Неужели ты хочешь сказать, что мы шпионим за миссис Рузвельт? Вскрываем ее почту?
Диллон опять покачал головой.
— Разумеется, нет, Джо. Но мы фотографируем корреспонденцию Лаша, подслушиваем его телефон и напичкали микрофонами его квартиру. Увидел бы ты письма, которые этот коммунистический прихвостень строчит для Первой Леди, Защитницы ниггеров... занятное чтиво, доложу я тебе.
— Еще бы. — Мысль о том, что и эта милая приветливая пожилая женщина пишет страстные послания мальчишке, повергла меня в уныние.
— Именно этим я займусь сегодня вечером, — продолжал Том, вновь водружая шляпу на место. — Пару недель назад Лашу отправили призывную повестку, и мы передаем его дело КРС.
— Разумно, — ответил я. Армейская контрразведывательная служба, отдел военной разведки, возглавляемый генералом Джоном Бисселем, можно было назвать кучей перепившихся обезьян, да и это прозвучало бы слишком мягко. Кто-нибудь мог бы назвать их бандой оголтелых реакционеров, но только не я. По крайней мере, не сейчас. Я знал наверняка одно — КРС не колеблясь пустила бы ищеек за миссис Рузвельт и обжучила ее квартиру и телефон. Знал я и то, что президент, при всей своей снисходительности к заблудшим овцам, вроде Самнера Уэллеса, сослал бы Бисселя на Тихий океан, как только стало бы известно, что армия следит за его женой.
Том сунул мне ключи.
— Холодное пиво в ящике со льдом, — сказал он. — Прошу прощения, но съестного в доме ни крошки. Мы сможем пообедать вместе завтра, когда я освобожусь.
— Надеюсь, — отозвался я, стискивая ключи в кулаке. — Спасибо тебе, Том. Если мне придется уйти до того, как ты вернешься завтра...
— Положи ключи под коврик, как всегда, — сказал Том.
Он наклонился, протянул ладонь поверх нагретого металла дверцы и пожал мне руку. — Мы еще увидимся, дружище.
Посмотрев вслед «Форду» Тома, влившемуся в поток машин, я торопливо побежал вверх по ступеням. Том Диллон был настоящим агентом ФБР, готовым прийти на помощь, но в общем-то ленивым, согласным жрать дерьмо мистера Гувера и его людей, если мистер Гувер велит жрать дерьмо, безупречно выполняющим приказы, но не склонным напрягать собственные мозги, поборником демократии, ненавидящим ниггеров, шлюх, гомиков и жидов. Вне всяких сомнений, Том усердно тренировался в стрельбе из пистолета в тире подвала Департамента Юстиции на дистанции, установленной для агентов Бюро, и отлично умел обращаться с автоматами, пулеметами и винтовками, а также обладал отменными навыками рукопашного боя. На бумаге он был опытным умелым убийцей. Он сумел бы выжить в трехдневной полевой операции ОРС.
Я поднялся по лестнице. Меня ждала ванная комната с душем, и я выбросил Тома из головы.

Глава 3

Главный вход в здание Департамента юстиции располагался на пересечении Девятой улицы и Пенсильвания-авеню.
По обе стороны перекрестка возвышались классические портики с четырьмя колоннами, которые начинались над окнами второго этажа и протягивались до самой крыши четырьмя этажами выше. Со стороны Пенсильвания-авеню, на пятом этаже слева от колонн, находился единственный в здании балкон — личный балкон господина Гувера. К 1942 году он успел увидеть с этого балкона восемь инаугурационных процессий сменявших друг друга президентов США и нескольких из них, возвращавшихся в гробу.
Разумеется, я знал это здание, но у меня никогда не было там своего стола. Всякий раз, приезжая в округ Колумбия, я получал назначение в районные отделения Бюро либо действовал под прикрытием. Как образцовый агент, я приехал на десять минут раньше назначенного срока, приняв душ, побрившись, напомадив волосы, в чистой рубашке и костюме, в сверкающих башмаках, аккуратно держа шляпу в сухих пальцах.
Здание было огромное, и я знал здесь кое-кого, а они, в свою очередь, — меня, однако никто из этих людей не попался мне по пути, когда я вышел из лифта на пятом этаже и направился в святая святых директора.
Кабинет Гувера находился не в центре здания, скорее — прятался поодаль. Чтобы добраться до него, приходилось идти по длинному коридору, миновать просторный конференц-зал с пепельницами, выстроившимися вдоль полированного стола, и пересечь приемную, в которой затаилась миссис Гэнди, словно знаменитый дракон, охраняющий девственницу из легенды. В 1942 году миссис Гэнди и сама уже была легендой — незаменимый сотрудник господина Гувера, отчасти страж, отчасти нянька, единственное человеческое существо, которому дозволялось просматривать, подшивать, систематизировать и читать личные досье директора. В 1942-м, когда я вошел в приемную, ей было сорок пять лет, но уже тогда в разговорах с друзьями мужского пола и с близкими сотрудниками Гувер называл ее «старой наседкой». В ней и впрямь было что-то от заботливой клуши.
— Специальный агент Лукас? — осведомилась она, когда я встал перед ней навытяжку со шляпой в руках. — Вы явились на пять минут раньше указанного времени.
Я кивнул.
— Присядьте. Директор принимает строго по расписанию.
Слово «директор» прозвучало с заглавной буквы; подавив желание улыбнуться, я послушно сел. Помещение казалось едва ли не неряшливым — два пухлых кресла и пружинный диванчик у стены. Я выбрал диванчик. Я знал, что это единственный уголок конторы директора (я думал о нем без всяких заглавных букв), который когда-либо доведется увидеть большинству агентов; как правило, Гувер встречался с подчиненными низшего ранга в конференц-зале либо здесь, в приемной. Я огляделся в надежде увидеть скальп Джона Диллинжера на одной из полок витрины у дальней стены, но экспонат, который Том Диллон и другие приятели восхищенно описывали мне в мельчайших подробностях, отсутствовал. Там было лишь несколько памятных дощечек и запыленный кубок.
Вероятно, скальп снесли в химчистку.
Ровно в одиннадцать тридцать миссис Гэнди сказала:
— Директор ждет вас, специальный агент Лукас.
Признаюсь, что, когда я входил в двери кабинета, мое сердце билось быстрее обычного.
Как только я вошел внутрь, Гувер вскочил на ноги, обежал стол, пожал мне руку в центре комнаты, жестом предложил сесть в кресло справа от стола и вернулся на свое место. По рассказам других агентов я знал, что такова была непременная процедура, когда кому-нибудь выпадало счастье встретиться с директором в его личном служебном помещении.
— Итак, специальный агент Лукас, — заговорил Гувер, откинувшись на спинку своего трона. Я упомянул о троне с сарказмом, ибо кабинет был оборудован соответствующим образом — стол и кресло стояли на возвышении, кресло директора казалось огромным по сравнению с креслом для посетителей, в котором я сидел, а за его спиной было высокое окно с поднятыми жалюзи, так что, если светило солнце, господин Гувер выглядел туманным силуэтом в ярких лучах. Но сегодня после ясного утра набежали облачка, свет в окне был тусклым, и я без труда различал черты лица директора.
В тот апрельский день 1942 года Эдгару Гуверу было сорок шесть лет, я видел его в первый и последний раз в жизни и смотрел на него оценивающим взглядом, пока он точно так же смотрел на меня. Я имею привычку — вернее сказать, слабость — при встрече с мужчинами судить о них по тому, как сложился бы между нами кулачный бой. С физической точки зрения Гувер не представлял для меня трудностей. Он был невысок для агента — примерно моего роста, как я отметил, пожимая ему руку — и если я принадлежал к легкой полусредней категории, то директор был тяжелее меня по меньше мере на двадцать фунтов. Его рост составлял около пяти футов десяти дюймов, а вес — примерно сто восемьдесят три фунта, намного больше минимальных параметров, которые он установил для сотрудников ФБР. Первым, что бросалось в глаза, была приземистость его фигуры — это впечатление подчеркивал широкий торс Гувера, переходящий в самые коротенькие ноги, какие я когда-либо видел у мужчины. Гувер был хорошо одет, его темный двубортный костюм был безупречно пошит, и он носил шелковый галстук в розовую и бордовую крапинку, который нипочем не отважился бы надеть ни один секретный агент. Я заметил в его нагрудном кармане платок той же расцветки. У Гувера были черные волосы, зачесанные назад с такой тщательностью, что казалось, будто бы его характерный мрачный взгляд вызван тем, что ему на голову натянули слишком тесный парик.
Чаще всего карикатуристы изображали Гувера в виде бульдога — прищуренные либо выпученные глаза, приплюснутый нос, массивная поджатая челюсть, — и я выхватил все эти элементы уже в первую секунду встречи, хотя мне он показался скорее китайским мопсом, чем бульдогом. Гувер двигался быстро — его выход к центру комнаты, рукопожатие и возвращение в свое кресло заняли меньше пятнадцати секунд, — и в этой быстроте угадывалась нервная энергичная целеустремленность. Если бы мне пришлось с ним драться, я бы ударил его в живот, очевидно, самое мягкое место тела, а потом в пах, но ни за что не повернулся бы к нему спиной, после того как он упал. Взгляд Гувера и то, каким образом были сложены его губы, выдавали в нем человека, который попытался бы загрызть тебя насмерть, после того как ты отсек ему руки и ноги.
— Итак, секретный агент Лукас, — повторил он, открывая толстое личное дело — вне всяких сомнений, мое. Если не считать еще нескольких папок и книги в черном кожаном переплете у его левого локтя — мы все знали, что это Библия, подарок матери, — стол Гувера был практически пуст. — Надеюсь, ваша поездка в Вашингтон была приятной?
— Да, сэр.
— Известно ли вам, зачем я вас вызвал, Лукас? — Гувер произносил слова быстро и отрывисто.
— Нет, сэр.
Директор кивнул, но, судя по всему, он не торопился посвящать меня в курс дела. Он листал мое жизнеописание, словно видел его впервые, хотя я ничуть не сомневался, что он тщательно изучил его перед встречей со мной.
— Вы родились в 1912 году, — сказал Гувер. — В... э-ээ... ага. В Браунсвилле, штат Техас.
— Да, сэр. — Гадать о причинах вызова было бессмысленно, и все же по пути из Мексики я потратил некоторое время на размышления. Я не льстил себя надеждой, что меня ждет повышение или награда. От подавляющего большинства четырех тысяч специальных агентов мистера Гувера я отличался в том году лишь тем, что убил двух человек... или трех, если он сочтет нужным прибавить к ним Кривицкого из минувшего года. Во всем ФБР не было человека, который годился на роль убийцы меньше, чем агент по особым поручениям Мелвин Пурвис, получивший награду за то, что застрелил Джона Диллинджера и Красавчика Флойда, и хотя все в Бюро знали, что этих преступников убил не он, было известно также, что Гувер заставил Пурвиса уйти в отставку в 1935-м. Пурвис стал знаменит... более знаменит, чем сам директор, который не убил и не арестовал ни одного человека. Широкая публика должна была связывать с ФБР только одно имя — Эдгар Гувер. Пурвису пришлось уйти. Именно по этой причине я никогда не требовал наград — ни за операцию в Мексике, когда мы выловили последних оставшихся там абверовских агентов, ни за два убийства в темном саманном доме, когда Шиллер и его наемный подручный пытались меня ликвидировать, ни за Кривицкого.
— У вас два брата и сестра, — сказал Гувер.
— Да, сэр.
Он оторвал взгляд от личного дела и посмотрел на меня:
— Для мексиканских католиков семья маловата.
— Мой отец родился в Мексике, а мать была ирландка, — объяснил я. Вполне могло быть и так, что Бюро лишь недавно выяснило национальность моего отца.
— Мексиканец и ирландка, — произнес Гувер. — Просто чудо, что в семье лишь четыре ребенка.
"Чудо, которое называется «эпидемия гриппа и воспаление легких», — подумал я, но ничем не выдал своих мыслей.
Гувер опять смотрел в папку.
— Вас называли дома «Хосе», специальный агент Лукас?
Отец называл меня так. Он получил американское гражданство лишь за год до смерти.
— В моем свидетельстве о рождении указано имя «Джозеф», господин Гувер.
Если меня вызвали в Вашингтон по этой причине, я был во всеоружии. Нельзя сказать, что в Бюро царила дискриминация. В 1942 году у нас служили 5702 чернокожих специальных агента — менее недели назад я видел эти цифры в отчете местного отделения ФБР в Мехико-Сити. 5690 из них поступили к нам в последние полгода, и все они работали водителями, уборщиками, поварами и письмоводителями, которых Гувер не хотел отпускать на военную службу. Он прилагал все силы, чтобы его специальные агенты были избавлены от призыва, однако после Пирл-Харбора дал понять, что любой сотрудник, пожелавший отправиться в армию, может сделать это, но обратная дорога в Бюро будет для него закрыта.
Я знал, что до Пирл-Харбора в ФБР было по меньшей мере пятеро нефов — три шофера Гувера, а также Джон Амос и Сэм Нуазетт. Амос был в преклонных годах. Он являлся слугой, телохранителем и другом Теодора Рузвельта — Рузвельт буквально умер на его руках, — и, когда в 1924 году Гувер возглавил Федеральное бюро расследований, Амос уже получал там жалованье. Однажды я видел старика на стрельбище — ему поручили чистить оружие.
Сэм Нуазетт являл собой более свежий пример того, что и негр способен добиться успеха в наших рядах; он был специальным агентом, состоявшим в личном штате Гувера — я удивился, не встретив его у входа в кабинет директора, — и зачастую служил для нас напоминанием о великодушной политике Бюро по отношению к чернокожим. Когда мне показали статью в журнале «Эбони», которая трубила о тесном сотрудничестве специального агента Нуазетта и господина Гувера, я невольно улыбнулся, прочтя фразу «отношения между этими людьми весьма точно отражают атмосферу расовых отношений, царящую в Бюро». Автор статьи был весьма недалек от истины, хотя и не в том смысле, который вкладывал в свои слова. Нуазетт — «мистер Сэм», как его называл Гувер и все остальные — был личным помощником директора и его мажордомом, которому вменялось в обязанности подать Гуверу сухое полотенце, когда тот выходит из своей персональной ванной, помочь надеть пальто и — самое главное — подшивать досье, к которым Гувер питал ненависть, сравнимую только с его страхом и ненавистью к коммунистам.
«Вас называли дома „Хосе“?» Гувер намекнул мне, что знает... вернее, Бюро знает о том, что, когда я родился, мой отец не имел американского гражданства, и с формальной точки зрения я был отродьем латиноса, «мокрой спины».
Я молча ждал, глядя на коротышку, похожего на мопса.
— В детстве вы немало путешествовали, специальный агент Лукас. Техас, затем Калифорния, Флорида. Потом вернулись в Техас, чтобы учиться в колледже...
— Так точно, сэр.
Гувер все еще смотрел в бумаги.
— Ваш отец умер во Франции. Из-за ранений, полученных на войне?
— От гриппа, — ответил я.
— Но он тогда служил в армии?
— Да, сэр. — «В трудовом батальоне, который должен был вернуться домой позже всех. Тогда-то он и подцепил грипп в самый разгар эпидемии».
— Да, да, — сказал Гувер, не отрывая глаз от папки. — Ваша мать умерла в том же году. — Только теперь он поднял лицо и чуть заметно вскинул брови.
— Воспаление легких, — объяснил я, а про себя сказал:
«Разбитое сердце».
Гувер шелестел страницами.
— Но вас и остальных детей не отдали в сиротский приют.
— Нет, сэр. Мою сестру взяла к себе семья тетки. — «В Мексике», — подумал я, молясь, чтобы в досье не оказалось сведений на этот счет. — Мы с братьями уехали во Флориду, к брату отца. У него был только один сын, который помогал ему ловить рыбу. Я и мои братья рыбачили с ним несколько лет, пока учились в школе, а потом, уже учась в колледже, я приезжал к нему каждое лето.
— Стало быть, вам знакомы острова Карибского бассейна, — сказал Гувер.
— Не то чтобы очень, сэр. Мы ловили рыбу в Заливе. Одно лето я служил на чартерном судне, которое ходило до Майами и далее до Бимини. Но на других островах я не бывал.
— Но вы знаете морское дело. — Выпуклые глаза Гувера непроницаемо уставились на меня. Я терялся в догадках, к чему он клонит.
— Да, сэр. В достаточной мере, чтобы плавать матросом.
Директор вновь посмотрел в бумаги.
— Расскажите мне об инциденте в Веракрусе, специальный агент Лукас, — велел он.
Я понял, что Гувер изучает мой рапорт, напечатанный на десяти страницах через один интервал, вложенный в личное дело.
— Известны ли вам подробности операции вплоть до того момента, когда Шиллер завербовал информатора в мексиканской полиции? — спросил я.
Гувер кивнул. На секунду солнце выглянуло из-за облаков, и его лучи хлынули в окно, создавая эффект, который так любил директор. Больше я не мог видеть глаза Гувера, только силуэт его мясистых плеч на фоне неясных очертаний спинки кресла... и блеск солнца на увлажненных маслом волосах.
— Я должен был встретиться с ними в одиннадцать вечера в доме на улице Симона Боливара и обменять сведения на деньги, — заговорил я. — Мы проделывали это десятки раз.
Я всегда приходил по меньшей мере за тридцать минут до встречи, чтобы осмотреть место. Но в данном случае они явились за полтора часа до назначенного срока, затаились в темноте и ждали, когда я возникну в проеме входной двери. Я заметил их присутствие в самый последний момент.
— Что насторожило вас, специальный агент Лукас? — произнес туманный силуэт голосом Гувера.
— Собака, сэр. Там была рыжая псина, и она лаяла всякий раз, когда я приходил. Как правило, собаки в Мексике добры к чужакам, но эта сука принадлежала крестьянину, который присматривал за домом по поручению Шиллера. Она сидела на цепи в заднем дворике. За двое суток до случившегося крестьянина взяли наши люди, и собака изголодалась.
— Значит, вы услышали ее лай?
— Нет, сэр. В том-то и дело, что не услышал. Думаю, она подняла шум, когда появился Шиллер, и тот велел своему напарнику перерезать ей горло.
Гувер усмехнулся.
— Точь-в-точь как было у Шерлока Холмса. Собака в ночи.
— Прошу прощения, сэр?..
— Вы не читали про Шерлока Холмса, специальный агент Лукас?
— Я не читаю выдуманных книг.
— Выдуманных? Вы имеете в виду романы и повести?
— Да, сэр.
— Хорошо, продолжайте. Что случилось дальше?
Я провел ладонью по полям шляпы, лежавшей у меня на коленях.
— В общем-то, ничего. Вернее, случилось многое, но очень быстро. Я уже стоял в дверях, когда сообразил, что собака не лаяла. Я решил войти. Шиллер и его компаньон не ждали меня так рано и не успели занять выгодную позицию для стрельбы. Я вошел быстро. Они стреляли в меня, но промахнулись в темноте. Я открыл ответный огонь.
Гувер сложил ладони, словно в молитве.
— Баллистическая экспертиза показала, что они вдвоем расстреляли более сорока патронов. Девятимиллиметровых.
Кажется, у них были «люгеры»?
— "Люгер" был у Лопеса, наемника, — ответил я. — Шиллер стрелял из «шмайссера».
— Из пистолета-пулемета, — сказал Гувер. — Должно быть, в маленьком доме выстрелы прозвучали очень громко.
Я кивнул.
— А вы стреляли из девятимиллиметрового «магнума» и выпустили всего четыре пули.
— Да, сэр.
— Два попадания в голову и одно — в верхнюю часть туловища. Лежа ничком. В темноте. В шуме и суматохе.
— Их выдало пламя из стволов, сэр. Я не старался непременно попасть в голову, просто целился во вспышки. Как правило, в темноте люди стреляют чуть выше, чем требуется.
Думаю, Шиллера сбил с толку грохот. Лопес был профессионалом, а Шиллер — простофилей и любителем.
— Теперь этот простофиля мертв.
— Да, сэр.
— Вы по-прежнему носите с собой девятимиллиметровый «магнум», специальный агент Лукас?
— Нет, сэр. Теперь у меня табельный полицейский пистолет.
Гувер перелистнул обратно несколько страниц.
— Кривицкий, — негромко произнес он, словно обращаясь к самому себе.
Я промолчал. Если меня ждали неприятности, то, вероятно, дело именно в том человеке, которого только что назвал Гувер. Он продолжал листать толстую папку.
Генерал Вальтер Григорьевич Кривицкий возглавлял НКВД. советскую разведывательную службу в Западной Европе, вплоть до конца 1937 года, когда он вынырнул из тени в Гааге и попросил убежища на Западе, сообщив репортерам, что «порвал со Сталиным». Ни один человек не мог бы порвать со Сталиным и остаться в живых. Кривицкий пошел по стопам Льва Троцкого, гибель которого в Мехико-сити стала самым ярким подтверждением этому неумолимому правилу.
Абвер, германская военная разведка, заинтересовалась сведениями, которыми располагал Кривицкий. Один из лучших абверовских агентов, Трауготт Андреас Рихард Протце, некогда служивший в «Marine Nachrichtendienst», военно-морской разведке Германии, поручил своим людям завербовать Кривицкого, который полагал, что, находясь у всех на виду в Париже, он может ничего не опасаться. Однако его надежды были напрасны. Теперь, когда за ним охотились убийцы из ГПУ, а вокруг кишели абверовские агенты — один из них вошел в контакт с Кривицким, представившись евреем-беженцем, которого разыскивают как нацисты, так и коммунисты, — жизнь бывшего агента НКВД значительно обесценилась.
Кривицкий переметнулся из Парижа в Штаты, и теперь, кроме ГПУ и Абвера, за этим низкорослым худощавым человеком с косматыми бровями стало гоняться еще и ФБР. И вновь Кривицкий решил, что его лучшей защитой будет жизнь на глазах у широкой общественности. Он написал книгу «Я был сталинским агентом», печатал статьи в «Сэтердей Ивнинг Пост» и даже выступал свидетелем перед Комитетом Диаса по антиамериканской деятельности. При каждом появлении на публике Кривицкий заявлял всем, кто его слушал, что за ним охотятся агенты ГПУ.
Разумеется, за ним следили, и эту охоту возглавлял киллер по кличке Ганс Красный Иуда, который только что приехал из Европы, убив там Игнатия Рейсса, еще одного перебежчика из советских секретных служб и близкого друга Кривицкого.
К тому времени, когда в 1939 году в Европе разразилась война, Кривицкий не мог выйти к газетному киоску на углу за экземпляром «Взгляда», чтобы при этом ему через плечо не заглядывали с полдюжины агентов, американских и зарубежных.
Я должен был выслеживать не Кривицкого — мне пришлось бы стоять в хвосте длинной очереди, — а Ганса Красного Иуду, который разыскивал Кривицкого. Его настоящее имя было доктор Ганс Веземанн; прежде он был марксистом и отличался по-европейски галантными светскими манерами.
Теперь он занимался похищениями и убийствами эмигрантов. Веземанн прибыл в Штаты по паспорту журналиста, и хотя ФБР узнало о его появлении в момент въезда в страну, о нем забыли до тех пор, пока не стало очевидно, что ему нужен бывший советский генерал.
Итак, в сентябре 1939 года меня вызвали в США и подключили к совместной операции ФБР и Британской координационной разведывательной группы (БКРГ), целью которой было обратить ситуацию с Кривицким и Красным Иудой к нашей пользе. Должно быть, Веземанн почувствовал, что его охота за Кривицким стала объектом внимания множества людей, поскольку он обратился к своему шефу Протце за разрешением покинуть Штаты и залечь на дно. Мы узнали об этом лишь впоследствии — британцам удалось разгадать немецкие шифры, и они время от времени скармливали нам крупицы сведений. Протце обсудил возникшее положение с главой Абвера адмиралом Канарисом, и в конце сентября 1939 года Веземанн отправился в Токио на японском судне. Там мы не могли следить за ним, но британской военно-морской разведке и БКРГ это удалось, и они немедленно сообщили нам, что сразу по прибытии в Японию Веземанн получил телеграмму от Протце с приказом возвращаться в Америку.
В этот момент я вступил в игру. Меня вызвали в Вашингтон предыдущей осенью, поскольку мы надеялись, что Веземанн укроется в Мексике, служившей центром большинства операций Абвера в западном полушарии. Однако немецкий агент провел октябрь и ноябрь в Никарагуа, дожидаясь возможности вновь попасть в Штаты. Силы Абвера в этой стране были весьма скромны, и к этому времени Веземанн опасался за свою жизнь не меньше Кривицкого. Как-то вечером на него напали три головореза, и от серьезных травм его спасло только вмешательство разжалованного моряка торгового флота США, заброшенного на чужбину. Он влез в драку и сумел разогнать убийц, отделавшись сломанным носом и ножевым ранением между ребер. Этих трех громил наняли БКРГ и ОРС — столь велика была их уверенность в моем рукопашном искусстве. Три недоумка едва не угробили меня.
У меня было простое, но надежное прикрытие. Я действовал под видом недалекого, но крепкого матроса, бывшего боксера, которого списали на берег за нападение на боцмана.
Он умудрился потерять все свои документы и американский паспорт, его разыскивала полиция Манагуа, и он был готов на все, лишь бы вырваться из этой дыры и вернуться домой. Следующие два месяца, выполняя поручения Веземанна, я и впрямь делал «все, что угодно» — в том числе работал посыльным у разрозненной группы абверовцев в Панаме, два года наблюдавших за каналом, и однажды вновь защитил Веземанна, на сей раз от настоящего нападения советского агента, — прежде чем мой подопечный начал доверять мне и свободно говорить в моем присутствии. Будучи в преклонных летах и страдая мозговым расстройством, «старина Джо» едва говорил по-английски, зато специальный агент Лукас без труда понимал немецкий, испанский и португальский, которыми пользовалась группа.
В декабре 1940 года Веземанну дали «добро» на переброску в Америку, и я был единственным помощником на жалованье, которого он взял с собой. Благодаря любезности Абвера я обзавелся поддельным паспортом взамен «утерянного».
Я заметил, что Гувер листает последние страницы моего рапорта под грифом «О/К». Именно он в начале 1940 года учредил ОРС, Особую разведывательную службу — независимое подразделение ФБР для тесного сотрудничества с БКРГ при осуществлении контрразведывательных мероприятий в Латинской Америке. Однако организация работы ОРС напоминала скорее принципы деятельности британской разведки, нежели процедуры, принятые в ФБР, и я ничуть не сомневался, что это весьма тревожило Гувера. К примеру, агенты Бюро обязаны находиться на связи круглосуточно, и для Тома Диллона было бы немыслимо потерять контакт со своим руководством более чем на час-другой. Работая с Веземанном в Никарагуа, Нью-Йорке и Вашингтоне, я порой неделями не общался с начальством и контролерами. Таковы реалии глубоко законспирированной контрразведки.
Как бы то ни было, я встретил новый, 1940 год в Нью-Йорке вместе с Веземанном и еще тремя абверовскими агентами.
Славный доктор и его друзья посетили с полдюжины самых роскошных ночных клубов Нью-Йорка — от серьезных шпионов вряд ли можно ожидать подобной опрометчивости, — а старина Джо торчал в тени у машины, прислушиваясь к радостным воплям, доносившимся со стороны Таймс-сквер и надеясь, что его задница не успеет превратиться в ледышку к тому времени, когда четверо веселящихся фрицев решат, что им пора на боковую. Злополучный Вальтер Кривицкий уже стал досадной помехой не только для НКВД и Сталина, но также и для Абвера и ФБР. Перепуганный генерал выболтал все известные ему сведения пятилетней давности о советской шпионской сети в Европе и надеялся сохранить себе жизнь, выложив данные о германской разведке, борьбу с которой он некогда возглавлял. Убийцы ГНУ по-прежнему охотились за ним, и Канарис через Протце передал Веземанну, что отныне Кривицкого не требуется похищать или допрашивать, а только ликвидировать.
Веземанн поручил это задание самому доверенному, наивному, тупому и безжалостному из своих наемников. Он поручил его мне.
В конце января Кривицкий покинул Нью-Йорк и ударился в бега. Я проследовал за генералом до Виргинии, где вошел с ним в контакт, представившись агентом ФБР и ОРС, который сможет защитить его от Абвера и ГПУ. Мы вместе вернулись в Вашингтон, округ Колумбия, и воскресным вечером 9 февраля 1941 года он зарегистрировался в отеле «Бельвью» неподалеку от Юнион-Стейшн. Вечер был холодный. Я отправился в ближайшую забегаловку и принес бутерброды в белой промасленной бумаге и стаканчики с прогорклым кофе. Мы вместе закусили бутербродами в его номере на пятом этаже.
На следующее утро горничная обнаружила в постели труп Кривицкого; рядом с его ладонью лежал чужой пистолет. Дверь номера оказалась заперта, а пожарной лестницы у окна не было.
Детективы вашингтонской полиции решили, что Кривицкий покончил жизнь самоубийством.
Доктор Ганс Веземанн был верен своему слову; он говорил, что вывезет меня из страны, и выполнил это обещание.
Поездом, машиной и пешком я добрался до Мексики, где должен был явиться к некому Францу Шиллеру и ждать дальнейших приказов. Я так и сделал. На протяжении десяти следующих месяцев, при поддержке БКРГ и местного отделения ФБР, мы выявили пятьдесят восемь абверовских агентов, практически полностью уничтожив разведывательную сеть немцев в Мексике...
Гувер оторвал взгляд от папки.
— Кривицкий, — повторил он, посмотрев на меня. Солнце вновь скрылось за облаками, и теперь я мог видеть темные глаза директора, буравящие меня. В рапорте было написано, как я трое суток уговаривал Кривицкого и наконец убедил его в безнадежности положения. Пистолет, найденный в его постели, разумеется, принадлежал мне. Я читал в темных глазах Гувера вопрос: «Не вы ли убили его, Лукас? Или попросту дали ему заряженный пистолет, не зная, выстрелит ли он в себя или в вас, и сидели в номере, пока он вышибал себе мозги?»
Молчание затянулось. Директор откашлялся и перевернул несколько страниц в папке.
— Вы проходили подготовку в Лагере "X".
— Да, — ответил я, хотя это был не вопрос, а утверждение.
— Что вы о нем думаете?
Лагерем "X" назывался британский центр секретных операций в Канаде, в предместьях Ошавы, на северном берегу озера Онтарио, неподалеку от Торонто. Его название напоминало мне дешевые кино-сериалы, однако там велась чертовски серьезная работа: обучение британских диверсантов и контрразведчиков, которым предстояло действовать по всему миру, а также агентов ФБР, для которых жестокое, кровавое ремесло шпионажа было внове. Все сотрудники ОРС прошли первоначальную подготовку в Лагере "X". Основной курс включал в себя слежку за корреспонденцией — перехват, копирование и возвращение ее в обычные почтовые каналы, — а также искусство тайного наблюдения: визуального, фотографического, электронного; кроме этого, нас учили убивать голыми руками, знакомили со сложными шифровальными системами, экзотическим оружием, радиотехникой и многим другим.
— Я получил там прекрасную подготовку.
— Лучше, чем в Квантико &lt;Квантико — основной учебный центр ФБР.&gt;?
— Там все было иначе.
— Вы знакомы со Стефенсоном, — сказал Гувер.
— Встречался с ним несколько раз, сэр. — Уильям Стефенсон, канадский миллионер, руководил всеми операциями Британской координационной разведывательной группы.
В 1940 году Уинстон Черчилль лично направил его в США с двумя заданиями: официально он должен был организовать масштабные операции MI6 для выслеживания в Штатах абверовских агентов, а вторая, секретная, задача состояла в том, чтобы любой ценой втянуть Америку в войну.
Эти замыслы меня не интересовали. Одной из моих целей в Лагере "X" было наблюдение за британцами, чем я и занимался — мне довелось сфотографировать не только секретную переписку Черчилля и Стефенсона, но и планы центра по внедрению диверсантов в Чехословакию в 1942 году для ликвидации шефа Гестапо Рейнхарда Гейдриха.
— Опишите его, — велел Гувер.
— Уильяма Стефенсона? — тупо переспросил я. Мне было известно, что Гувер знаком со Стефенсоном и работал с ним, когда канадец впервые появился в США. Гувер похвалялся, что именно он придумал название БКРГ.
— Опишите его, — повторил директор.
— Приятной внешности, — заговорил я. — Невысок ростом, в весе пера. Носит костюмы-тройки «Севиль Роу». Спокойный, но очень уверенный в себе. Никогда не позволяет себя фотографировать. К тридцатилетнему возрасту стал мультимиллионером... изобрел какой-то способ передачи изображений по радио. Специальной разведывательной подготовки не проходил, но обладает прирожденным талантом в этой области.
— Вы боксировали с ним в Лагере "X", — сказал Гувер, вновь заглянув в папку.
— Да, сэр.
— Кто кого?..
— Мы ограничились всего двумя раундами спарринга, сэр. Формально никто из нас не победил, поскольку...
— Но как вы сами считаете — кто сильнее?
— У меня длиннее руки и больше вес. Однако Стефенсон боксировал лучше. Если бы кто-нибудь вел счет, он бы выиграл оба раунда по очкам. Он без труда держал мои удары, оставаясь на ногах, и предпочитал ближний бой. Можно сказать, он победил.
Гувер усмехнулся.
— Считаете ли вы его хорошим руководителем контрразведки?
«Лучшим в мире», — подумал я и сказал:
— Да, сэр.
— Известны ли вам имена кого-нибудь из американских знаменитостей, которых он завербовал?
— Да, сэр, — ответил я. — Эррол Флинн, Грета Гарбо, Марлен Дитрих... писатель Рекс Стаут... Если ему требуется пустить тот или иной слух, он пользуется услугами Уолтера Уинчелла и Уолтера Липпмана. На него работает несколько тысяч человек, среди них — около трехсот американцев-любителей, вроде тех, которых я назвал.
— Эррол Флинн, — пробормотал Гувер, качая головой. — Вы ходите в кино, Лукас?
— Изредка, сэр.
Гувер вновь криво ухмыльнулся.
— Значит, вы готовы поверить в выдуманную историю, когда ее показывают на экране, но отвергаете, если она напечатана на бумаге?
Я не знал, что сказать, и промолчал.
Гувер откинулся на спинку кресла и закрыл толстую папку.
— Специальный агент Лукас, у меня для вас задание на Кубе. Вы вылетаете туда завтра утром.
— Да, сэр, — отозвался я. Куба? Что стряслось на Кубе?
Я знал, что ФБР держит там своих людей, как и повсюду в Западном полушарии, но вряд ли их больше двадцати человек.
Я вспомнил, что резидентом Бюро на острове был Реймонд Ледди, атташе гаванского посольства. Но больше об операциях ФБР на Кубе я ничего не знал и сомневался, что Абвер ведет там сколько-нибудь активную деятельность.
— Знаете ли вы писателя по имени Эрнест Хемингуэй? — спросил Гувер, облокотившись о кресло правой рукой. Он так крепко стиснул челюсти, что мне почудился скрип зубов.
— Только по статьям в газетах, — ответил я. — Если не ошибаюсь, он — прославленный охотник-любитель. Делает большие деньги. Водит дружбу с Марлен Дитрих. Его книги экранизируются. По-моему, он живет в Ки-Уэст.
— Жил раньше, — поправил меня Гувер. — Несколько лет назад он перебрался на Кубу и годами находится там безвыездно. Сейчас он со своей третьей женой живет неподалеку от Гаваны.
Я ждал.
Гувер вздохнул, протянул руку, коснулся Библии, лежавшей на его столе, и опять вздохнул.
— Хемингуэй — лжец и выдумщик, специальный агент Лукас. Лжец, хвастун и, возможно, коммунист.
— В каком смысле — лжец? — спросил я, гадая, почему это так волнует Бюро.
Гувер вновь улыбнулся. Уголки его губ чуть раздвинулись, на мгновение показав мелкие белые зубы.
— Минуту спустя вы увидите его досье, — сказал он. — Впрочем, могу привести один пример. Во время войны Хемингуэй водил в Италии санитарный фургон. Рядом с ним взорвалась мина, и его доставили в госпиталь со шрапнельными ранами. Год спустя Хемингуэй заявил репортерам, что его вдобавок настигла очередь, выпущенная из крупнокалиберного пулемета — одна из пуль задела коленную чашечку, — и после этого он протащил раненого итальянского солдата сто пятьдесят шагов до командного поста и только там потерял сознание.
Мне оставалось лишь кивнуть. Если Хемингуэй и впрямь сказал такое, значит, он действительно лжец. Ранение в колено — самое болезненное из всех, какие только можно себе представить. Если в коленную чашечку Хемингуэя угодила шрапнель и он смог пройти несколько шагов, не говоря ужо том, чтобы тащить раненого, то он — чертовски крепкий сукин сын. Однако пулеметные пули — это массивные стремительные дьяволы, назначение которых — разрывать кости и мышцы и убивать дух. Если писатель утверждал, будто бы ему в колено и ногу попала очередь и он еще нес кого-то сто пятьдесят шагов, то он, несомненно, лжец. Но что из того?
Казалось, Гувер прочел мои мысли, хотя я был уверен, что на моем лице отражалось только вежливое внимание.
— Хемингуэй хочет организовать на Кубе группу по борьбе со шпионажем, — сказал директор. — В понедельник он говорил об этом в посольстве с Эллисом Бриггсом и Бобом Джойсом, а в пятницу его принял посол Спруилл Браден, и Хемингуэй официально предложил ему свой план.
Я кивнул. Сегодня была среда. Я получил телеграмму Гувера в четверг.
— Полагаю, вы знакомы с послом Браденом, — сказал Гувер.
— Да, сэр. — Я работал с Браденом в прошлом году, когда он действовал в Колумбии; теперь он был послом США на Кубе.
— Вы хотите что-то спросить? — произнес Гувер.
— Да, сэр. Почему гражданскому лицу... писателю было позволено отнимать время у посла, предлагая идиотскую мысль об учреждении самодеятельной шпионской сети-?
Гувер потер подбородок.
— У Хемингуэя на острове множество друзей, — сказал он. — Многие из них — ветераны Гражданской войны в Испании. Хемингуэй утверждает, что в 1937 году он организовал в Мадриде группу для выполнения секретных операций...
— Это правда, сэр?
Гувер моргнул, словно изумляясь тому, что его перебили, открыл было рот и, прежде чем заговорить, покачал головой.
— Нет. Хемингуэй действительно был в Испании, но только как корреспондент. По всей видимости, разведывательная сеть — плод его фантазии, хотя он поддерживал там контакт с многими агентами коммунистов. Коммунисты бессовестно использовали его, чтобы передавать свои сообщения... а он был только рад помочь им. Все это есть в досье, которое я дам вам сегодня для ознакомления. — Гувер склонился над столом и вновь сцепил пальцы. — Специальный агент Лукас, вы будете осуществлять связь с Хемингуэем и его полоумной шайкой. Вы будете действовать под прикрытием. К Хемингуэю вас прикомандирует посольство, а не ФБР.
— Кого же я в таком случае буду там представлять, сэр?
— Браден сообщит Хемингуэю, что ваше участие — непременное условие, при котором посольство одобрит его замысел. Вас представят как оперативника ОРС, специалиста по контрразведке.
Я невольно улыбнулся. Гувер сказал, что я буду действовать под чужой маской, но это было мое истинное лицо.
— А если Хемингуэй догадается, что ОРС — это ФБР?
Директор покачал массивной головой, и на его напомаженных волосах сверкнули отблески солнца.
— Вряд ли он знаком хотя бы с азами шпионажа и контрразведки, а уж тем более — с подробностями организационной структуры. Вдобавок Браден заверит Хемингуэя, что вы будете получать приказы только от него — то есть от Хемингуэя — и что вы не станете связываться ни с посольством, ни с курьерами без его разрешения.
— Перед кем же я буду отчитываться на самом деле, сэр?
— В Гаване вас найдет наш человек, — ответил Гувер. — Мы будем действовать, минуя посольство и местное отделение ФБР. В сущности, между вами и мной будет только один курьер. Инструкцию по осуществлению связи вы получите у мисс Гэнди.
Выражение моего лица не изменилось, но я был потрясен.
Неужели это задание настолько важно, что меня и директора будет разделять одно-единственное звено? Гувер обожал созданную им систему и ненавидел людей, стремившихся ее обойти. К чему такое грубое нарушение субординации?
Я плотнее сжал губы, дожидаясь продолжения.
— Для вас забронирован билет на утренний рейс до Гаваны с пересадкой в Майами, — сказал директор. — Завтра вы ненадолго встретитесь со своим связником, а в пятницу будете присутствовать на совещании в посольстве, в ходе которого Хемингуэй изложит свой план. План получит одобрение. Хемингуэю дадут возможность осуществить свою глупую затею.
— Да, сэр, — отозвался я. Вероятно, в этом и состояло наказание, которого я ожидал — бросить меня в непривычные условия, заставить играть в глупые игры, пока у меня не истощится терпение и я не подам в отставку или не попрошусь в армию.
— Известно ли вам, какое название для своей организации Хемингуэй предложил Бобу Джойсу и Эллису Бриггсу? — натянутым тоном осведомился Гувер.
— Нет, сэр.
— "Преступная лавочка".
Я лишь покачал головой.
— Теперь слушайте приказ. — Гувер подался ко мне еще ближе. — Вы должны заручиться доверием Хемингуэя и докладывать мне, кто этот человек. Кто он и что он. Приложите все свои силы и умение и выясните, что стоит за его бредовыми идеями. Мне необходимо знать, что им движет и чего он на самом деле хочет.
Я молча кивнул.
— И держите меня в курсе относительно деятельности его дурацкой шайки на Кубе, Лукас. Докладывайте подробно и ежедневно. Если потребуется, с картами и иллюстрациями.
Казалось, директор почти закончил, но я чувствовал, что это еще не все.
— Этот человек сует свой нос в район, где возможно проведение ответственных операций по обеспечению национальной безопасности, — заговорил наконец Гувер, откидываясь на спинку кресла. Из-за окна, у которого он сидел, послышался звук грома. — Хемингуэй может только помешать нам, — продолжал директор. — Ваша задача — ставить нас в известность о его поступках, с тем чтобы мы могли нейтрализовать ущерб от деятельности любительской группы, которую он намерен создать. И прекратить эту деятельность, если мы сочтем это необходимым. Но до поступления соответствующего приказа вы будете играть при Хемингуэе роль советника, помощника, благосклонного наблюдателя и солдата.
Я в последний раз кивнул и поднял с колен шляпу.
— Сегодня вы изучите официально-конфиденциальное досье на Хемингуэя, полагаясь при этом исключительно на свою память, — добавил директор.
Он мог бы и не говорить этого. Ни один документ под грифом «О/К» не покидал здания ФБР.
— Мисс Гэнди выдаст вам досье на два часа, — сказал Гувер, — и найдет для вас место, где вы сможете прочесть его без помех. Если не ошибаюсь, кабинет моего заместителя Толсона сегодня свободен. Папка объемистая, но двух часов вам хватит, если вы достаточно быстро читаете. — Директор поднялся на ноги.
Я последовал его примеру.
Мы не стали вновь обмениваться рукопожатием. Гувер обогнул свой стол с той же энергичной стремительностью, с которой приветствовал меня, но на сей раз он подошел к двери, распахнул ее и велел мисс Гэнди приготовить досье.
При этом он одной рукой придерживал дверную ручку, а другой поправил носовой платок в нагрудном кармане.
Я вышел в дверь, поворачиваясь на ходу, чтобы не оказаться спиной к директору.
— Специальный агент Лукас, — заговорил он, и мисс Гэнди застыла поодаль в почтительном ожидании.
— Слушаю, сэр.
— Хемингуэй — лжец и хвастун, но, говорят, он обладает своеобразным грубоватым обаянием. Не поддайтесь ему и не забудьте, на кого вы работаете и что должны сделать.
— Да, сэр... я хотел сказать, ни в коем случае, сэр.
Гувер кивнул и захлопнул дверь. Больше я с ним не встречался.
Вслед за мисс Гэнди я прошел в кабинет Толсона.

Глава 4

В самолете Вашингтон — Майами было людно и шумно, зато после пересадки до Гаваны я летел практически в пустом салоне. Прежде чем ко мне подсел Иен Флеминг, у меня было несколько минут поразмыслить об Эдгаре Гувере и Эрнесте Хемингуэе.
Мисс Гэнди задержалась вместе со мной в кабинете заместителя директора ровно настолько, чтобы убедиться, что я сел в кресло для посетителей, а не в личное кресло господина Толсона, после чего едва ли не на цыпочках удалилась, беззвучно притворив за собой дверь. Несколько секунд я осматривал кабинет — обычную комнату вашингтонского бюрократа: по стенам висели снимки хозяина, пожимающего руки всем подряд — от Франклина Делано Рузвельта до совсем еще юной Ширли Темпл, множество фотографий дипломов, врученных ему Гувером, и даже одна фотография встревоженного Толсона, стоящего за массивной кинокамерой в Голливуде, где он, вероятно, присутствовал в качестве консультанта на съемках какой-нибудь художественной либо документальной ленты, курируемой ФБР. Кабинет Гувера был весьма примечательным исключением из традиции развешивать снимки на стенах; я заметил, что там было лишь одно фото — официальный портрет Харлана Фиска Стоуна, бывшего Генерального прокурора, который рекомендовал Гувера на должность директора Бюро в 1924 году.
В кабинете заместителя директора не было снимка, на котором Клайд Толсон и Эдгар Гувер держались бы за руки или целовались.
В 30-е годы ходили слухи, сплетни, даже появилось несколько грязных статеек — одну из них тиснул в «Кольерсе» некий Рей Такер, — утверждавших, будто бы Гувер — «голубой» и с ближайшим соратником Клайдом Толсоном его связывают интересные отношения. Все, кто знал директора многие годы — и я в том числе, — понимали, что это полная чушь.
Эдгар Гувер был маменькиным сынком, он жил с матерью вплоть до ее смерти, когда самому ему исполнилось сорок два, а их обоих, Гувера и Толсона, считали застенчивыми, нелюдимыми во внерабочее время людьми, и за несколько минут, проведенных в обществе директора, я ощутил в его поведении корректность учителя пресвитерианской воскресной школы, начисто отвергавшую любые намеки на постыдную тайную жизнь, которую ему приписывали.
Мои природные склонности и подготовка, полученная в ОРС, теоретически должны были сделать меня специалистом по оценке людей, способным втереться в доверие к предполагаемому законспирированному агенту и разглядеть истинное лицо под тщательно продуманной маской. Однако было бы смешно полагать, что короткое пребывание рядом с директором и еще более короткое — в кабинете Толсона могут что-либо сказать мне об этих людях. Тем не менее впоследствии я никогда не задумывался об отношениях, связывающих директора с его заместителем.
Закончив любоваться стенами кабинета Толсона, я раскрыл досье Хемингуэя и приступил к чтению. Гувер выдал мне папку на два часа. Она не была уж очень толстой, но обычному человеку потребовалось бы все отведенное время, чтобы изучить напечатанные через один интервал рапорты агентов и газетные вырезки. Мне хватило двадцати минут, чтобы прочесть их и выучить назубок.
В 1942 году мне еще не встречалась фраза «фотографическая память», но я знал, что обладаю этой способностью. Это не был приобретенный навык, я ему не учился, однако с детства умел безукоризненно запоминать страницы текста и сложные изображения и в полном смысле этого слова «воочию» видел их, извлекая из памяти. Вероятно, это была одна из причин моей неприязни к выдуманным романам и повестям — помнить тома лжи, слово за словом, картинку за картинкой, было бы для меня непосильной ношей.
Досье Эрнеста Хемингуэя было не слишком увлекательным чтивом. Его открывала стандартная биографическая справка, и, как подсказывал мне опыт, в ней наверняка содержались фактические ошибки. Эрнест Миллер Хемингуэй родился в Оук-Парк, штат Иллинойс, 21 июля 1899 года — тогда это был самостоятельный населенный пункт в предместьях Чикаго. Указывалось, что он был вторым из шести детей в семье, но имена братьев и сестер не приводились. Отец: Кларенс Эдмондс Хемингуэй, по профессии врач. Мать в девичестве — Грейс Хилл.
Сведения о юности Хемингуэя ограничивались тем, что он окончил школу в Оук-Парке, некоторое время работал в «Канзас-Сити Стар» и пытался попасть в армию в течение Великой войны. В досье был вложен отказ по причине дефекта зрения. Внизу этой страницы чьей-то рукой — очевидно, сотрудника Бюро — было приписано: «Вступил в Красный Крест, водил санитарную машину в Италии, ранен осколками мины у Фоссалита ди Пьяве в июле 1918 года».
Справку завершали данные о семейном положении:
«В 1920 г, вступил в брак с Хедли Ричардсон, развелся в 1927 г.; в 1927 г, вступил в брак с Полин Пфейфер, развелся в 1940 г.; в 1940 г, вступил в брак с Мартой Геллхорн...»
В разделе «профессия/занятия» справка была лаконична:
"В качестве источника средств к существованию Хемингуэй указывает литературный труд; он является автором таких романов, как «И восходит солнце», «Прощай, оружие», «Иметь и не иметь» и «Великий Гэтсби».
По всей видимости, Бюро всерьез заинтересовалось писателем в 1935 году, когда он опубликовал в левацком журнале «Новые массы» статью «Кто убил ветеранов?» В статье из 2800 слов — она была подшита к досье — Хемингуэй рассказывает о последствиях урагана, пронесшегося над Флорида-Кис в День труда 1935 года. Это была самая сильная буря столетия, и она унесла множество человеческих жизней, в том числе около тысячи сотрудников Федерального агентства по борьбе с безработицей, в большинстве своем — ветеранов, проживавших во временных поселениях на островах. Судя по всему, писатель одним из первых добрался до района бедствия на шлюпке и едва ли не с наслаждением описывает трупы двух женщин, «обнаженные, заброшенные водой на деревья, разбухшие и воняющие, с мухами между ног». Однако в основном статья посвящена критике вашингтонских политиков и бюрократов, которые послали людей в столь опасное место и не сумели спасти их, когда разразилась буря.
«Состоятельные люди, яхтсмены и любители рыбной ловли, вроде Гувера и президента Рузвельта, — писал Хемингуэй, — избегают приближаться к островам Флорида-Кис в штормовую погоду, чтобы не подвергать опасности себя и свои суда — их личную собственность. Однако ветераны, особенно те, кто вынужден трудиться в поте лица, — не собственность. Это всего лишь человеческие существа, неудачники, которым нечего терять, кроме своей жизни». Хемингуэй бросает бюрократам обвинение в непредумышленном убийстве.
В досье имелись и рапорты агентов, но это были копии с донесений, в основном американских или коммунистических агентов — среди них были и американские коммунисты, — принимавших участие в Гражданской войне в Испании. Хемингуэй упоминался в них лишь мельком. В 1937 году интеллектуалы левого толка слетались к Мадриду, словно мухи на кучу навоза, и попытка подать участие Хемингуэя в этой войне как нечто из ряда вон выходящее показалась мне наивной. Основным источником материала для Хемингуэя в отеле «Гайлорд» был Михаил Кольцов, молодой корреспондент «Правды» и «Известий», и американец, казалось, принимал все, что ему скармливали коммунисты, за чистую монету.
Гораздо больше рапортов с тревогой сообщали о причастности Хемингуэя к пропагандистской ленте «Испанская земля» — он писал об этом фильме и выступал на коммунистических митингах по сбору денежных средств, — но я не усмотрел в этом признаков подрывной деятельности. После пика Депрессии две трети голливудских звезд и девяносто процентов интеллигенции Нью-Йорка боролись за звание марксистов; в сущности, Хемингуэй примкнул к этому движению одним из последних.
Самые свежие донесения сообщали о контактах Хемингуэя с коммунистами и левацки настроенными американцами. Среди них был рапорт агента ФБР, следившего за писателем в прошлом месяце в Мехико-Сити. Хемингуэй и его жена нанесли визит американскому миллионеру в его мексиканском летнем доме. Агенты, подобные Тому Диллону, называли его «одним из множества богачей, оболваненных коммунистами». Я знал миллионера, о котором шла речь, и сам наблюдал за ним два года назад, но в совершенно иной связи.
Его никто не оболванивал, просто он был чересчур впечатлительным человеком, разбогатевшим во время Депрессии, разорившей миллионы людей, и до сих пор искал способ искупить свои грехи.
Последним документом в досье была записка.
КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
ОТ АГЕНТА ФБР Р. Г. ЛЕДДИ, ГАВАНА, КУБА
ДЛЯ ДИРЕКТОРА ФБР ЭДГАРА ГУВЕРА, ДЕПАРТАМЕНТ ЮСТИЦИИ, ВАШИНГТОН, ОКРУГ КОЛУМБИЯ
15 АПРЕЛЯ 1942 г.
«В начале 40-х Бюро подверглось нападкам в связи с арестами в Детройте лиц, обвиненных в том, что они нарушали нейтралитет, участвуя в вербовке солдат для Республиканской армии Испании. Господин Хемингуэй был в числе тех, кто подписал декларацию с уничтожающей критикой в адрес Бюро, в связи с вышеупомянутым делом. На матче хай-алай господин Хемингуэй представил меня своему другу как сотрудника Гестапо. Я выразил свое неудовлетворение по этому поводу, и он тут же поправил себя, сказав, что я — один из консулов США...»
Я громко рассмеялся. Документ описывал предложения Хемингуэя об организации контрразведывательной группы, недавно сделанные им Роберту Джойсу, первому секретарю посольства, но Ледди вновь и вновь упоминал об оскорблении, которое ему нанесли во время игры в хай-алай. Разумеется, ФБР было ничем иным, как американским гестапо, и этот намек довел Реймонда Ледди до белого каления, хотя он и скрывал свою ярость за уклончивыми двусмысленными фразами, типичными для официальной переписки ФБР.
Я покачал головой, вообразив, как прозвучали слова писателя на фоне зрительского рева и выкриков букмекеров. Господин Гувер был прав. Если я не буду осторожен, то и впрямь начну симпатизировать Хемингуэю.
— Джозеф? Джозеф, старина! То-то я гляжу — знакомый затылок. Как поживаешь, приятель?
Я сразу узнал этот голос — отрывистый и вместе с тем протяжный оксфордский выговор и занудный тон человека, склонного к ироничности.
— Здравствуйте, коммандер Флеминг, — сказал я, поднимая взгляд на его худощавую фигуру.
— Ян, дружище. Если помнишь, в лагере мы перешли на «ты».
— Ян, — сказал я. Флеминг выглядел точно так же, как во время нашей последней встречи более года назад; высокий, подтянутый, с длинным носом, чувственными губами и завитком волос на бледном лбу. Невзирая на время года и жару, на нем был традиционный твидовый британский костюм, который казался дорогим и хорошо сшитым, но скроенным на человека двадцатью фунтами тяжелее. Флеминг курил сигарету в мундштуке, и то, как он стискивал мундштук в зубах либо размахивал им, подчеркивая свои слова, наводило меня на мысль о том, что он подражает манерам Рузвельта. Я лишь надеялся, что он не сядет рядом со мной в кресло у прохода.
— Позволишь к тебе присоединиться, Джозеф?
— Разумеется. — Я отвернулся от иллюминатора, в котором зелень прибрежного мелководья сменялась синевой глубин Залива, и бросил взгляд через плечо. Четыре ряда кресел за нашими спинами были свободны; самолет шел практически пустым. Наш разговор никто не мог подслушать из-за гула двигателей и пропеллеров.
— Забавно, что мы встретились здесь. Куда ты направляешься?
— Это рейс до Кубы, Ян. А ты куда летишь?
Он стряхнул пепел в проход и взмахнул мундштуком:
— Возвращаюсь домой через Бермуды. Решил выкроить немного времени для чтения.
Куба была так же далека от его пути, как если бы он летел через Бермуды в нью-йоркскую контору БКРГ, но его слова о чтении были мне понятны. Одним из самых крупных успехов Британской координационной группы безопасности за последние три года была организация огромного перлюстрационного пункта на Бермудах. Вся переписка между Южной Америкой и Европой, включая дипломатическую почту всех посольств, шла через эти острова. Уильям Стефенсон открыл на Бермудах пункт перехвата, где корреспонденцию вскрывали, фотографировали либо копировали, после чего ее обрабатывала большая группа шифровальщиков, а иногда, прежде чем отправить в Берлин, Рим, Мадрид или Бухарест, в нее вносились изменения.
Меня лишь удивило, почему Флеминг говорит об этом едва ли не открытым текстом.
— Кстати, Джозеф, — произнес британец, — на прошлой неделе я виделся с Уильямом, и он просил передать тебе привет, если наши дороги пересекутся. По-моему, ты был его любимчиком, старина. Самым лучшим, умным и все такое прочее.
Жаль только, что не все ваши парни отличаются такой сообразительностью Я познакомился с Яном Флемингом в канадском Лагере "X". Нас представил друг другу Уильям Стефенсон. Флеминг был еще одним из тех одаренных любителей, которых британцы — особенно Черчилль — предпочитали упорным и методичным, но медлительным профессионалам. Флеминга «открыл» не Черчилль, а адмирал Джон Годфри, глава английской морской разведки, коллега и противник Канариса, руководителя германского Абвера. Как мне рассказывали, в 39-м, когда разразилась война, Флемингу исполнился тридцать один год, и он был лондонским хлыщом, тяготившимся своей работой в семейной брокерской конторе. Также он слыл одним из тех вечных юнцов, которые ищут развлечений на горнолыжных склонах, за рулем скоростных автомобилей и в постелях прекрасных дам. Вероятно, адмирал Годфри увидел в этом денди творческую жилку, потому что он присвоил молодому брокеру звание морского офицера и назначил его своим личным помощником по особым поручениям, после чего отпустил в свободный поиск с заданием генерировать идеи.
Некоторые идеи Флеминга открыто обсуждались в Лагере "X". Воплощением одной из них стала штурмовая группа номер 30 — отряд из бродяг и преступников, которых готовили для совершения поистине невероятных операций в германском тылу. Группа Флеминга, заброшенная во Францию после того, как страну захватили фашисты, похищала целые корабли с самой современной военной техникой. Ходили слухи, что Флеминг нанимал швейцарских астрологов, дабы убедить крайне суеверного Рудольфа Гесса, будто бы лучшее, что он может сделать для своего фюрера, — это заключить мир между Германией и Англией. В результате Гесс совершил свой безумный перелет в одиночку до британских островов, был сбит над Шотландией и навсегда заключен в тюрьму, где он выдал службам MI5 и MI6 множество сведений о внутреннем мире германской иерархии.
— Главная трудность с теми парнями, которых Эдгар присылал в лагерь после тебя, старина, — продолжал тянуть Флеминг, называя «Эдгаром» директора ФБР, — заключается в том, что их отправляют в поле с единственным напутствием — «пойти и посмотреть». Все парни Эдгара отлично умеют смотреть, но лишь немногие из них способны «видеть».
Я скептически кивнул, хотя был готов согласиться с мнением Флеминга и Стефенсона о способностях сотрудников ФБР к разведывательной деятельности. Невзирая на утверждения Гувера о том, что мы — следственная служба, а не силовая, Бюро в сущности оставалось полицейской организацией.
ФБР арестовывало шпионов — Гувер даже хотел арестовать Стефенсона, когда выяснилось, что именно он распорядился ликвидировать нацистского агента в Нью-Йорке. Этот агент передавал сведения о маршрутах конвоев, на нем лежала вина за гибель тысяч тонн грузов союзников, и тем не менее директор не желал нарушать законы США. Если не считать нескольких сотрудников ОРС, никто в Бюро не мыслил категориями разведки и не был склонен следить за шпионами, перевербовывать или ликвидировать их, вместо того чтобы просто арестовывать.
— И уж если речь зашла о способности видеть, — продолжал Флеминг, — то я вижу, что этот ваш писатель, который обретается в Гаване, может попасть в сферу наших профессиональных интересов.
Я уверен, что мое лицо осталось бесстрастным, хотя в глубине души был искренне изумлен. С тех пор, когда Хемингуэй впервые обратился со своим предложением в гаванское посольство, прошло... сколько? Неделя?
— Вот как? — произнес я.
Флеминг вынул мундштук изо рта и бросил мне кривую ухмылку.
— Ах да, я и забыл, старина. Если не ошибаюсь, мы говорили об этом в Канаде. Ты ведь не читаешь беллетристику?
— Я покачал головой. Зачем, черт возьми, он столь откровенно выведывает мои намерения? Почему Стефенсона и БКРГ так интересует бессмысленное задание, которое мне поручили?
— Джозеф, — голос Флеминга зазвучал тише, серьезнее, почти без этого раздражающего меня акцента, — ты помнишь наш разговор об излюбленном приеме Желтого адмирала, который он использует против своих конкурентов?
— Смутно. — Да, я помнил эту беседу. Флеминг, Стефенсон и еще несколько человек говорили в лагере о потрясающей способности Канариса — именно его называли Желтым адмиралом — столкнуть лбами соперничающие с ним разведывательные службы, в данном случае — М15 и М16, английские органы внутренней и, соответственно, внешней разведки.
— Впрочем, неважно, — сказал Флеминг, стряхивая пепел. — Недавно мне в голову пришла интересная мысль. Хочешь, я расскажу тебе одну историю, Джозеф?
— С удовольствием послушаю, — ответил я. Флеминг начинал свою шпионскую карьеру как любитель, но он был отнюдь не дурак — по крайней мере в том, что касалось разведки, — и теперь, после трех лет войны, он стал настоящим специалистом своего дела. Я ничуть не сомневался, что история, которую он вознамерился мне рассказать, и была истинной причиной его «случайной» встречи со мной на борту самолета до Кубы.
— В августе прошлого года, — заговорил Флеминг, — я оказался в Лиссабоне. Ты бывал в Португалии, Джозеф?
Я покачал головой, уверенный в том, что ему известно, что я никогда не покидал Западное полушарие.
— Интересный город. Особенно сейчас, во время войны, если ты понимаешь, что я имею в виду. Как бы то ни было, в ту пору там находился югослав по фамилии Попов. Я несколько раз столкнулся с ним нос к носу. Тебе что-нибудь говорит эта фамилия, старина?
Я сделал вид, будто напрягаю память, и вновь покачал головой. Должно быть, «история» Флеминга имеет огромную важность, если он решился упоминать настоящие имена в присутствии посторонних. Даже в практически пустом салоне, наполненном гулом моторов и винтов, я чувствовал себя так, словно мы занимаемся чем-то едва ли не постыдным.
— Совсем ничего, Джозеф?
— К сожалению, — ответил я.
Душан Попов родился в Югославии, но был заслан Абвером в Англию и действовал там в условиях глубокой конспирации. Практически сразу после заброски Попов начал работать на Англию как двойной агент. К тому времени, о котором говорил Флеминг — в августе прошлого, 1941 года, — Попов передавал Германии правдивые и ложные сведения уже в течение трех лет.
— Но и это тоже несущественно, — продолжал Флеминг. — Ты мог и не знать Попова. Так вот, возвращаясь к моей истории — я никогда не был хорошим рассказчиком, старина, и тебе придется потерпеть, — в Лиссабоне этот Попов, известный под кличкой «Трехколесный велосипед», получил от своих работодателей на континенте шестьдесят тысяч долларов для расчетов со своими людьми. В приступе щедрости он решил подарить эти деньги нашей конторе.
Я слушал нудный голос Флеминга, попутно переводя его слова. Ходили слухи, что именно Флеминг дал Попову кличку Трехколесный велосипед за то, что он, будучи поклонником женской красоты, практически никогда не ложился в постель один и предпочитал делать это в компании сразу двух дам.
«Работодателем с континента» был Абвер, полагавший, что Попов и поныне руководит шпионской сетью в Британии.
Шестьдесят тысяч долларов, которые ему передали в Лиссабоне, предназначались для его мифических информаторов.
«Подарить деньги нашей конторе» означало, что Попов собирался отдать наличность службе М16.
— Неужели? — скучающим тоном отозвался я, сунув в рот палочку жевательной резинки. Предполагалось, что салон герметизирован, однако каждая перемена высоты полета нещадно терзала мои уши.
— Именно так, — сказал Флеминг. — Беда в том, что, прежде чем отдать деньги, нашему приятелю Велосипеду пришлось задержаться в Португалии. Наши коллеги из «пятерки» и «шестерки» оказались в хвосте очереди желающих развлекать бедолагу, и в итоге именно мне выпало пасти его вплоть до возвращения домой.
Перевод: службы М15 и М16 ввязались в юридическую схватку из-за того, кто должен наблюдать за Поповым и проследить, чтобы деньги были доставлены по адресу. Флеминг, работавший в более или менее юридически нейтральной военно-морской разведке, получил задание надзирать за двойным агентом в течение нескольких дней августа, пока у Попова не появится возможность выехать в Англию и привезти деньги.
— Все ясно, — сказал я. — Некто загреб в Лиссабоне кучу деньжищ и решил передать их Англии в качестве благотворительного дара. Надеюсь, тебе доставило удовольствие показать ему Португалию?
— Не я, а он показывал мне Португалию. Вслед за ним я добрался до Эстроли. Слышал о таком?
— Нет, — честно ответил я.
— Это маленький симпатичный курортный городок на португальском побережье, — объяснил Флеминг. — Приличные пляжи и роскошные казино. А уж Велосипед знал толк в игорных домах.
Я сдержал улыбку. Попов славился своим азартом. Получив деньги от Абвера, он посулил их службе MI6 и поставил на кон.
— Он выиграл? — Я не забывал об осторожности, но рассказ начинал увлекать меня.
— В общем-то, да, — ответил Флеминг, вставляя новую сигарету в длинный черный мундштук. — Я просидел там ночь напролет, наблюдая, как Попов обирает до нитки бедного литовского графа, которого он невзлюбил. В один момент наш трехколесный приятель выложил на стол пятьдесят тысяч наличными... несчастный литовец не смог поддержать ставку и был вынужден с позором удалиться. Это зрелище показалось мне довольно поучительным.
Я не сомневался в этом. Флеминг всегда ценил отвагу превыше большинства иных добродетелей.
— Какова же мораль? — спросил я. Звук двигателей изменился. Мы начали снижение перед посадкой на Кубе.
Флеминг пожал плечами.
— По-моему, никакой морали тут нет, дружище. Я провел восхитительную ночь в Эстроли за счет своей конторы. Но порой результат бывает не столь удачным.
— Да?
— Ты знаком с еще одним Уильямом, по фамилии Донован? — спросил Флеминг.
— Нет, — ответил я. — Мы никогда не встречались. — Он говорил об Уильяме Доноване по прозвищу «Дикий буйвол», главе одной из американских организаций по борьбе со шпионажем, Координационной службе контрразведки (КСК) и самом грозном сопернике Гувера. Донован был любимчиком Франклина Делано Рузвельта — именно с ним президент совещался в ночь трагедии Пирл-Харбора — и тяготел к образу действий Уильяма Стефенсона и Яна Флеминга, экстравагантному, дерзкому, чуть безумному, в противоположность бюрократической методичности, которой придерживалось ФБР и его директор. Я знал, что Стефенсон и БКРГ все более сближались с Донованом и КСК, в то время как Гувер постепенно терял интерес к сотрудничеству с британцами.
— Тебе стоило бы познакомиться с ним, Джозеф, — сказал Флеминг. — Я знаю, что тебе нравился Уильям С. Уильям Д. понравился бы тебе по тем же причинам.
— Имеет ли этот Уильям Д. какое-либо отношение к твоей истории, Ян?
— В общем-то, да, — сказал Флеминг, глядя поверх моего плеча на зеленый остров, который, казалось, поднимался навстречу нам. — Тебе ведь известно о... э-ээ... неодобрительном отношении Эдгара к методам Уильяма, старина?
Я пожал плечами. Вероятно, я знал о ненависти Гувера к Доновану больше, чем сам Флеминг. Одной из наиболее успешных операций КСК за последние полгода было тайное проникновение в вашингтонские посольства — как вражеские, так и союзные — и похищение их кодовых книг. В ближайшие недели Донован собирался вломиться в испанское посольство, коды которого оказались бы настоящим сокровищем для американской разведки, поскольку фашистская Испания регулярно отправляла шпионские донесения в Берлин.
От своих источников в ОРС я знал, что Гувер намерен объявиться там в ночь операции с полицией, сиренами и проблесковыми маячками и арестовать агентов КСК в момент проникновения в испанское посольство. Юридические соображения вновь заставляли Гувера поступиться национальными интересами.
— Главное в том, — продолжал Флеминг, — что вскоре после замечательной ночи в Эстроли в августе прошлого года наш приятель Велосипед, по-видимому, посетил Соединенные Штаты.
Я знал, что это действительно так. В прочитанных мной донесениях указывалось, что 12 августа 1941 года Душан Попов прибыл из Лиссабона в США на «летучей лодке» «Боинг-314», которую называли «Клипером Пан-Америкэн». В Америку Попова направил Канарис, поставив ему задачу организовать там шпионскую сеть наподобие той, которая «успешно действовала» в Англии. Шесть дней спустя, 18 августа, Попов встретился с заместителем директора ФБР Перси Фоксуортом по прозвищу «Бад». По сообщению Фоксуорта, Попов показал ему 58 тысяч долларов в мелких купюрах, полученные от Абвера в Лиссабоне, и еще 12 тысяч, которые, по словам Попова, он выиграл в казино. Попов готовился сыграть с американской разведкой в ту же игру, которую столь удачно провел в Британии.
В докладе упоминалось о «многообещающей информации», которую выдал Попов, но подробности не приводились, что, на мой взгляд, было весьма необычно для Бюро.
От друзей в ОРС и в вашингтонском отделении ФБР я узнал, что Уильям Донован и другие горячие головы из КСК потребовали, чтобы им предоставили возможность встретиться с Поповым и ознакомиться с переданной им информацией.
Донован послал к Гуверу сына Рузвельта Джимми в надежде вытрясти из директора Бюро сколько-нибудь достоверные данные. Гувер держался вежливо, но сведениями не поделился. Их утаили даже от собственной контрразведывательной службы ФБР.
Ян Флеминг внимательно наблюдал за мной. Он медленно кивнул, подался ко мне и зашептал, перекрывая усиливающийся рев моторов:
— Попов привез с собой вопросник, Джозеф. Это был жест помощи Желтого адмирала своим желтолицым союзникам...
Я перевел это так: Канарис и Абвер прислали с Поповым список вопросов для абверовских оперативников в Америке — вопросов, ответы на которые должны были помочь японцам. Такие случаи бывали, хотя и редко. В ту пору до нападения на Пирл-Харбор оставалось четыре месяца.
— Он был снят на микропленку, — шептал Флеминг. — Парни Эдгара... ваши ребята, Джозеф... закончили перевод 17 сентября. Хочешь увидеть вопросник, дружище?
Я посмотрел ему в глаза.
— Надеюсь, ты понимаешь, что я обязан доложить о нашем разговоре до последнего слова, Ян.
— Совершенно верно, приятель. — Взгляд Флеминга был холоден и невозмутим. — Ты сделаешь то, что тебе повелевает долг. Так ты хочешь увидеть вопросник?
Я промолчал.
Флеминг достал из кармана пиджака два сложенных листа бумаги и протянул их мне. Я прикрыл их от стюардессы, которая прошла мимо, возвещая, что мы вот-вот приземлимся в аэропорту Хосе Марти, и предлагая пассажирам пристегнуть ремни. Если кто-нибудь из нас не умеет, она к нашим услугам.
Флеминг отделался от нее шуткой, и я заглянул в листки.
Увеличенные фотокопии микропленки. Оригинал был на немецком. На второй странице был перевод. Я выбрал первоначальный вариант. Для оказания помощи японским союзникам Попову предписывалось добыть в августе 1941 года следующие сведения:
1. Точный план государственной судоверфи, мастерских, энергетических и нефтеналивных установок, план сухого дока номер 1, а также нового сухого дока, строящегося в порту Пирл-Харбор, Гавайи.
2. План береговых сооружений и причалов для подводных лодок.
3. Местонахождение эскадры минных тральщиков, темпы работ по разминированию у входа в порт, а также у восточной и юго-восточной плотин.
4. Промеры глубин и количество якорных стоянок.
5. Существует ли в Пирл-Харборе плавучий док и планируется ли доставка туда подобного дока?
Отдельное задание — доложить о противоторпедных сетях, недавно взятых на вооружение американским и британским флотами. Какой процент торговых и военных судов уже оборудованы ими?
Я поднял взгляд на Флеминга и протянул ему листки с таким видом, словно они обрызганы кислотой. Нацистские агенты собирали информацию о Пирл-Харборе еще в августе 1941 года, хотя и не для себя, а для японцев. Я не был уверен, что этот вопросник помог бы нам предвидеть нападение, но точно знал, что летом и осенью прошлого года у Билла Донована в КРС работала большая группа аналитиков, пытаясь разгадать планы японцев — головоломку, решение которой прозвучало на весь мир 7 декабря. Быть может, микропленка оказалась бы тем самым кусочком, которого не хватало аналитикам, если бы Гувер ее не утаил?
Я не знал этого наверняка, но понимал, что вопросник, копию которого Флеминг держал в руках, — не подделка; я увидел на ней знакомые подписи и печати ФБР. В период истерии и потоков обвинений, захлестнувших страну в конце зимы после событий в Пирл-Харборе, она могла стоить Гуверу должности.
Я во все глаза смотрел на Флеминга. Вплотную приблизившись к разогретой земле, самолет качнулся и вздрогнул, готовясь соприкоснуться с посадочной полосой. В маленьком иллюминаторе противоположного борта я видел зеленые холмы, пальмы и синий океан, но мой взгляд был прикован к британцу.
— Зачем ты рассказал мне все это, Ян?
Флеминг вынул окурок из мундштука и медленно, аккуратно вложил длинную трубочку в тот же карман, куда спрятал фотокопии.
— Я лишь хотел продемонстрировать, что может произойти, когда одно из агентств... скажем так, чересчур озабочено своим престижем и забывает делиться с другими важной информацией.
Я продолжал таращить на него глаза, не понимая, какое отношение все это имеет ко мне.
Флеминг положил длинные пальцы на мой рукав.
— Джозеф, если ты направляешься в Гавану в какой-либо связи с этим вашим писателем и его забавами, то не приходилось ли тебе задуматься, почему Гувер выбрал именно тебя?
— Не понимаю, о чем ты, — ответил я.
— О да, конечно, — сказал Флеминг. — Разумеется. Но ты обладаешь уникальной способностью, которая может пригодиться в этом деле. Умение и опыт, которые, по мнению Эдгара, могут оказаться самыми ценными, если, к примеру, этот писатель сунет нос куда не следует. Умение и опыт, которые выделяют тебя из числа остальных работников Эдгара.
Я покачал головой. Теперь я и впрямь не понимал, к чему он клонит. Самолет коснулся земли. Завизжали шины, взревели винты. В салон хлынул воздух.
Сквозь шум я услышал негромкий, едва уловимый голос Флеминга:
— Ты убивал людей, Джозеф. И делал это по приказу.

Глава 5

Мы встретились утром в пятницу в американском посольстве в комфортабельном кабинете Спруилла Брадена.
Я приехал заранее и обсудил положение с послом, который помнил меня по Колумбии, где я осуществлял взаимодействие Госдепартамента и ОРС; он знал, что меня следует представить Хемингуэю именно в этом качестве. После нашего разговора с Браденом с глазу на глаз появились Роберт Джойс и Эллис Бриггз. Джойс был одним из первых секретарей посольства — учтивый, хорошо одетый мужчина с крепким рукопожатием и мягким голосом. Бриггз, до назначения Брадена, занимал должность посла, однако не выказывал недовольства по поводу понижения в ранге, и атмосфера в кабинете была теплой и сердечной. Пробило десять утра — срок аудиенции Хемингуэя у посла. Прошло еще десять минут. Хемингуэя все еще не было.
Мы втроем болтали о пустяках. Бриггз и Джойс, по всей видимости, приняли на веру мою легенду, согласно которой я был сотрудником Государственного департамента, прикомандированным к ОРС. Вероятно, мое имя попадалось им в депешах из Колумбии и Мексики, а в сообщениях такого рода моя настоящая должность упоминалась крайне неопределенно.
Разговор зашел о запаздывающем писателе, и Бриггз рассказал об их общем с Хемингуэем увлечении стрельбой по тарелкам и живым голубям — они занимались ею как в местных клубах, так и в походах неподалеку от Сиенфуэгоса. Чтобы вспомнить, где находится Сиенфуэгос, мне пришлось мысленно обратиться к карте Кубы, которую я держал в голове; я словно воочию увидел нужное место, когда Бриггз, продолжая рассказ, упомянул об охоте за ягуарами в провинции Пинар дель Рио. Сиенфуэгос был бухтой, портом, городом и провинцией на южном берегу острова.
Пока Бриггз рассказывал о стрелковом искусстве Хемингуэя, я тайком бросил взгляд на часы. Двадцать минут одиннадцатого. Терпеливость Брадена изумляла меня. Большинство послов, которых я знал, отменили бы встречу, если бы человек, просивший о ней, так сильно опоздал.
Дверь рывком распахнулась, и в кабинет вошел Эрнест Хемингуэй, ступая энергичным пружинящим шагом, будто боксер, выходящий к центру ринга. На фоне нашего приглушенного разговора его звучный голос показался очень громким.
— Спруилл... господин посол... примите мои извинения.
Мне чертовски жаль. В проклятом «Линкольне» кончился бензин, и мне пришлось ехать аж до университета в поисках открытой заправки. Боб... извини, я опоздал. Эллис... — Хемингуэй пожал руку послу, приблизился к Джойсу и стиснул обеими ладонями его пальцы, потом быстро повернулся к Бриггсу и хлопнул его по спине, не выпуская руку первого секретаря. Наконец Хемингуэй, улыбаясь, вопросительно посмотрел на меня.
— Эрнест, — заговорил Браден, — это Джо Лукас. В Госдепе решили, что Джо может оказаться полезен в твоей «Преступной лавочке».
— Рад познакомиться с вами, Джо, — сказал писатель. Он пожал мне руку с силой, но не стараясь расплющить пальцы.
Его глаза сияли, он искренне улыбался, но на короткое мгновение в его взгляде мелькнуло беспокойство — вероятно, он пытался понять, что на самом деле может сулить мое присутствие.
Браден жестом предложил нам садиться.
Я быстро оценил физические данные Хемингуэя. Это был крупный человек, ростом чуть больше шести футов и весом около ста девяносто пяти фунтов, и эта масса в основном располагалась в верхней части его тела. Мы трое были в костюмах, а Хемингуэй носил грязноватые холщовые штаны, старые мокасины и легкую хлопчатобумажную рубашку, которую местные жители называют «гайаберра» — «рубаха навыпуск».
У Хемингуэя были массивные квадратные плечи, которые делали его еще крупнее, и длинные мускулистые руки. Я заметил, что левая рука писателя чуть вывернута в локте, и его пересекает неровный шрам. У Хемингуэя были выпуклая грудь и намечающееся брюшко, но из-за мешковатой рубахи его бедра казались очень узкими; он словно целиком состоял из мощного торса.
Как только он уселся и посмотрел на меня, я увидел, что у него прямые темные волосы — коричневые, почти черные, — а в густых, аккуратно подстриженных усах нет ни одного седого волоска. У него были карие глаза и яркий румянец — хотя он и загорел от долгого пребывания под карибским солнцем, на его лице проступала краска возбуждения, а от уголков глаз разбегались крохотные светлые морщинки. Улыбаясь, он показывал белые зубы, а на обеих щеках появлялись ямочки.
У него была массивная нижняя челюсть, но еще не заплывшая жиром, как это бывает в зрелом возрасте. У меня создалось впечатление, что при желании он способен вскружить голову любой женщине.
Как всегда, я невольно попытался представить, кто из нас взял бы верх в боксерском поединке. Хемингуэй перемещался по комнате, двигаясь, как заправский боец, и, даже замирая в неподвижности, сохранял напряженную позу. Разговаривая, он чуть покачивал головой из стороны в сторону, и это движение продолжалось и тогда, когда он слушал, тем самым создавая у собеседника впечатление подчеркнутого внимания к его словам. Когда они с Браденом обменивались любезностями, я отметил, что, невзирая на долгие годы пребывания за границей и в Канаде, Хемингуэй сохранил акцент, типичный для жителей Среднего запада. В его речи слышался чуть заметный дефект — вместо "л" и "р" он произносил "в".
Хемингуэй был более высок, массивен и мускулист, чем я, однако небольшой животик под рубахой свидетельствовал о том, что он находится не в лучшей спортивной форме. Поврежденная левая рука — вероятно, это была старая рана, поскольку он не пытался беречь руку или устраивать ее поудобнее — вряд ли была способна нанести сильный прямой удар, и это давало сопернику возможность уклоняться, смещаясь влево.
Я вспомнил, что в свое время Хемингуэя не взяли в армию из-за плохого зрения. Несмотря на длинные руки, он, вероятно, предпочитал действовать в ближнем бою, входить с противником в клинч и наносить короткие мощные удары, пока хватает дыхания. В схватке с Хемингуэем следовало постоянно заставлять его двигаться, а самому держаться слева, перемещаясь из стороны в сторону, чтобы ни на мгновение не оказаться для него неподвижной целью, а потом, измотав его, сократить дистанцию и нанести серию ударов по животу и ребрам...
Я заставил себя отвлечься от мыслей о боксе. Боб Джойс и Эллис Бриггз смеялись над замечанием Хемингуэя, который шутливо упрекнул Брадена в том, что сотрудники посольства постоянно проигрывают пари на матчах хай-алай. Я улыбнулся. Хемингуэй излучал веселье и жизнерадостность. Его присутствие ощущалось буквально физически — этого не могли передать никакие досье и фотографии. Он был одним из тех редких людей, которые становятся центром внимания в любой компании.
— Ну хорошо, Эрнест, — произнес посол, как только утих смех. — Теперь поговорим о твоей «Преступной лавочке».
— Я изменил название, — сказал Хемингуэй.
— Прошу прощения?..
Писатель просиял.
— Я решил назвать свое предприятие «Хитрым делом».
«Преступная лавочка» звучит глуповато.
Браден улыбнулся и бросил взгляд на бумаги, лежавшие на его столе.
— Очень хорошо, пусть будет «Хитрое дело». — Он посмотрел на Бриггза и Джойса. — Эллис и Боб ознакомили меня с твоими первоначальными предложениями, но, может быть, ты объяснишь все подробнее?
— С удовольствием. — Хемингуэй встал и заговорил, двигаясь легким шагом и покачивая головой. Чтобы подчеркнуть свои слова, он делал короткие скупые жесты мощными грубоватыми ладонями. — Господин посол, Куба находится в девяноста милях от берегов США, и здесь быстро увеличивается число людей, сочувствующих нацистам. Паспортного контроля на острове практически не существует. У ФБР здесь есть свои люди, но их слишком мало, им не поставлены конкретные задачи, и они выделяются из толпы, словно уличные торговцы во время карнавального шествия. Мы с Бобом рассчитали, что только в Гаване живут более трех тысяч сторонников фашизма, и многие из них имеют возможность помогать немецким агентам проникать на остров и скрываться здесь.
Хемингуэй мягкой поступью приблизился ко мне на расстояние шага и повернул обратно. Руки и голова писателя находились в непрерывном движении, но не до такой степени, чтобы отвлекать внимание от его слов. Он не спускал темных глаз с посла.
— Черт возьми, Спруилл, большинство испаноязычных общин острова откровенно настроены против Штатов. Их убогие газетенки ликуют всякий раз, когда войска Оси добиваются успеха. Ты уже прочел сегодняшние выпуски центральной прессы Кубы?
— "Diario de la Marina"? — отозвался Браден. — Просмотрел мельком. Ее отношение к Америке никак не назовешь уж очень дружелюбным.
— Ее редактор, он же и владелец, плясал бы от радости на улицах, если бы немцы захватили Нью-Йорк, — сказал Хемингуэй. Он вытянул вперед мозолистую ладонь. — Я знаю, что на это можно было бы не обращать внимания, если бы в Карибском бассейне не шныряли стаи немецких субмарин.
Но ситуация именно такова. Танкеры союзников тонут едва ли не каждый день. Черт возьми, в море уже нельзя забросить крючок на марлина, не попав при этом в рубку подводной лодки! — Хемингуэй улыбнулся.
Посол потер пальцами щеки.
— И что же твоя «Преступная лавочка»... или «Хитрое дело»... называй, как хочешь... намерено противопоставить подлодкам, Эрнест?
Хемингуэй пожал плечами.
— Я не склонен преувеличивать свои возможности, Спруилл, но у меня есть яхта «Пилар», тридцативосьмифутовая красотка с дизельной тягой. Я приобрел ее в тридцать четвертом. Два двигателя, основной и вспомогательный. Если у нас появится информация о немецких субмаринах, я мог бы выходить в море и проверять ее. У меня отличный экипаж.
— Эрнест, — вмешался Боб Джойс. — Расскажи послу о разведывательной сети, которую ты организовал в Испании.
Хемингуэй вновь пожал плечами, как бы из скромности.
Я знал из досье, что, когда Хемингуэй говорит о подобных вещах, ни о какой скромности не может быть и речи.
— Ничего особенного, Спруилл. В тридцать седьмом я был в Мадриде и помог наладить работу частной разведывательной организации. Около двадцати агентов, действовавших на постоянной основе, и примерно вдвое больше людей, поставлявших информацию от случая к случаю. Нам удалось добыть кое-какие полезные сведения. Да, все это были любители, но если бы нас разоблачили, немедленно расстреляли бы.
Я заметил, что при этих словах голос Хемингуэя стал более пронзительным и отрывистым. Возможно, так случалось всякий раз, когда он лгал.
Браден слушал, кивая.
— С кем ты намерен работать на Кубе, Эрнест? Эллис говорил о каком-то священнике.
Хемингуэй вновь просиял.
— Дон Андрее Унтзайн. Мой добрый друг. Когда-нибудь он станет епископом. Он служил в испанской правительственной армии пулеметчиком. Дону Андресу нет никакой разницы, пристрелить ли нациста или отпустить ему грехи. Пожалуй, при случае он сделает и то и другое.
Я старался ничем не выразить своих чувств, хотя в это мгновение Хемингуэй стоял ко мне спиной. Выдавать имена своих агентов в разговоре с посторонними, даже если тебя об этом не просят — верх глупости и непрофессионализма.
Посол Браден, казалось, был одновременно изумлен и доволен.
— Кто еще?
Хемингуэй широко развел руками.
— У меня на Кубе десятки надежных людей, Спруилл.
Сотни. Официанты, шлюхи, газетчики, игроки хай-алай, рыбаки, которые еженедельно встречаются с немецкими подлодками, испанские аристократы, которые были бы счастливы разогнать свору мерзавцев, вынудивших их эмигрировать... все они будут рады принять участие в игре и дать отпор нацистским крысам, которые хлынули на берег, словно устричная икра.
Посол сцепил пальцы:
, — Сколько это нам будет стоить?
Хемингуэй улыбнулся:
— Ни гроша, господин посол. Это будет самая дешевая контрразведывательная организация, которой когда-либо располагали Штаты. Я возьму на себя все расходы. Вероятно, нам потребуется ручное оружие и другие мелочи... может быть, радиостанции или оборудование для «Пилар», если мы воспользуемся ею... но все остальное будет делаться на добровольной основе либо оплачиваться из моего кармана.
Браден выпятил губы и постучал кончиками пальцев по столу.
Хемингуэй налег на стол посла. Я увидел шрам на его левом локте и обратил внимание на то, какие мощные и волосатые у него предплечья. Мне было трудно поверить, что это руки автора романов.
— Господин посол, — негромко заговорил Хемингуэй, — я верю в свой замысел. Это серьезный план. Я не только готов нести основное бремя расходов, но и отказался от приглашения в Голливуд, чтобы писать там сценарий этого дурацкого кино-сериала «Марш времен» о «Летучих тиграх» в Бирме. Две недели работы, сто пятьдесят тысяч долларов. Но я сказал им «нет», поскольку считаю, что «Хитрое дело» намного важнее.
Браден посмотрел снизу вверх на нависшего над ним гиганта.
— Понимаю, Эрнест, — мягким голосом произнес он. — Мы тоже считаем, что это важное дело. Чтобы получить разрешение, я должен переговорить с кубинским премьер-министром, но это чистая формальность. Госдепартамент и ФБР уже одобрили твой план.
Хемингуэй кивнул, улыбнулся и сел в свое кресло.
— Отлично, — сказал он. — Отлично.
— Но есть два условия, — произнес Браден, вновь заглядывая в бумаги на своем столе, как будто эти условия были напечатаны там.
— Как скажете, — отозвался Хемингуэй, удобно откидываясь на спинку кресла.
— Во-первых, — заговорил Браден, — ты будешь посылать мне донесения. Они могут быть короткими, но должны поступать еженедельно. Боб и Эллис устроят так, чтобы ты встречался с ними с глазу на глаз... так, чтобы вас никто не видел.
— В моем кабинете на четвертом этаже есть запасной выход, Эрнест. Ты можешь входить через магазин на углу, и никто не будет знать, что ты находишься в посольстве.
— Прекрасно, — ответил Хемингуэй. — Можно считать, что мы уладили это.
Браден кивнул.
— Во-вторых, — негромко сказал он, — тебе придется взять в свою команду господина Лукаса.
— Вот как? — Все еще улыбаясь, Хемингуэй посмотрел на меня ледяным пронизывающим взглядом. — Это еще зачем?
— Джо консультирует Госдепартамент по вопросам контрразведки, — объяснил Браден. — Он прекрасный практический работник. Я встречался с ним в Колумбии, Эрнест. Он был очень полезен там.
Хемингуэй продолжал буравить меня взглядом.
— И чем же он может оказаться полезен «здесь», Спруилл? — Не дождавшись ответа посла, Хемингуэй обратился ко мне:
— Вам знакома Куба, господин Лукас?
— Нет, — ответил я.
— Бывали здесь когда-нибудь?
— Ни разу.
— Habia usted espanol &lt;Говорите по-испански?&gt;?
— Si, — ответил я. — Un poco &lt;Да, немного.&gt;.
— Un poco, — с легким презрением повторил Хемингуэй. — Вы носите с собой пистолет, господин Лукас?
— Нет.
— Знаете, как из него стрелять?
— Теоретически, — сказал я и пожал плечами. Мне не хотелось продолжать это собеседование при приеме на работу.
Видимо, посол разделял мои чувства, потому что он сказал:
— Это второе и последнее условие, Эрнест. В Госдепе настаивают на нем. Им нужен связной.
— Связной, — произнес Хемингуэй, смакуя слово, будто какое-нибудь французское ругательство. — И перед кем ты будешь отчитываться, Джо?.. Я могу называть тебя по имени?
Я улыбнулся.
— Только перед вами. По крайней мере до завершения операции. Потом я составлю рапорт для начальства.
— Рапорт, — повторил писатель, посерьезнев.
— Да, рапорт, — сказал я.
Хемингуэй потер нижнюю губу костяшкой пальца.
— Значит, ты никому не будешь докладывать, пока мы работаем вместе?
Я покачал головой.
— Это входит в твои обязанности, Эрнест, — сказал Браден. — Ты будешь иметь дело с Бобом и Эллисом... либо связываться непосредственно со мной, если того потребуют обстоятельства. Джо Лукас будет твоим заместителем... впрочем, можешь распоряжаться им по своему усмотрению.
Хемингуэй рывком поднялся на ноги и подошел ко мне.
Нависнув надо мной, он потребовал:
— Покажи мне свои руки, Джо.
Я протянул руки.
Хемингуэй повернул их к себе ладонями, потом тыльной стороной.
— Ты занимался настоящим делом, Джо. Не просто отстукивал на машинке доклады. Вот эти пятна, наверное, старые ожоги?
Я кивнул.
— Умеешь ходить на малых судах?
— Довольно неплохо, — ответил я.
Хемингуэй выпустил мои руки и повернулся к послу.
— Так и быть, — сказал он. — Я принимаю ваши условия и нового члена команды. Когда я могу начать свое «Хитрое дело», Спруилл?
— Может быть, завтра?
Хемингуэй широко улыбнулся.
— Может быть, сегодня? — Он быстрым легким шагом двинулся к выходу. — Боб и Эллис, я угощаю вас выпивкой за обедом... Джо, где ты остановился?
— В «Амбос Мундос», — ответил я.
Писатель кивнул.
— Я жил там когда-то. Написал там большую часть чертовски хорошей книги. Но ты там больше не живешь, Джо.
— Не живу?
Он покачал головой.
— Если ты хочешь участвовать в «Хитром деле», должен поселиться в нашей штаб-квартире. Собирай свои вещи. Я заеду за тобой примерно в три часа. Поживешь в усадьбе, пока мы не переловим немецких шпионов или не устанем друг от Друга. — Хемингуэй кивнул послу и вышел.

Глава 6

Выйдя из посольства, я отправился в долгий путь до отеля «Амбос Мундос», пробираясь по улочкам Старой Гаваны. Я купил в табачном киоске газету, прошагал до портового шоссе и спустился по улице Обиспо. За мной следили.
В девяти кварталах от отеля я увидел черный «Линкольн», остановившийся у обочины. Из машины выбрались Эрнест Хемингуэй, Боб Джойс и Эллис Бриггз. Они вошли в бар «Флоридита». Еще не было одиннадцати утра. Я бросил взгляд в стекло витрины, убеждаясь в том, что «хвост» по-прежнему идет за мной, выдерживая дистанцию в половину квартала, после чего свернул с Обиспо направо и еще раз — по направлению к порту. Человек тоже повернул. Он был настоящим профессионалом, все время держался за спинами прохожих и не смотрел на меня, но было видно, что ему безразлично, знаю я о его присутствии или нет.
Миновав площадь кафедрального собора, я вошел в бар «Ла Бодегида дель Медио» и занял место у открытого окна, выходящего на улицу. Человек, шедший за мной, остановился напротив, облокотился о подоконник, развернул выпуск «Диарио де ла Марина» и углубился в чтение. Его голова находилась в половине метра от меня. Я рассматривал медно-рыжие волосы на его подбритой шее и линию над белым воротником его рубашки там, где заканчивался темный загар.
Ко мне подбежал официант.
— Un mojito, рог favor, — попросил я.
Официант вернулся к стойке бара. Я раскрыл свою газету и принялся изучать таблицы боксерских поединков в Штатах.
— Чем все закончилось? — спросил человек за окном.
— Хемингуэй добился своего, — ответил я. — Сегодня после обеда он перевезет меня к себе на финку. Я буду жить там.
Человек кивнул и перелистнул газету. Его широкополая шляпа была глубоко надвинута на лицо, прикрывая даже щеки и подбородок, видневшиеся в тени. Он курил кубинскую сигарету.
— Связь через явочный дом, — сказал я. — По условленному расписанию.
Дельгадо вновь кивнул, выбросил окурок, сложил газету, отвернулся от меня и произнес:
— Присматривай за писателем. «Era un saco de madarrias». — С этими словами он ушел.
Официант принес «mojito», который Дельгадо порекомендовал мне накануне вечером — коктейль из рома, сахара, льда, воды и мяты. У него был вкус лошадиной мочи, и вообще я редко пью до полудня. «Era un saco madarrias». Непростой парень. Что ж, посмотрим.
Я оставил бокал на столе и зашагал по улице Обиспо к своему отелю.

* * *

Я встретился с Дельгадо вчера вечером. Покинув отель «Амбос Мундос», я пешком добрался до бедного района Старой Гаваны, где многоквартирные дома уступали место хижинам.
В зарослях носились цыплята и полуголые ребятишки, ныряя в прорехи некрашеных оград. Я узнал явочный дом по описанию, которое содержалось в инструкциях, нашел ключ под покосившимся крыльцом и вошел внутрь. Там царила непроглядная темнота и не было электричества. Я ощупью отыскал стол, который должен был стоять в центре комнаты, нашарил на нем металлическую лампу и поджег фитиль зажигалкой. Свет был тусклый, но после темноты в доме и снаружи он резал глаза.
Человек сидел в четырех шагах от меня, развернув задом наперед старое деревянное кресло и небрежно положив руки на его спинку. В правой ладони он сжимал длинноствольный «смит-и-вессон». Его дуло было направлено мне в лицо.
Я поднял правую руку, желая показать, что не намерен делать резких движений, вынул из левого кармана пиджака половину долларовой купюры и положил ее на стол.
Человек не моргал. Разжав правый кулак, он швырнул вторую половину купюры рядом с моей. Они точно соответствовали друг другу.
— Просто удивительно, как много здесь можно купить на эти деньги, — негромко сказал я.
— Вполне достаточно, чтобы наделить подарками целую семью, — отозвался мужчина и спрятал пистолет в наплечную кобуру под белым пиджаком. — Дельгадо, — представился он.
Судя по всему, нелепый ритуал опознавания нимало не смущал его. Он и не подумал извиниться за то, что целился мне в голову.
— Лукас.
Мы обсудили мое задание. Дельгадо не тратил слов попусту. Он был деловит и резок на грани грубости. В отличие от многих агентов ФБР и ОРС, с которыми мне довелось работать, он не желал беседовать на отвлеченные темы. Он говорил о запасном явочном доме, тайниках, о том, почему я должен, словно чумы, избегать сотрудников ФБР и некоторых районов Гаваны, коротко упомянул о противнике — на Кубе было много профашистски настроенных людей и сочувствующих немцам, однако сколь-нибудь организованная шпионская сеть отсутствовала, — подробно описал усадьбу Хемингуэя, рассказал, где находится ближайший телефон-автомат, объяснил, как звонить в Гавану и другие места и предупредил, что я ни в коем случае не должен обращаться к местной полиции.
Пока мы разговаривали, я внимательно рассмотрел его в свете лампы. Я никогда не слышал об агенте ОРС по фамилии Дельгадо. Он выглядел серьезным человеком и серьезным профессионалом. Он показался мне очень опасным.
Просто удивительно, сколь разные впечатления производят на нас разные люди. Эдгар Гувер казался злобным толстым мальчишкой в хорошем костюме — мстительным неженкой, усвоившим язык и манеры крутого парня. Хемингуэй, когда я наконец познакомился с ним лично, оставил у меня впечатление сложного, притягательного человека, который может быть самой интересной личностью, когда-либо тебе попадавшейся, и одновременно — занудным до отвращения сукиным сыном.
Дельгадо был просто опасен.
Его лицо, покрытое темным загаром, в тусклом свете лампы казалось плоским; судя по всему, его нос был сломан и сросся криво, на высоких скулах, щеках, левом ухе и кустистых бровях виднелись шрамы, маленькие живые крысиные глаза остро выглядывали из тени под бровями. У него был необычный рот. Чувственный. Ироничный. Жестокий.
Когда Дельгадо наконец поднялся на ноги, я отметил, что он лишь на дюйм или около того выше меня, но ниже Хемингуэя, и, судя по тому, как на нем висел костюм, в его теле не было ни капли жира. Однако, когда он швырнул половину долларовой купюры на стол и сунул пистолет в кобуру, я заметил крепкие мускулы на его предплечьях. Его движения представляли полную противоположность движениям Хемингуэя.
Дельгадо экономил энергию точно так же, как слова. У меня создалось впечатление, что он способен воткнуть нож тебе под ребра, протереть лезвие и спрятать оружие в карман одним плавным движением.
— Вопросы? — осведомился он, закончив излагать расписание наших встреч в явочном доме.
Я посмотрел на него.
— Мне знакомы почти все сотрудники ОРС в этом регионе, — произнес я. — Вы новичок?
Дельгадо чуть заметно улыбнулся:
— Другие вопросы будут?
— Я обязан отчитываться перед вами, — сказал я. — Но что я буду получать взамен?
— Я буду прикрывать ваши тылы здесь, в Гаване, — ответил он. — А также на территории финки. Ставлю три против одного, что писатель заставит вас переселиться туда.
— Что еще? — спросил я.
Дельгадо пожал плечами.
— Мне приказано добывать любую информацию, которую вы попросите.
— Например, досье? — уточнил я. — Полные досье?
— Разумеется.
— И даже документы под грифом «О/К»?
— Да. Если они вам потребуются.
Кажется, я не выдержал и моргнул. Если Дельгадо имеет возможность поставлять мне личные документы Гувера, значит, он действует в обход ОРС и резидентуры ФБР на Кубе.
Он отчитывается только перед Гувером и получает приказы, исходящие непосредственно от него.
— Чем еще могу быть вам полезен, Лукас? — спросил он, подходя к двери. В его голосе явственно звучал сарказм. Дельгадо говорил с легким акцентом, но я не смог его определить.
Он точно американец... но откуда именно? Вероятно, с запада.
— Не подскажете ли какое-нибудь приличное заведение? — попросил я. — Бар? Ресторан? — Мне хотелось выяснить, знакома ли ему Гавана, или он такой же новичок здесь, как я.
— Хемингуэй и его дружки околачиваются в «Флоридите», — ответил Дельгадо. — Но я бы вам его не рекомендовал.
В «Ла Бодегита дель Медио» смешивают убойный коктейль.
Когда-то его называли «дрейк» в честь Френсиса Дрейка. Но теперь он зовется «mojito».
— Хорош на вкус? — спросил я.
— Напоминает лошадиную мочу, — ответил Дельгадо и вышел в жаркую темную ночь.

* * *

Хемингуэй пообещал заехать за мной в «Амбос Мундос» в три часа — я полагал, что он пришлет шофера, — и к указанному времени собрал вещи, выписался из отеля и сидел в вестибюле, поставив у ног брезентовый вещмешок и сумку для одежды, но ни писатель, ни его шофер так и не приехали.
Вместо них появился управляющий отеля, держа в руках записку. Из его пулеметной речи, сопровождавшейся множеством поклонов, мне стало понятно, что, получив телефонное сообщение от самого сеньора Хемингуэя, я стал гораздо более важной персоной, и какая это трагедия, что работники скромного, но превосходного отеля «Амбос Мундос» и его управляющий не ведали о нашем знакомстве раньше, иначе они бы сделали мое пребывание здесь еще более восхитительным.
Я поблагодарил управляющего, который отступал от меня спиной вперед, продолжая отвешивать поклоны, будто члену королевской фамилии, и прочел записку: "Лукас, ты, наверное, хочешь насладиться местной экзотикой. Садись на автобус до Сан-Франциско де Паула. Езжай до вершины холма.
Встречу тебя у финки. Э. X."
Я потащил сумки к двери, и в вестибюль вбежали управляющий и два носильщика. Не позволит ли сеньор Лукас донести его вещи до такси?
Нет, сеньор Лукас не поедет на такси. Он отправится на автовокзал.
От Гаваны до деревни, в которой находилось поместье Хемингуэя, было всего двадцать миль, но поездка на автобусе заняла больше часа. Обычные дорожные впечатления человека, путешествующего в южных странах: скрежет шестеренок и полное отсутствие амортизации, отчего мне казалось, что автобус вот-вот опрокинется; остановки через каждые сто шагов; галдящие люди; квохтание цыплят и хрюканье по меньшей мере одной свиньи на фоне общего шума; сопение, смех и неприличные звуки, издаваемые пассажирами; густой черный выхлоп автобуса и сотен других машин, проникающий через открытые либо разбитые окна; багаж, который подхватывают мальчишки на крыше.
День был чудесный, и я в должной мере оценил бы местную экзотику, если бы не маленький белый седан, ехавший следом. Я по привычке устроился у заднего окна автобуса и поглядывал за спину, не поворачивая до конца голову. Автомобиль я заметил сразу, как только автобус вырулил из вокзала в центре города. Белый «Форд» 38-го года и два человека в нем — тот, что потолще, крутил баранку, а второй, худощавый, в фетровой шляпе, сидел на пассажирском месте. Они взирали на автобус с нарочитым равнодушием. Следить за ним, не вызывая подозрений, было нелегко, особенно в беспорядочном городском потоке машин, и они старались на совесть, то и дело отставали, сворачивали на боковые улицы, когда автобус останавливался, на перекрестках выглядывали из окон, перебрасываясь словцом с продавцом газет или зеленщиком, но не было никаких сомнений в том, что они преследуют мой автобус. Преследуют меня. Из-за значительного расстояния и отблесков солнца на ветровом стекле я не мог хорошо рассмотреть их лица, однако был убежден, что Дельгадо там нет.
Кто же эти люди?
Возможно, ФБР. Следуя инструкции, я не стал докладывать о своем прибытии резиденту Ледди и встретился в Гаване только с послом и Дельгадо, однако местное отделение Бюро почти наверняка прослышало о том, что к безумной затее Хемингуэя подключают человека из ОРС. Но зачем за мной следить? Гувер должен был прислать распоряжение оставить меня в покое. Немцы? Я сомневался в этом. Дельгадо укрепил меня в уверенности, что разведывательная сеть нацистов на Кубе слаба либо вовсе отсутствует, и вряд ли их разрозненные сторонники могли так быстро меня вычислить. Билл Донован? Я не имел ни малейшего понятия, имеет ли КСК свое представительство на Кубе, но они избегали сталкиваться с людьми Гувера в Колумбии, Мексике и прочих знакомых мне вотчинах ФБР и СРС. Может быть, Флеминг со своей БКРГ?
Гаванская полиция? Кубинская национальная полиция? Кубинская военная разведка?
Я усмехнулся себе под нос. Нелепая ситуация превращалась в откровенный фарс. Хемингуэй заставил меня ехать на автобусе, чтобы преподать предметный урок и обозначить свое место в складывающейся иерархии. Черт побери, я должен радоваться, если меня не заставят чистить его плавательный бассейн. Пока я по профессиональной привычке стараюсь не замечать вонь, гомон и скрежет автобуса, два агента неизвестно какого правительства тратят силы и время, гоняясь за мной в послеполуденную жару.
Автобус остановился, должно быть, в сотый раз после того, как мы покинули центр Гаваны, водитель что-то крикнул, я подхватил свои сумки и вышел из салона вместе с двумя женщинами и их свиньей. Они втроем торопливо пересекли шоссе, а я несколько минут стоял, вдыхая выхлоп и пыль, которыми меня обдал автобус. Белого автомобиля нигде не было. Я поднял свои пожитки и побрел вверх по холму.
С равным успехом я мог оказаться в Колумбии или Мексике. Те же запахи пива и кухни из открытых окон, тряпки, сохнущие на веревках, старики на перекрестках, все те же дорожки, которые начинаются асфальтовым покрытием и превращаются в пыльные тропинки через двадцать шагов после того, как ответвились от шоссе. Маленький мальчик следил за мной, укрывшись в своем наблюдательном пункте в кроне невысокого дерева, нависшего над дорогой, и теперь он спрыгнул на шоссе и сломя голову бросился бежать, взметая босыми ступнями клубы пыли. Один из секретных агентов Хемингуэя? Я подумал, что, должно быть, так оно и есть.
Сан-Франциско де Паула был крохотным городком с кривыми улочками, и уже через несколько минут я оставил позади скопление хижин, шагая по единственной дороге, ведущей к вершине холма. Там виднелись несколько маленьких домов, но мальчишка направился к двум столбам, между которыми проходила более длинная дорога, ведущая к зданию большего размера. Я двинулся в ту же сторону.
Хемингуэй вышел мне навстречу. На нем были испанские сандалии, мятые шорты-бермуды и все та же пропотевшая «gayabera», в которой он утром явился к послу. Под рубаху он надел толстый пояс, заткнув за него пистолет 6-мм калибра.
В правой руке он держал бокал, а левую ладонь положил на затылок юного следопыта.
— Muchas gracias, Santiago &lt;Большое спасибо, Сантьяго (исп.).&gt;, — сказал писатель. Он потрепал мальчонку по спине, и тот, благоговейно подняв на него глаза, ринулся мимо меня к городку. — Добро пожаловать, Лукас, — добавил Хемингуэй, как только я вошел в ворота.
Мы двинулись по пыльной дорожке к дому. Хемингуэй не предложил мне помочь с сумками. — Как тебе понравилась автобусная поездка?
— Местная экзотика, — ответил я.
Хемингуэй улыбнулся.
— Ага. Я и сам порой люблю на нем прокатиться.
Я посмотрел на писателя и поймал его взгляд.
Хемингуэй рассмеялся.
— Ладно, черт побери, ты прав. Я ни разу не ездил на этой колымаге. Но было бы неплохо попробовать.
Мы приблизились к главному входу в дом. У крыльца росло огромное дерево, затенявшее широкие ступени. Шероховатый ствол обвивали орхидеи, и я заметил, что его иссохшие корни кое-где приподняли плитки террасы. Дом представлял собой старую виллу, выстроенную из известняка, он был крепким и просторным, но рядом с деревом казался скромным и приземистым.
— Сюда, — сказал Хемингуэй, ведя меня вдоль стены. — Оставим твои вещи во флигеле для гостей, а потом я покажу тебе окрестности.
Мы обогнули дом по дорожке, вошли в ворота, ведущие в глубь поместья, прошагали по плиткам мимо плавательного бассейна и, войдя в тень манговых деревьев, платанов и королевских пальм, которые выстроились шеренгой в лучах палящего солнца, словно понурые часовые, остановились у маленького белого дощатого домика.
— Флигель для гостей, — сообщил Хемингуэй, распахивая низкую дверь и входя внутрь. — Эта комната служит штабом «Хитрого дела». Спальня у заднего фасада.
В «штабе» имелся длинный стол с расстеленной на нем большой картой Кубы — она была прижата витыми морскими раковинами и камнями — и стопкой картонных папок. Хемингуэй аккуратно открыл дверь в крохотную спальню и указал рукой с бокалом на низкий платяной шкаф. Я спрятал в нем свои сумки.
— Ты привез с собой оружие? — спросил писатель.
Утром он спрашивал, ношу ли я с собой оружие, и я ответил отрицательно. Теперь я вновь ответил тем же. И это была правда — накануне вечером я спрятал свои оба пистолета, 8-и 9-мм калибра, в явочном доме.
— Вот, — сказал Хемингуэй, вынимая пистолет из-за пояса и протягивая его мне рукоятью вперед.
— Спасибо, не надо, — отозвался я.
— Храни его в ящике прикроватной тумбочки, — сказал Хемингуэй, по-прежнему держа пистолет за ствол так, что дуло было направлено ему в живот.
— Спасибо, не надо, — повторил я.
Хемингуэй пожал плечами и вновь заткнул пистолет за ремень.
— Это тебе, — заявил он, подавая мне бокал.
Поколебавшись мгновение, я протянул руку, но прежде чем успел его взять, Хемингуэй поднял бокал, кивнул мне и выпил сам. Потом опять протянул бокал.
Я понял, что это нечто вроде ритуала. Взяв бокал, я выплеснул в рот остаток. Виски. Не самый лучший. От него у меня заслезились глаза. Я вернул бокал Хемингуэю. Было всего половина пятого вечера.
— Готов к экскурсии?
— Да, — ответил я и вслед за писателем вышел в относительную прохладу штаба «Хитрого дела».

* * *

Экскурсия началась с колодца, в котором утопился человек.
Хемингуэй провел меня мимо теннисных кортов, плавательного бассейна и главного дома, потом мы прошли по саду и заросшему сорняками полю к маленькой, но густой бамбуковой рощице. В миниатюрных джунглях пряталось кольцо из камней с металлическим щитом. Судя по влажному воздуху вокруг и доносившимся из него промозглым запахам, колодец был старый.
— В прошлом году, — заговорил Хемингуэй, — бывший садовник поместья бросился в этот колодец и утонул. Его звали Педро. Старик Педро. Его нашли только четыре дня спустя. Один из слуг заметил стервятников, кружащих над колодцем. Неприятная история, Лукас. Как ты думаешь, почему он это сделал?
Я посмотрел на писателя. Он это серьезно? Или затеял еще какую-нибудь игру?
— Вы знали его? — спросил я.
— Познакомился с ним, когда мы переехали сюда. Попросил его не обрезать растения. Он сказал, что в этом и состоит его работа. Я ответил, что отныне его работа будет заключаться в том, чтобы «не» стричь растения. Он уволился. Не смог найти другую работу. Вернулся через несколько недель и попросился обратно. Но я уже нанял другого садовника. А через неделю после того, как я отказал ему, старик утопился в колодце. — Хемингуэй скрестил волосатые руки и замолчал с таким видом, словно я должен был отгадать эту загадку, если хочу участвовать в «Хитром деле».
У меня чесался язык заявить ему, чтобы он отправлялся ко всем чертям, что я уже получил должность в его предприятии, хотя прежде имел гораздо лучшую — настоящую работу в разведке. Вместо этого я сказал:
— Так в чем, собственно, вопрос?
Хемингуэй ухмыльнулся:
— Почему он бросился именно в этот колодец, Лукас? Почему именно в мой колодец?
Я улыбнулся и сказал по-испански:
— Все очень просто. Ведь он был бедным человеком, верно?
— Да, очень бедным, — по-испански ответил Хемингуэй и по-английски добавил:
— У него не было даже ночного горшка.
Я развел руками:
— А значит, у него не было собственного колодца, чтобы в нем утопиться.
Хемингуэй улыбнулся и вывел меня из тенистой рощицы.
— Вы пили оттуда? — спросил я, шагая вслед за ним по дорожке к главному дому. На шее Хемингуэя над воротником топорщились неровно подрезанные волоски. Я подумал, что он не пользуется услугами парикмахера и его, должно быть, стрижет жена.
— Воду, в которой лежал труп? — переспросил он со смешком. — Воду из колодца, в которой старина Педро пролежал мертвым четверо суток? Ты еще спрашиваешь?
— Да.
— Когда случилась трагедия, всех интересовало именно это, — отрывисто бросил он. — Меня это не беспокоит, Лукас.
Мне приходилось пить из луж, в которых гнили трупы. Если потребуется, я высосу воду из горла мертвеца. Мне на это наплевать.
— Значит, пили? — настаивал я.
Хемингуэй остановился у двери черного хода.
— Нет, — сказал он, распахивая дверь и приглашая меня внутрь нетерпеливым взмахом чуть искривленной левой руки. — Из этого колодца брали воду для бассейна. Так что, может быть, мы в ней купались. Точно не знаю.

* * *

— Марти, это Лукас. Лукас, это моя жена Марта Геллхорн.
Мы находились в кухне — старой кубинской кухне, а не новомодной, электрифицированной. Меня уже представили шести или семи кошкам, которые казались настоящими хозяевами дома, и я познакомился с большинством слуг и поваром-китайцем Рамоном. Внезапно на кухне появилась эта женщина.
— Господин Лукас... — произнесла жена Хемингуэя, протягивая мне руку почти мужским жестом и коротко стискивая мои пальцы. — Насколько я понимаю, вы поселитесь в поместье, чтобы вместе с Эрнестом играть в шпионов. Вас устраивает флигель?
— Как нельзя лучше, — ответил я. «Играть в шпионов?»
Я заметил, как при этом замечании покраснели щеки и шея Хемингуэя.
— Сегодня вечером у нас соберется компания, — продолжала Геллхорн. — Мужчин мы разместим в свободных комнатах главного дома, а женщине нужно вернуться в Гавану, поэтому спальня во флигеле нам не потребуется. Кстати, вы тоже приглашены на вечеринку. Эрнест уже сказал вам?
— Еще нет, — вмешался Хемингуэй.
— В таком случае я сама вас приглашаю, господин Лукас.
В дальнейшем вы будете питаться самостоятельно. Вы, вероятно, заметили, что во флигеле имеется отдельная кухня. Но мы решили, что сегодняшняя компания неплохо развлечет вас.
Я кивнул. Геллхорн любезно указала мне мое место — вас пригласили на ужин, но впредь на это не рассчитывайте.
Женщина отвернулась с таким видом, как будто поставила в списке галочку и тут же забыла обо мне.
— Хуан отвезет меня в город на «Линкольне», — сказала она Хемингуэю. — Я куплю мясо для обеда. Тебе что-нибудь нужно?
Хемингуэй попросил купить ленту для пишущей машинки, писчую бумагу, а также забрать его костюм из чистки.
Пока он говорил, я рассматривал профиль женщины.
Из досье Хемингуэя я знал, что Марта Геллхорн — его третья жена. Они оформили свои отношения менее двух лет назад, но начали жить вместе по крайней мере за три года до свадьбы. Геллхорн заняла место Полин Пфейфер Хемингуэй, которая в свое время сменила Хедли Ричардсон.
Геллхорн была высокой блондинкой с волосами до плеч, уложенными мелкими колечками при помощи химической завивки. У нее были сильные открытые черты лица средне-западного типа, хотя она говорила с явственным южным акцентом. В тот день она надела ситцевую юбку до середины икр и блузку бледно-голубого цвета с белым воротником. Она не казалась уж очень радостной и счастливой, но, похоже, это было ее обычное настроение.
Когда Хемингуэй закончил перечислять предметы, которые Марта должна купить для него — между прочим, сам он приехал из города лишь час назад, — Геллхорн вздохнула и посмотрела на меня:
— А вам что-нибудь нужно в городе, господин Лукас?
— Нет, мэм, — ответил я.
— Прекрасно, — быстро произнесла она. — В таком случае ждем вас к ужину в восемь. Наденьте костюм с галстуком. — Она вышла из кухни.
Несколько мгновений Хемингуэй молча смотрел ей вслед.
— Марти тоже писатель, — сказал он, как будто что-то объясняя мне.
Я промолчал.
— Она из Сент-Луиса, — добавил Хемингуэй, словно ставя точку в разговоре. — Идем, я покажу тебе остальные помещения дома.

* * *

Финка «Вихия» представляла собой классический одноэтажный дом в испанском стиле, обширный и нелепый. Такие дома заполонили Кубу в последние десятилетия девятнадцатого века. Стены и пол огромной гостиной — она была, вероятно, метров пятнадцати в длину — занимали книжные шкафы и разнообразные охотничьи трофеи. На одной из торцевых стен, рядом с написанным маслом портретом матадора, висела оленья голова. На противоположной стене были укреплены две головы каких-то африканских копытных, возможно, антилоп, которые выглядели так, словно в этой комнате им не по себе. Вдоль длинных рядов низких книжных стеллажей и по стене с окнами были развешены еще несколько голов животных. Мебель в гостиной была старинная и уютная на вид, но отнюдь не такая, какую ожидаешь встретить в писательском доме. В центре комнаты стояли два мягких кресла, одно из которых явно пользовалось особой любовью Хемингуэя — его сиденье было продавлено, на расстоянии вытянутых ног стояла скамеечка с потертой вышитой обивкой, а рядом — маленький столик, ломившийся от бутылок и миксеров. На большом столе за креслами стояли две одинаковые лампы и еще несколько винных бутылок. Я подумал, что здесь очень удобно читать. Либо напиваться вдрызг.
Хемингуэй заметил, что, выходя из гостиной, я бросил взгляд на трофеи.
— Впервые я отправился на сафари в тридцать четвертом, — сказал он. — И опять поеду, как только закончится эта проклятая война.
Библиотека примыкала к гостиной, и хотя стены почти целиком были заняты полками от пола до потолка, набитыми книгами и безделушками, на крохотных свободных участках стен опять-таки были развешаны головы травоядных. Пол был выстлан блестящими плитками, и только у широкой низкой тахты лежала львиная шкура, голова которой скалила на меня зубы. Справа от входной двери стояла деревянная стремянка, и, увидев ее, я понял, каким образом Хемингуэй добирается до верхних рядов книг.
— Здесь, в поместье, у меня более семи тысяч томов, — сообщил Хемингуэй, скрестив руки на груди и покачиваясь с пятки на носок.
— Неужели? — отозвался я. До сих пор мне не приходилось слышать, чтобы люди хвалились книгами.
— Именно так, — подтвердил писатель. Подойдя к одной из нижних полок, он снял с нее несколько томов и протянул мне один из них. — Открой, — велел он.
Я заглянул в книгу. Она называлась «Великий Гэтсби», и на титульном листе было начертано пространное посвящение, подписанное: «С любовью, Скотт». Я чуть удивленно вскинул глаза. Согласно официально/конфиденциальному досье Гувера, эту книгу написал сам Хемингуэй.
— Это первое издание, — сказал Хемингуэй, держа остальные тома в огромной руке. Кончиками пальцев другой руки он провел по корешкам книг на трех длинных полках. — Все это — первые издания с автографами авторов. Джойс, Гертруда Стайн, Дос Пассос, Роберт Бенчли, Форд Мэдокс Форд, Шервуд Андерсон, Эзра Паунд. Естественно, все они мои знакомые.
Я безучастно кивнул. Мне доводилось слышать некоторые из этих имен. В ФБР имелись толстые досье на Дос Пассоса, Паунда и еще кое-кого из упомянутых Хемингуэем людей, но у меня никогда не возникало желания читать их книги.
Хемингуэй забрал у меня «Великого Гэтсби», небрежно сунул его на полку и отправился в свою спальню.
— Спальня, — объявил он. — Там, над кроватью, висит «Гитарист» Хуана Гриза. Ты, вероятно, заметил еще одного Гриза в гостиной, рядом с Кли, Браком, «Фермой» Миро и Мэссонсом.
Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что он имеет в виду странную картину над кроватью, а имена, перечисленные Хемингуэем, — это фамилии других художников либо названия их произведений. Я кивнул.
В спальне Хемингуэя был большой стол, заваленный газетами, конвертами, журналами, незаведенными часами, деревянными фигурками африканских животных и прочей дребеденью. Кружки, набитые карандашами. Из чернильницы торчали перьевые ручки. На полу лежали пачки бумаги. Со стены напротив кровати презрительным вызывающим взглядом смотрела большая голова буйвола.
— Значит, вы пишете здесь свои книги, — сказал я, рассматривая захламленный стол и делая вид, будто бы он произвел на меня глубокое впечатление.
— Нет. — Хемингуэй кивком указал на низкий, высотой по пояс книжный шкафчик у кровати. Я увидел на нем портативную пишущую машинку и тонкую пачку бумаги. — Пишу стоя. По утрам. Но я не люблю говорить о своей работе. Не вижу смысла.
Это устраивало меня как нельзя лучше.
Когда мы выходили из спальни, я мельком заглянул в ванную Хемингуэя. На полочках было столько же пузырьков с таблетками, как в гостиной — бутылок с джином и виски. На вешалке для полотенец висел прибор для определения артериального давления. Белые стены были исчерканы цифрами, и я решил, что это ежедневные промеры давления крови, веса и других медицинских параметров. Подобная манера вести записи показалась мне уж очень эксцентричной, и я сделал мысленную пометку поразмыслить об этом на досуге.
Всего в финке было восемь больших комнат, не считая двух кухонь. Столовая была длинная и узкая; со стен на стол из красного дерева взирали еще несколько мертвых животных.
— Мы всегда ставим лишний прибор на тот случай, если появится нежданный гость, — объяснил писатель. — Сегодня вечером им будешь ты.
— Надеюсь, — сказал я. У меня возникло впечатление, будто бы Хемингуэй чувствует себя несколько смущенно, водя меня по дому. — Кажется, ваша жена упомянула о костюме с галстуком? — Требование Марты Геллхорн удивило меня, если учесть, как небрежно был одет Хемингуэй утром в посольстве и какой грязный наряд был на нем сейчас.
— Да, — подтвердил он, оглядывая комнату с таким видом, будто что-то позабыл. — Садясь за ужин, мы притворяемся цивилизованными людьми. — Его карие глаза вновь обратились ко мне. — Черт побери, уже поздно. Хочешь выпить, Лукас?
— Нет, спасибо. Пойду разберу вещи и приму ванну.
Хемингуэй рассеянно кивнул.
— А я выпью. Как правило, до ужина я выпиваю три порции скотча. Если не ошибаюсь, ты пьешь вино, Лукас?
— Да.
— Отлично, — произнес Хемингуэй, почесывая щеку. — Сегодня вечером подадут отличную выпивку. Ты ведь понимаешь, нынче знаменательная дата...
Я не видел, чем сегодняшний день отличается от других — разве только тем, что Хемингуэю и его «Хитрому делу» дали «добро».
Внезапно он вскинул глаза и заулыбался.
— Сегодня у нас несколько гостей, но двое из них...
Я ждал.
— Двое из них окажутся для тебя настоящим сюрпризом, Лукас. Ты будешь потрясен до глубины души.
— Очень приятно, — отозвался я и, кивком поблагодарив Хемингуэя за «экскурсию», вышел на улицу через заднюю дверь и зашагал по дорожке к флигелю.

Глава 7

— Тебе нужно подстричь волосы, дочка, — заявил Хемингуэй. — И открыть уши. Надеюсь, у тебя красивые уши.
Бергман стянула волосы в тугой пучок и склонила голову.
— У тебя красивые уши, — сказал писатель. — Вернее, идеальные. Именно такие уши у Марии.
— И до какой же длины мне подстричься? — спросила Бергман. — Прежде чем мне отказались дать роль, я прочла сюжет добрый десяток раз, но не запомнила, какой длины у Марии волосы.
— Короткие, — ответил Хемингуэй.
— Но не такие короткие, как у Веры Зориной, — сухо заметил Купер. — Она похожа на кролика, угодившего в молотилку.
— Тише, — попросила Бергман, робко, но ласково прикасаясь к его руке. — Вы говорите ужасные вещи. К тому же Вера получила роль. А я — нет. И вообще, весь этот разговор о длине волос кажется мне глупым. Ведь правда, Папа?
Эти ее слова были обращены к Хемингуэю. Я впервые услышал, как его называют Папой.
Хемингуэй, сидевший во главе стола, нахмурился.
— Нет, это не глупый разговор, дочка. Ты и есть Мария.
И всегда ею была. И ты обязательно будешь Марией.
Бергман вздохнула. Я заметил на ее ресницах слезы.
Марта Геллхорн, сидевшая напротив мужа, откашлялась:
— На самом деле, Эрнест, Ингрид не всегда была Марией.
Если помнишь, ты утверждал, что писал Марию с меня.
Хемингуэй сердито посмотрел на нее.
— Разумеется, — едва ли не прорычал он. — И ты об этом знаешь. Но Ингрид всегда была актрисой, которая должна сыграть Марию. — Он вскочил на ноги. — Подождите минутку. Я принесу книгу и прочту вам, какие у Марии волосы.
Разговор утих. Мы сидели за длинным столом и ждали возвращения Хемингуэя с книгой.

* * *

Я услышал звук подъезжающих машин, еще сидя в ванне флигеля. Пробило лишь половину седьмого. Потом со стороны бассейна и лужайки донесся смех и плеск напитков, разливаемых по бокалам. Я услышал чистый звучный тенор Хемингуэя, рассказывающего какой-то анекдот, и еще более громкий смех после того, как он произнес ключевую фразу. В одном нижнем белье я уселся в кресло и до четверти восьмого читал гаванскую газету. Потом я надел свой лучший льняной костюм и торопливо прошагал по дорожке к главному дому.
Мальчик-слуга по имени Рене впустил меня внутрь. Одна из горничных проводила в длинную гостиную. Там было пятеро гостей — четверо мужчин и молодая женщина — и, судя по их розовым лицам и раскованному смеху, они продолжали возлияния с тех самых пор, когда появились здесь. Все были хорошо одеты. На Хемингуэе был мятый костюм с криво повязанным галстуком, но, побрившись и тщательно зачесав волосы назад, он выглядел опрятным и подтянутым. Остальные мужчины также носили костюмы, а Геллхорн и молодая женщина — черные платья. Хемингуэй представил меня собравшимся:
— Познакомьтесь с господином Джозефом Лукасом, сотрудником нашего посольства. Он поможет мне в океанографических исследованиях, которыми я займусь в ближайшие месяцы. Джозеф, это доктор Хосе Луис Геррера Сотолонго, мой личный врач и добрый друг еще с тех пор, когда мы вместе воевали в Испании.
— Доктор Сотолонго... — Прежде чем пожать ему руку, я коротко кивнул. На докторе был строгий костюм по моде двадцатилетней давности. Он носил пенсне. То, что он уже навеселе, выдавала только порозовевшая шея над высоким воротником.
— Сеньор Лукас... — отозвался доктор, кивая в ответ.
— А этот джентльмен маленького роста, но весьма приятной наружности — сеньор Франциско Ибарлусия, — продолжал Хемингуэй. — Все зовут его Пэтчи. Пэтчи, поздоровайся с Джо Лукасом. По всей видимости, нам придется вместе плавать на «Пилар».
— Сеньор Лукас, — заговорил Ибарлусия, подаваясь вперед и пожимая мне руку, — для меня большая честь познакомиться с человеком, который изучает океан. — Пэтчи действительно был невысок, но являл собой пример физического совершенства. У него был безупречный загар, блестящие черные волосы, жемчужные зубы и тело выдающегося спортсмена, словно отлитое из пружинной стали.
— Пэтчи и его брат — лучшие в мире игроки хай-алай, — сообщил Хемингуэй. — А сам Пэтчи — мой любимый партнер по теннису.
Улыбка Ибарлусии стала еще шире.
— Лучший игрок хай-алай — это я, Эрнестино. Я лишь позволяю своему брату играть вместе со мной. Точно так же, как иногда я позволяю тебе победить меня на корте.
— Лукас, — сказал Хемингуэй, — познакомься с моим другом и лучшим старшим офицером «Пилар», господином Уинстоном Гестом. Мы зовем его Волфером, или Волчком. Он один из лучших яхтсменов, теннисистов, лыжников и спортсменов-многоборцев, каких ты когда-либо знавал в жизни.
Гест тяжело поднялся на ноги и, шагнув ко мне, дружески встряхнул мою руку. Он был крупным мужчиной, но казалось, будто он еще больше, чем на самом деле. Он чем-то напомнил мне Яна Флеминга; у него было полное, румяное, открытое лицо, чуть оплывшее от выпитого. Его пиджак, брюки и галстук были безупречно скроены из дорогого материала, и он носил их с элегантной небрежностью, присущей только очень состоятельным людям.
— Рад познакомиться с вами, господин Гест, — сказал я. — Почему вас называют Волфером?
Гест улыбнулся.
— Это Эрнест придумал. Как-то раз Джиджи заявил, что я похож на парня из фильма про волка-оборотня. Ну, вы знаете... как бишь его? — Я решил, что Гест американец, но он говорил с легким английским акцентом.
— Лон Чейни-младший, — подсказала хорошенькая молодая женщина. У нее был на удивление знакомый голос и шведское произношение. Все присутствующие поднялись на ноги, готовясь перейти в столовую.
— Ага, — отозвался Гест. — Волк-оборотень. — Он опять улыбнулся.
Он действительно был похож на Чейни.
— Джиджи — это младший сын Эрнеста, Грегори, — объяснила Марта Геллхорн. — Ему десять лет. Они с Патриком приезжают сюда каждое лето.
Хемингуэй прикоснулся к руке молодой женщины.
— Дочка, — заговорил он, — надеюсь, ты извинишь меня за нарушение этикета знакомств, но я приберег самое лучшее напоследок. Так сказать, драгоценный камень в короне.
— Это значит, что следующим буду я, господин Лукас, — сказал последний мужчина, еще не представленный мне. Он вышел вперед и протянул руку:
— Гарри Купер.
Потребовалось несколько секунд, чтобы его слова проникли в мое сознание. Я уже упоминал о том, что обладаю фотографической памятью, однако способность вызывать изображение из памяти не всегда означает, что ты можешь мгновенно узнать человека по имени. На секунду я растерялся, словно этот симпатичный мужчина и женщина-шведка были подозреваемыми, которых я откопал в секретных досье и менее всего ожидал увидеть здесь, в этом доме.
Мы с Купером обменялись рукопожатием и взаимными любезностями. Он был высок и худощав, сплошные кости и мышцы, и выглядел лет на сорок — примерно одного возраста с Хемингуэем, но казался более зрелым, хотя это и не было уж очень заметно. У Купера были очень светлые глаза, темный загар профессионального спортсмена либо человека, который работает на открытом воздухе. Он говорил негромким почтительным голосом.
Прежде чем я успел вспомнить, где и при каких обстоятельствах видел Купера, Хемингуэй потянул меня к молодой женщине.
— И, наконец, главная драгоценность в нашей сегодняшней компании, Лукас. Ингрид, это Джозеф Лукас. Джо, это миссис Петтер Линдстром.
— Миссис Линдстром, — сказал я, пожимая ее крупную, но изящную ладонь. — Очень рад познакомиться с вами.
— А я — с вами.
У нее было красивое лицо с крупными чертами, характерными для женщин Скандинавии, но все в ней, от темно-коричневых волос и густых бровей до пухлых губ и прямого взгляда, излучало куда больше тепла и чувственности, нежели у большинства северянок, с которыми я встречался до сих пор.
— Вероятно, вы знаете ее под именем Ингрид Бергман, господин Лукас, — пояснила Геллхорн. — Вы могли видеть ее в «Гневе на небесах», в «Докторе Джекилле и мистере Хайде».
Вскоре ей предстоит сыграть в... как он называется, Ингрид?
«Танжер»?
— "Касабланка", — ответила миссис Линдстром, издав мелодичный смешок.
Лишь через секунду-другую я понял, что речь идет о названиях фильмов, ни один из которых я не видел, и наконец сообразил, почему Купер и Ингрид кажутся мне такими знакомыми. Я редко ходил в кино, разве только чтобы отвлечься от навязчивых мыслей и выбросить фильм из головы сразу по выходе из зала. Но мне нравился «Сержант Йорк». Я ни разу не видел Ингрид на экране, однако мельком встречал ее фотографии на обложках журналов.
— Быть может, теперь, когда мы все познакомились друг с другом, — заговорил Хемингуэй, кивая, словно метрдотель, — мы на время забудем о любезных манерах и сядем за стол, пока сюда не явился Рамон со своим кубинским мачете?
Мы гуськом направились в столовую.
— Ты забываешь о любезных манерах, — прошипела Марта Хемингуэю, беря под руку доктора Герреру Сотолонго и входя в длинную комнату следом за Купером и Бергман. Хемингуэй посмотрел на меня, пожал плечами, подал руку Ибарлусии, который толкнул его в спину, и кивком велел Уинстону Гесту и мне первыми войти в столовую.

* * *

Уже подали главное блюдо — ростбиф в великолепном соусе с гарниром из свежих овощей — и мы ждали возвращения Хемингуэя с книгой, когда меня окликнула Бергман, сидевшая напротив:
— Вы читали его последний роман, господин Лукас?
— Нет, — ответил я. — А какой именно?
— "По ком звонит колокол", — сказала Геллхорн. На протяжении всей трапезы, чрезмерно чопорной и формальной — вдоль стен выстроились слуги в белых перчатках, — она вела себя как гостеприимная умелая хозяйка, но не могла скрыть неудовольствия в голосе, когда заговаривала со мной. Судя по всему, она считала, что каждый из присутствующих обязан до мелочей знать деяния и произведения Хемингуэя. — Этот роман был бестселлером в прошлом и позапрошлом году и непременно получил бы Пулитцеровскую премию, если бы этот ублюдок Николае Мюррей Батлер — прошу прощения за сквернословие — не наложил вето на единодушное решение комиссии. Клуб «Книга месяца» издал двести тысяч экземпляров, а «Скрайбнерс» — еще вдвое больше.
— Это много? — спросил я.
Словно желая предупредить язвительный ответ Марты, Бергман сказала:
— О, это восхитительная книга, господин Лукас. Я прочла ее несколько раз. Я без ума от героини по имени Мария — она такая чистая и вместе с тем такая упорная. И так умеет любить. Мой друг Дэвид Селжник считает, что эта роль словно создана для меня — видите ли, брат Дэвида, Майрон — кинематографический агент Папы...
— Он продал сюжет «Парамаунту» за сто пятьдесят тысяч долларов, — добавил Купер, поднося к губам скромный кусочек ростбифа. Он ел, повернув вилку по-европейски. — Потрясающе. Извини, Ингрид. Я тебя перебил.
Бергман вновь прикоснулась к его рукаву:
— Вы правы. Это потрясающе. Но ведь и книга невероятно хороша.
— Значит, вы будете играть Марию? — негромко спросил доктор Сотолонго.
Бергман опустила глаза.
— Увы, доктор, — вздохнула она. — Я пробовалась на роль, но Сэм Вуд, который сменил Демилля на посту директора, решил, что я слишком высока и стара и что у меня слишком большая задняя часть, чтобы весь фильм бегать в брюках.
— Чепуха, сеньора Бергман, — заявил Ибарлусия, подняв бокал с таким видом, будто предлагал тост. — Ваша задняя часть — настоящее произведение искусства... подарок небес всем ценителям истинной красоты.
— Спасибо, сеньор Ибарлусия, — с улыбкой ответила Бергман. — Но мой муж согласен с Сэмом Вудом. Как бы то ни было, я не получила эту роль. Ее отдали норвежской балерине Вере Зориной.
— Невзирая на мои протесты, — заявил Хемингуэй, который вернулся с книгой и возвышался над столом, буравя присутствующих сердитым взглядом. — Именно поэтому Купер и Ингрид приехали сюда с кратким визитом. Втайне. Если кто-нибудь заявит, что видел их здесь, они откажутся это признать.
Мы решили в обстановке секретности подобрать нужных людей для этой проклятой ленты. Купер прав... я с самого начала знал, что он должен сыграть Роберта Джордана. Теперь Ингрид сыграет Марию.
— Но съемки уже начались, Папа, — сказала актриса. — Еще в прошлом апреле. В горах Сьерра-Невада.
Купер поднял длинный палец, словно стремясь привлечь к себе внимание, прежде чем открыть рот.
— Сняты только кинопробы и батальные сцены, — заметил он. — Я слышал, что Вуд и его люди трудились там не покладая рук в глубоком декабрьском снегу, подготавливая эпизод, в котором самолеты бомбят Эль Сордо — Сэм арендовал специально для этой сцены несколько армейских штурмовиков, — и как-то в воскресенье они торчали весь день на улице, промерзнув до костей и гадая, куда запропастились их самолеты, когда им сообщили, что штурмовиков не будет, и что если они увидят какие-либо самолеты, то им следует доложить о них и спрятаться. Это было 7 декабря.
— День трагедии Пирл-Харбора, — пояснила Марта мне, Уинстону Гесту и врачу, будто слабоумным. Потом она улыбнулась актрисе. — Ингрид, вы должны помнить из нашего разговора двухлетней давности в Сан-Франциско, что именно я первой рекомендовала вас на роль Марии. Задолго до того, как Эрнест высказал эту мысль на страницах «Лайф». Еще до того, как мы поженились. — Она посмотрела на мужа. — Помнишь, дорогой? Я плыла на «Рексе» из Италии, читая твою книгу, и увидела там Ингрид — вы несли малыша за спиной в маленьком рюкзачке, словно красавица крестьянка, бегущая от нацистов; а потом я увидела вас в фильме с Лесли Ховардом...
— "Интермеццо", — перебила Бергман.
— Совершенно верно. И я сказала Эрнесту: «Вот твоя Мария. Эта девушка — настоящая Мария».
Хемингуэй уселся за стол:
— Кто-нибудь хочет услышать описание ее внешности?
За столом воцарилась тишина.
— Да, с удовольствием, — откликнулась Бергман, отставляя бокал.
Хемингуэй потер подбородок, раскрыл книгу и начал читать бесцветным голосом:
— "Ее зубы казались белоснежными на загорелом лице, а кожа и глаза были одного и того же медно-орехового оттенка... Каштановые волосы золотились, как спелая пшеница, сожженная солнцем, но они были подстрижены очень коротко, чуть длиннее меха бобровой шкурки..." — Он умолк и посмотрел на Бергман. — Короткие волосы, дочка. Такие короткие, что из-под них видны уши.
Бергман улыбнулась и провела пальцами по своим густым волосам.
— Я согласилась бы подстричь их коротко, но только если бы это сделал лучший в Голливуде мастер по коротким прическам. А потом сказала бы всем, что обрезала их сама... кухонными ножницами.
Присутствующие вежливо рассмеялись.
Ингрид склонила голову скромным, едва ли не застенчивым движением, которое одновременно казалось наигранным и невинным.
— Но роль Марии досталась Вере Зориной, и я желаю ей удачи. И вам, разумеется, — добавила она, вновь прикасаясь к рукаву Купера. Потом она просияла. — Однако несколько дней назад мне предложили другую роль, и теперь я отправляюсь сниматься в «Касабланке».
— Это не опасно? — спросил я. — Ведь этот район целиком контролируется немецкими подлодками.
Все от души рассмеялись. Я молчал, дожидаясь, когда утихнет веселье.
Бергман подалась вперед и положила руку мне на ладонь.
— Фильм будет сниматься в Голливуде, господин Лукас, — сказала она, улыбаясь скорее мне самому, нежели моей наивности. — Сценария еще никто не видел, но ходят слухи, что самой дальней точкой в наших разъездах будет лос-анджелесский аэропорт.
— Кто играет главную роль? — спросила Геллхорн.
— На нее прочили Рональда Рейгана, но досталась она Хамфри Богарту, — ответила актриса.
— Вы, наверное, с нетерпением ждете возможности поработать с ним, — продолжила Марта.
Бергман вновь опустила глаза.
— Честно говоря, я боюсь. По слухам, он очень замкнут, требователен к своим партнерам и большой интеллектуал. — Она улыбнулась Куперу. — С гораздо большим удовольствием я бы поцеловала перед камерами вас.
Купер улыбнулся ей в ответ.
— Ты будешь играть Марию, дочка, — проворчал Хемингуэй, как будто все усиливающаяся близость между актерами внушала ему ревнивое чувство. — Вот. — Он черкнул что-то в книге, которую держал в руках, и подал ее Ингрид.
Она прочла надпись и посмотрела на Хемингуэя сияющим взглядом.
— Можно я прочту это остальным, Папа?
— Конечно, — чуть хрипловатым голосом ответил Хемингуэй.
— Тут написано: «Ингрид Бергман, настоящей Марии из этой книги». Спасибо. Огромное спасибо. Я буду дорожить этой книгой больше, чем дорожила бы самой ролью.
— Ты получишь эту роль, дочка, — заявил Хемингуэй. — Рамон! — прогремел он, повернувшись в сторону кухни. — Где десерт, черт побери?

* * *

За кофе с бренди разговор зашел о войне и людях, которые ею заправляют. У своего конца стола Марта Геллхорн — она сидела слева от меня, и нас разделял Пэтчи Ибарлусия — рассказывала о том, что она провела немало времени в Германии в середине — конце 30-х, и что она в жизни не видела ничего более отвратительного, чем нацистские громилы — как на улицах, так и в правительстве. Пэтчи взмахнул бокалом с бренди и объявил, что Гитлер — это «puta, maricon» и трус и что война закончится еще до Рождества. Доктор Геррера Сотолонго, сидевший справа, негромко ответил, что до окончания войны может миновать не одно Рождество. Уинстон Гест молча поглощал вторую порцию лаймового пирога.
Гарри Купер говорил немного; он высказал робкое предположение, что истинным нашим врагом является Япония — в конце концов, именно японцы, а не немцы бомбили Пирл-Харбор.
Хемингуэй буквально взревел. Повернувшись к Бергман, он сказал:
— Теперь ты понимаешь, почему мы с Купом не можем говорить о политике, дочка? Он невежественнее Аттилы, предводителя гуннов. Чертовски странно, что именно его выбрали на роль моего Роберта Джордана — человека, который бросает все и вступает в бригаду Линкольна, чтобы воевать с фашистами. — Как бы желая смягчить язвительность своих слов, он улыбнулся актеру. — Но я люблю Купера и придумывал Джордана, имея его в виду, так что, полагаю, ему лишь остается сыграть эту роль, а нам — поменьше говорить о политике.
Купер кивнул и отсалютовал ему кофейной чашкой, потом повернулся к Геллхорн и спросил:
— Если не ошибаюсь, вы хорошие друзья с Элеонорой Рузвельт, Марта?
Геллхорн пожала плечами, но все же кивнула.
— Бывали ли вы с Эрнестом в Белом доме, после того как началась война? — продолжал расспрашивать Купер. — Каково приходится Рузвельту в нынешних обстоятельствах?
Ему ответил Хемингуэй, хрипло рассмеявшись:
— Марта довольно часто встречается с Элеонорой, но с президентом мы не виделись с 1937 года, когда вместе обедали в «Касабланке». Мы ездили туда, чтобы представить публике мою «Испанскую землю».
Все вежливо ждали продолжения. Я заметил, как сверкнули глаза Ингрид Бергман, которая подалась вперед и положила подбородок на сцепленные пальцы.
— В Белом доме кормят на редкость скверно. — Хемингуэй рассмеялся. — Совершенно несъедобная еда. Марта предупреждала нас... она закусила бутербродами в буфете аэропорта Ньюарк. На дворе стоял июль, и Белый дом превратился в парилку. Все за столом пропотели, как свиньи. Само здание выглядело как старый дешевый отель — потертые ковры, пыльные портьеры, из подушек кресел выпирают пружины. Я не преувеличиваю, Марта?
— Нет, — ответила Геллхорн. — Элеоноре безразлично, как выглядит ее жилье, а президент попросту не обращает на это внимания. Их повара следовало бы пристрелить.
— Каковы ваши впечатления от того вечера? — спросила Бергман, старательно выговаривая каждый слог. Помимо акцента, на ее речь начало оказывать воздействие выпитое спиртное.
,Хемингуэй вновь рассмеялся.
— Мне понравились Элеонора и Гарри Хопкинс, — сказал он. — Будь Хопкинс президентом, а Элеонора — министром обороны, мы и впрямь выиграли бы эту войну к Рождеству.
— А президент? — спросил Купер. При таком росте и столь внушительной наружности его голос звучал едва ли не застенчиво.
Хемингуэй пожал плечами.
— Ты сам видел его вблизи, Куп. Он какой-то бесполый, правда? Похож на старую женщину... вернее, на пожилую светскую даму с этим своим напыщенным гарвардским произношением. — Название университета Хемингуэй выговаривал, как «Ха-вард». — А чего стоит запихнуть его в кресло на колесах или вытащить оттуда? — продолжал он, хмуро заглядывая в бокал с бренди. — Чтобы усадить его в эту повозку, требуется едва ли не полдня.
Честно говоря, при этих словах я моргнул. Все знали, что Рузвельт парализован, но никто об этом не говорил вслух, а его кресло и скобы на ногах никогда не показывали в выпусках новостей. Большинство американцев словно забыли о том, в каком состоянии находится их президент. Со стороны Хемингуэя было жестоко говорить такие вещи.
За столом воцарилась тишина, и писатель вскинул голову.
— Впрочем... какого черта? — добавил он. — Что ни говори, Рузвельт — наш главнокомандующий, и все мы поддерживаем его борьбу с этим моральным уродом Гитлером, верно?
Присутствующие хором согласились, и Хемингуэй принялся подливать нам в бокалы бренди, не спрашивая нашего желания.
Беседа о политике еще не завершилась. Доктор Сотолонго захотел узнать, как выглядит Гитлер и что он за человек.
— Несколько лет назад я снялась в Германии в ряде фильмов, — нерешительно заговорила Бергман. — Это было в 1938-м, я тогда была беременна своим Пиа. Карл Фролих повел меня на один из нацистских митингов в Берлине. Ну, вы сами знаете... громадный стадион, повсюду яркие огни и факелы, играют оркестры, вышагивают штурмовики в стальных касках... Там был Гитлер, в самом средоточии этого организованного безумства. Он буквально сиял, поднимая руку в ответ на приветствие «Зиг Хайль!»... — Бергман выдержала паузу. Мы молча ждали. Я слышал сквозь жалюзи голоса ночных птиц и насекомых. — В общем, — более уверенно произнесла Бергман, и в ее голосе мне почудилась фальшивая нотка, — все, кто находился в этой чудовищной толпе, орали «Зиг Хайль!», вскидывая ладони, словно марионетки, а я оглядывалась по сторонам. Происходящее забавляло меня, а Карл Фролих был едва ли не шокирован. «Майн готт, Ингрид, — шепнул он, — ты не приветствуешь фюрера!» — «А зачем это нужно, Карл? — спросила я. — Вы отлично справляетесь без меня».
Все вежливо рассмеялись, и Бергман опустила глаза. У нее были длинные красивые ресницы; смех за столом не утихал, и ее щеки залились нежным румянцем удовольствия.
— Отменное самообладание, дочка! — прогремел Хемингуэй, обнимая актрису правой рукой и прижимая ее к себе. — Вот почему ты должна сыграть мою Марию!
Я пригубил кофе. Было очень интересно наблюдать за тем, как Бергман выходит из роли застенчивой актрисы и начинает играть по-настоящему. Я был уверен, что она рассказала не правду о случае с фашистским приветствием, но зачем она солгала и в чем именно, даже не догадывался. Мне пришло на ум, что только четверо из сидящих за столом — Уинстон Гест, доктор Геррера Сотолонго, Пэтчи Ибарлусия и я сам — живут в реальном мире. Хемингуэй и Геллхорн создавали литературные произведения, а Бергман и Купер играли их на экране.
Потом я едва не рассмеялся вслух. Я находился здесь по выдуманной причине, а о настоящей не мог обмолвиться и словом — шпион, который лгал, предавал и убивал, зарабатывая себе на хлеб. Итак, за столом сидели только три настоящих человека — врач, спортсмен и миллионер. Остальные были аберрациями, отклонениями от нормы, тенями теней, бесплотными силуэтами, вроде кукол в индонезийском театре, которые пляшут за ширмой на потеху толпе.

* * *

В конце концов Хемингуэй откупорил еще одну бутылку, четвертую за вечер, если считать бренди, и предложил распить ее на террасе. Бергман посмотрела на часы, объявила, что уже почти полночь, и сказала, что ей необходимо вернуться в отель, поскольку рано утром она вылетает в Майами и пересаживается на лайнер до Лос-Анджелеса, чтобы встретиться с режиссером «Касабланки» Майклом Куртисом и сняться в предварительных костюмерных пробах, хотя работа над фильмом должна начаться только через месяц. Все на террасе принялись обниматься и целоваться — Бергман сказала Хемингуэю и Куперу, что ей очень жаль, что она не будет играть в «По ком звонит колокол», а Хемингуэй упрямо заверял ее, что роль достанется ей — и наконец шофер Хуан захлопнул за ней заднюю дверцу черного «Линкольна», и автомобиль плавно покатил по дорожке. Остальные, вслед за Хемингуэем и Геллхорн, прошли на террасу у заднего фасада дома.
Я уже хотел извиниться и сбежать во флигель, но Хемингуэй подлил вина мне в бокал, и мы уселись в удобные кресла на террасе, прислушиваясь к ночным звукам, наслаждаясь прохладой, рассматривая звезды и далекие огни Гаваны.
— Очень, очень милая леди, — сказал Пэтчи Ибарлусия. — Эрнесто, кто такой этот Линдстром, за которого она вышла замуж, и почему она носит другую фамилию?
Хемингуэй вздохнул.
— Ее муж — врач. Его зовут Петтер... с двумя "т". По крайней мере, в Швеции он был врачом. Теперь он живет в Рочестере, штат Нью-Йорк, и пытается получить сертификат или аккредитив — словом, документ, который позволяет врачам-иностранцам заниматься своим ремеслом. В Рочестере Ингрид знают как миссис Петтер Линдстром, но в фильмах она играет под девичьей фамилией.
— Впервые мы встретились с ними за обедом в Сан-Франциско, — сказала Геллхорн, нетерпеливо качая головой в ответ на предложение Хемингуэя добавить ей вина. — Петтер очень милый человек.
Хемингуэй лишь фыркнул.
— Что ж, — медленно заговорил Купер, — я рад, что приехал сюда и познакомился с ней. Очень жаль, что Сэм Вуд выбрал не ее, а Веру Зорину. Разумеется, мистер Голдвин не хотел одолжить «Парамаунту» и меня тоже...
— Одолжить? — переспросил я.
Купер кивнул. Я видел, что он — по-настоящему элегантный мужчина и чувствует себя в дорогом костюме с шелковым галстуком совершенно непринужденно, в отличие от Хемингуэя, которому строгая одежда была в тягость. После ужина писатель выглядел мятым и взъерошенным, но костюм Купера казался таким же свежим и безупречно выглаженным, как до начала вечеринки. На протяжении трапезы я замечал, как Геллхорн то и дело переводит взгляд с Купера на супруга и чуть хмурится при этом, словно сравнивая двух мужчин. Купер сидел рядом со мной, и когда он повернул ко мне лицо, я уловил легкий аромат мыла и лосьона для бритья.
— Да, господин Лукас, — вежливо произнес он. — Кинобизнес чем-то напоминает работорговлю, существовавшую до Гражданской войны, либо высшую бейсбольную лигу наших дней. Мы прикованы кабальными контрактами к своим студиям и имеем дело с другими, только если нас одалживают им — как правило, в результате некой торговой сделки. В данном случае Сэм Голдвин отпустил меня в «Парамаунт» для участия в фильме в основном благодаря настоятельным заявлениям Эрнеста в прессе, будто бы я — лучший кандидат на эту роль.
— На каких условиях? — спросил Уинстон Гест. — Что было предметом торга?
Купер улыбнулся.
— Голдвин сказал Сэму Вуду — теперь он режиссер фильма вместо Демилля, — что позволит мне сняться в «По ком звонит колокол», если Вуд возьмет меня на роль в фильме на бейсбольную тему.
— Когда будет сниматься этот фильм, сеньор Купер? — спросил Геррера Сотолонго.
— Он уже готов, доктор, — ответил актер. — Мистер Голдвин поставил условием, чтобы его сняли до того, как я начну работать в «Парамаунте». Его скоро выпустят на экраны. Он называется "Гордость «Янки». Я играю там Лу Герига.
— Лу Гериг! — вскричал Ибарлусия. — О да! Но ведь вы не левша, сеньор Купер.
Купер улыбнулся и покачал головой.
— Меня пытались научить бить слева, — с сожалением произнес он. — Но, боюсь, я не слишком преуспел. Я вообще никогда не любил бейсбол. Надеюсь, им удастся поправить дело искусным монтажом.
Я во все глаза смотрел на Купера. Он ничуть не напоминал Герига. Я следил за карьерой Лу с 1925 года, когда он начал выступать за «Янки». В июле 1932 года я слушал по радио репортаж о матче, в котором Гериг осуществил одну за другой четыре перебежки «домой» на протяжении одной игры. За семнадцать лет пребывания в команде Стальной Жеребец сыграл без перерыва 2130 матчей с уникальной результативностью.
4 июля 1939 года я взял первый отпуск за пять лет, чтобы съездить в Нью-Йорк на стадион «Янки» — билет обошелся мне в восемь долларов, целое состояние — и увидеть его прощание с бейсболом. Гериг умер в прошлом году, в июне 41-го.
Ему было тридцать семь лет.
Я смотрел на Купера, думая о том, каким самонадеянным человеком нужно быть, чтобы пытаться сыграть Герига в кино.
Словно прочитав мои мысли, актер пожал плечами и сказал:
— Я не годился на эту роль, но Гериг не возражал. Я провел немало времени с Беби Рутом и другими...
— Ш-шш! — зашипел Хемингуэй.
В наступившей тишине мы слышали звон цикад, песни ночных птиц, рокот одинокого автомобиля на шоссе, смех и музыку, доносившиеся из усадьбы на вершине соседнего холма.
— Проклятие! — рявкнул Хемингуэй. — Этот ублюдок Стейнхарт опять устроил вечеринку. А я ведь его предупреждал!
— Господи, Эрнест, — сказала Геллхорн. — Прошу тебя, не надо...
— У вас с ним война, Эрнестино?! — по-испански вскричал Ибарлусия.
— "Si", Пэтчи, — ответил Хемингуэй, вскакивая на ноги. — Это война. — Повернувшись к дому, он воскликнул:
— Рене! Пичило! Оружие! Тащите оружие и боеприпасы!
— Я иду спать, — заявила Марта Геллхорн. Она встала, наклонилась к Куперу, поцеловала его в щеку и добавила:
— Увидимся утром, Куп. — Остальным она бросила:
— Доброй ночи, джентльмены, — и отправилась в дом.
Мальчик-слуга Рене и Хосе Герреро, который ухаживал за садом и бойцовыми петухами Хемингуэя — знакомя меня с ним, писатель назвал его Пичило, — вынесли из дома ящики с фейерверками и длинные полые бамбуковые шесты.
— Уже поздно, — сказал я, отставив бокал с вином и поднимаясь на ноги. — Мне пора...
— Чепуха, Лукас, — отрезал Хемингуэй, протягивая мне полутораметровый шест. — У нас каждый человек на счету.
Выбирай боеприпасы.
Купер, Уинстон Гест и Ибарлусия уже сбросили пиджаки и закатывали рукава. Доктор Сотолонго посмотрел на меня, пожал плечами, снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку своего кресла. Я последовал его примеру.
«Боеприпасов» было два ящика — сигнальные ракеты, рассыпные фейерверки, бутылочные бомбы, дымовые шашки и шутихи.
— Вот эту штуку очень удобно запускать вашим устройством, господин Лукас, — сказал Ибарлусия, протягивая мне ракету с коротким запалом. Он улыбнулся и кивком указал на мой бамбуковый шест.
— У всех есть зажигалки? — осведомился Хемингуэй.
У нас с Купером зажигалки были.
— Долго ли тянется ваша вражда? — спросил Купер. Он сдерживал улыбку, но краешки его губ то и дело подрагивали.
— Довольно долго, — ответил Хемингуэй.
Звуки фортепиано и смех доносились из дома, стоявшего к северо-востоку. Дом Стейнхарта был единственным крупным зданием на соседнем холме — чуть ниже финки Хемингуэя, но гораздо старше и обширнее, если судить по сиянию электрических огней, пристройкам и фронтонам, проглядывавшим сквозь деревья.
— Пэтчи, Волфер и доктор, вы знаете, что нужно делать, — сказал Хемингуэй, усаживаясь на корточки у края террасы и пальцем рисуя схему на влажной почве. Он уже снял пиджак и галстук и, по-видимому, чувствовал себя гораздо лучше с расстегнутым воротом. Его палец чертил линии и петли, как будто он рисовал планы футбольных комбинаций. — Мы проникаем сюда сквозь деревья. Куп, — прошептал писатель. Все сгрудились вокруг него. Актер улыбался. — Это финка... Это усадьба Стейнхарта... вот здесь. Мы проникаем сюда сквозь деревья... колонной по одному... и пересекаем границу противника вот здесь, у ограды. До тех пор, пока не окажемся по ту сторону вот этой стены, сохраняем полную тишину. Открываем стрельбу только по моему приказу. И уж тогда мы зададим им перцу!
Купер приподнял бровь.
— Если я правильно понял, вы не хотите, чтобы ваш сосед устраивал вечеринки?
— Я предупреждал его, — проворчал Хемингуэй. — А теперь набивайте карманы.
Мы запаслись ракетами, дымовыми шашками и большими шутихами. Ибарлусия и Гест накинули на плечи связки фейерверков, словно патронташи. Вслед за писателем мы прошагали по саду и полю, перелезли через невысокую каменную стену, спустились по холму и пробрались сквозь частокол деревьев, которые отделяли нас от огней и шума вечеринки Стейнхарта.
Я понимал, что наша затея — чистое ребячество, но мои гормональные центры, по-видимому, об этом даже не догадывались. Сердце учащенно билось, и я был переполнен ощущением растянутого времени и обостренных чувств, всегда сопровождавшим меня при определенных обстоятельствах.
Хемингуэй приоткрыл калитку сетчатого забора, пропуская нас внутрь, и прошептал:
— Будьте осторожны, когда начнется стрельба. Говорят, при появлении непрошеных гостей Стейнхарт спускает собак и принимается палить из пистолета двенадцатого калибра.
— Матерь божья, — по-испански пробормотал доктор Сотолонго.
Мы сидели на корточках, пока Хемингуэй вновь не занял место во главе отряда — я мысленно отметил единодушие, с которым мы признали за ним лидерство, и ту легкость, с которой он взял на себя эту роль, — после чего следом за ним преодолели еще один небольшой подъем, пробираясь сквозь редеющую полосу манговых деревьев и пересекая пустырь. Наконец мы остановились у каменной стены высотой по пояс — вероятно, ей было не меньше сотни лет.
— Еще двадцать метров, — прошептал Хемингуэй. — Мы обойдем усадьбу слева и займем позицию для стрельбы прямой наводкой по столовой и террасе. Куп, ты пойдешь за мной.
Потом доктор, потом Пэтчи, а Лукас прикроет тылы. Домой возвращаемся самостоятельно, поодиночке. Я прикрою ваш отход у забора.
Гарри Купер улыбался. Щеки Уинстона Геста раскраснелись. Я увидел, как в темноте сверкнули белоснежные зубы Ибарлусии. Доктор вздыхал, качая головой.
— Это может плохо отразиться на твоем артериальном давлении, Эрнестино, — сказал он по-испански.
— Ш-шш! — прошипел Хемингуэй. Он с ловкостью кота перепрыгнул через каменную стену и начал беззвучно подниматься по холму.
Как только мы засели в кустах, менее чем в пятнадцати метрах от ярко освещенной террасы Стейнхарта и широких стеклянных дверей столовой, Хемингуэй подал нам сигнал заряжать. Все принялись возиться с ракетами и шашками.
Я пожал плечами и повернулся спиной к цели. Никакая сила на свете не заставила бы меня швырять огнеопасные предметы в дом одного из самых влиятельных жителей Гаваны.
Поворачиваясь, я уловил движение слева от нас, за каменной стеной, которую Хемингуэй во время сегодняшней экскурсии по финке назвал «свиным забором».
На курсах военной подготовки и в канадском «Лагере X» инструкторы особо подчеркивали, что лучший способ увидеть противника в темноте — это смотреть чуть в сторону от его предполагаемого местонахождения, поскольку в условиях слабой освещенности периферийное зрение чувствительнее прямого взгляда. Еще нам рекомендовали следить за любыми движениями.
И я увидел его — человеческая фигура на мгновение заслонила огни Гаваны, проникавшие сквозь деревья. Потом еще раз. Кто-то в черной одежде обходил нас слева. Отблеск отраженного света на стекле подсказал мне, что у него винтовка с оптическим прицелом, наведенная в нашу сторону... в сторону Хемингуэя.
— Давай! — крикнул писатель и вскочил на ноги. Вложив ракету в полый шест, он поджег фитиль своей золотой зажигалкой и выстрелил в окно столовой Стейнхарта. Ибарлусия выпалил секундой позже. Гест швырнул длинную гирлянду фейерверков. Купер бросил на террасу бутылочную бомбу.
Доктор покачал головой и запустил ракету, которая взмыла вверх, влетела в открытое окно на третьем этаже и взорвалась где-то в глубине дома. Хемингуэй перезарядил свое оружие и выстрелил опять. Сигнальные ракеты, которым положено вспыхивать облаком искр на высоте десятков метров над землей, взрывались вновь и вновь, осыпая стены и террасу раскаленными частицами серы и окиси магния. Из дома донеслись крики и треск фейерверков. Фортепиано умолкло.
Я продолжал краешком глаза ловить движения темной фигуры, притаившейся за «свиным забором». Силуэт приподнялся, и в его прицеле мелькнул отраженный свет взрывов.
Выругав себя за то, что при мне нет пистолета или хорошего клинка, я зажег короткий фитиль своей ракеты, сунул ее в бамбуковый шест и выстрелил в сторону каменной стены и шоссе. Ракета пролетела слишком высоко и взорвалась среди нижних ветвей мангового дерева. Я зарядил новую ракету и побежал к стене, стараясь держаться между человеком с винтовкой и Хемингуэем.
— Лукас! — послышался сзади крик писателя. — Какого черта ты...
Я продолжал мчаться вперед, продираясь сквозь кукурузные стебли и топча ногами помидоры. Мне почудилось движение за стеной, и что-то прожужжало рядом с моим левым ухом. Я подбросил вверх осветительную ракету и стиснул в левом кулаке нож с коротким лезвием, держа его как можно ниже. Мгновение спустя я перепрыгнул через стену, отшвырнул бамбуковый шест и затаился в темноте, присев на корточки и выставив вперед нож.
По ту сторону стены никого не оказалось. В десяти метрах от меня шуршали высокие кусты, отделявшие усадьбу от дороги. Я встал и двинулся в ту сторону, но тут же упал плашмя, услышав, как за моей спиной началась пальба.
Хлопок выстрела. Два взрыва. Крики. Раздался истеричный лай крупных собак — судя по звуку, доберманов. Потом псы умолкли — должно быть, их спустили с цепи. Затрещала связка фейерверков, и испуганные собаки вновь залились истошным лаем.
Поколебавшись секунду, я вновь перепрыгнул через «свиной забор» и быстро побежал к каменной стене Стейнхарта, пересекая пространство, разделявшее две усадьбы. В тот самый миг, когда я переваливал через стену, из усадьбы Стейнхарта послышался еще один выстрел. Пуля прошла высоко — стрелявший либо опасался попасть в нас, либо целил в сторону финки Хемингуэя.
У сетчатого забора виднелись пригнувшиеся человеческие силуэты. На террасе Стейнхарта вопили люди. Дымную пелену пронизывали острые лучи по крайней мере двух поисковых прожекторов. Взорвался еще один рассыпной фейерверк.
— Будь ты проклят, Хемингуэй! — рявкнул мужчина, стоявший на террасе. — Будь ты проклят! Это не смешно!
Вновь послышался выстрел — пуля сбила листья с мангового дерева над нашими головами.
— Уходим! Уходим! — повторял Хемингуэй, похлопывая по спинам остальных. Гест дышал с трудом, но довольно резво припустил по склону. Я заметил на лице Купера улыбку. Его брюки были разорваны на колене, рубашка покрыта грязью или кровью, но он двигался достаточно проворно. Ибарлусия помог доктору подняться по холму и протиснуться сквозь заросли деревьев.
Хемингуэй схватил меня за воротник.
— Какого дьявола ты там делал, Лукас? Зачем стрелял в сторону дороги?
Я отнял его руку от своей рубашки. Позади раздавались крики, трещали кусты — это доберманы мчались вниз по склону к ограде.
— Уходим! — сказал Хемингуэй и толкнул меня в спину, Я побежал, задержавшись лишь на секунду, чтобы оглянуться.
Я увидел, как писатель достал из брючного кармана кусок сырого мяса и перебросил его через ограду на звук приближающихся собак. Потом он хладнокровно поджег последний фейерверк, швырнул его и неторопливой трусцой начал подниматься на холм.

* * *

Добравшись до забора, Стейнхарт и его гости прекратили погоню и подозвали собак. Некоторое время с полей слышались крики, потом вновь заиграло фортепиано.
Купер, доктор, Пэтчи, Гест и Хемингуэй рухнули в кресла, смеясь и переговариваясь громкими голосами. Актер поранил руку о забор, и Хемингуэй принес марлю и виски — прежде чем забинтовать рану, он плеснул на нее дорогим напитком, потом наполнил бокал Купера.
Несколько минут я стоял на границе света, льющегося с террасы, но не уловил на шоссе ни малейшего движения.
Я вернулся к дому, надел пиджак и пожелал всем спокойной ночи. Купер пожал мне руку, извинившись за то, что подает ладонь в бинтах.
— Был рад познакомиться с вами, новым членом нашей команды, — сказал он.
— Взаимно.
— Спокойной ночи, господин Лукас, — произнес Уинстон Гест. — Полагаю, мы еще увидимся на борту «Пилар».
Доктор никак не мог отдышаться. Он лишь кивнул мне.
Пэтчи Ибарлусия улыбнулся и стиснул мое плечо.
— Стаканчик виски на сон грядущий, Лукас? — предложил Хемингуэй. Его лицо было серьезным.
— Нет, — ответил я. — Спасибо за ужин.
Я вернулся во флигель, надел темные слаксы и свитер, вынул из рюкзака маленький фонарик и пробрался к «свиному забору» и шоссе. Совсем недавно на влажной траве у обочины стоял автомобиль. Несколько ветвей кустарника были сломаны. В грязи у подножия забора я нашел латунную гильзу, сверкнувшую в свете моего фонарика. Судя по запаху, считанные минуты назад из нее была выпущена пуля.
Я вернулся к усадьбе и остановился в темноте у террасы, на которой Хемингуэй и его гости продолжали негромко смеяться и беседовать, пока наконец Купер не отправился спать.
Ибарлусия увез доктора на красном «Родстере». Чуть позже Гест уехал на «Кадиллаке». Свет в финке продолжал гореть еще минут двадцать, потом лампы погасли.
Я затаился во мраке под манговыми ветвями у темных стен флигеля, прислушиваясь к звукам тропической ночи, жужжанию насекомых и голосам птиц. Некоторое время я размышлял о писателях, актерах, мальчишках и их играх, потом выбросил все мысли из головы и стал ждать, превратившись в слух.
Я лег спать вскоре после рассвета.

Глава 8

В понедельник утром Хемингуэй отвез нас в портовый город Кохимар, где стояла на якоре его яхта «Пилар». Уинстон Гест, Пэтчи Ибарлусия и кубинец Грегорио Фуэнтес, первый помощник и кок Хемингуэя, уже ждали нас там, готовые к отплытию. Судя по взглядам, которые искоса бросали на меня спутники, и по ноткам в голосе Хемингуэя, они собирались устроить мне испытание.
Хемингуэй велел мне одеться к морскому походу, и я натянул матросские веревочные туфли, шорты и синюю рабочую блузу. На Хемингуэе были мешковатые короткие брюки, испанские сандалии, в которых он явился в посольство в прошлую пятницу, и рваная рубашка с обрезанными рукавами.
Фуэнтес, его помощник, оказался худощавым, загорелым дочерна мужчиной с прищуренным взглядом и коротким энергичным рукопожатием. В этот день он надел черные штаны, свободную длинную белую рубаху навыпуск и ходил босиком.
Гест красовался в бурых слаксах и рубашке с коротким рукавом в бело-желтую полоску, подчеркивавшей розовый оттенок его кожи. Пока мы поднимались на борт, он переминался с ноги на ногу и звенел монетками в кармане брюк. Ибарлусия оделся, как матадор в выходной день, — на нем были облегающие белые брюки и дорогой хлопчатобумажный свитер.
Пока Хемингуэй показывал мне судно и отдавал команды к отплытию, я не мог отделаться от мысли о том, насколько пестро выглядит наша компания.
Осмотр яхты продолжался недолго — писатель спешил выйти в море, пока сохраняется хорошая погода, — но все же я почувствовал, как Хемингуэй гордится своей яхтой.
На первый взгляд «Пилар» не производила особого впечатления. Двенадцати метров длиной, с черным корпусом и зеленой палубой, она мало чем отличалась от сотен яхт для развлечений и рыбной ловли, которые можно встретить на причалах Майами, Сент-Питерсберга или Ки-Уэст. Однако, взойдя на борт и шагая вслед за писателем к мостику, я заметил, что кормовой кубрик отделан лакированным деревом, а на приборной панели, рядом с рукоятками дроссельных заслонок и рычагом переключения передач, укреплена бронзовая табличка, гласившая:
Корпус 576 Судоверфь Уилера 1934 Бруклин, Нью-Йорк На верфях Уилера строили отличные яхты. Задержавшись у штурвала, Хемингуэй перечислил органы управления, не спуская с меня глаз и пытаясь понять, говорят ли мне что-либо эти названия. На панели штурвала была еще одна табличка — «Силовая установка Норзманн», и под ней четыре стрелочных указателя: тахометр, датчики уровня масла и температуры, а также амперметр. Слева от штурвала располагалась вертикальная панель освещения. Ее кнопки, от верхней до нижней, были обозначены следующим образом: СТОЯНОЧНЫЕ ОГНИ, ХОДОВЫЕ ОГНИ, ТРЮМНАЯ ПОМПА, СТЕКЛООЧИСТИТЕЛИ, ПРОЖЕКТОР-ИСКАТЕЛЬ. На одной из опор кабины висели хронометр и барометр.
Хемингуэй вытянул руку, как бы представляя меня яхте.
— Ты заметил, что я пристроил наверху ходовой мостик?
— Да.
— Оттуда можно направлять яхту и менять обороты двигателей, но запускать их можно только здесь. — Он указал ногой на две кнопки в палубе.
Я кивнул.
— Два двигателя?
— Ага. Разумеется, оба дизельные. Основной двигатель — «крайслер», семьдесят пять лошадей. Вспомогательный — сорокасильный «лайкоминг». Как только яхта набирает скорость, я отключаю «лайкоминг», чтобы уменьшить вибрацию. «Крайслер» установлен на резиновых опорах. — Его огромная ладонь легла на рукоятки дроссельных заслонок. — «Пилар» способна остановиться, пройдя путь, равный собственной длине, и развернуться на месте при выключенных двигателях.
Я вновь кивнул:
— Но зачем вам второй двигатель?
— Запас карман не тянет, — проворчал Хемингуэй.
У меня на этот счет было иное мнение. Я не видел смысла в том, чтобы увеличивать вес судна и усложнять уход за машинами — разумеется, если главный двигатель поддерживается в хорошем состоянии, — но промолчал.
Хемингуэй вновь вышел на солнце. Гест и Ибарлусия отодвинулись в сторону. Фуэнтес обошел рубку и опустился на Колени у носа яхты, готовый отвязать причальный конец.
— Ширина кубрика — двенадцать футов, длина — семнадцать, — сообщил Хемингуэй.
Я посмотрел на удобные кресла и скамьи вдоль переборок длинного помещения.
Хемингуэй прошел назад и постучал по кормовому люку.
— Топливный бак вмещает триста галлонов, емкость для питьевой воды — сто пятьдесят. В случае необходимости мы можем разместить в каюте еще пару сотен галлонов в оплетенных бутылях и бочках. В носовом кубрике две двуспальные койки, вдобавок имеются еще два помещения со спальными местами — они оборудованы отдельными гальюнами. Не вздумай спускать в очко туалетную бумагу — она засоряет помпы.
Бросай ее в иллюминатор. В камбузе установлены ящик со льдом и трехконфорочная спиртовая плита. — Он указал в сторону носа. — Ты мог заметить, что я устроил ларь для хранения рыбы и срезал корму до высоты трех футов над водой.
Я щурился на ярком солнце и молча ждал продолжения.
Гест и Ибарлусия наблюдали за мной.
— Вопросы? — осведомился Хемингуэй.
Я покачал головой.
— В маленьком носовом кубрике есть две полки, которые мы называем погребком, — сказал Уинстон Гест.
Я посмотрел на него:
— Почему?
— Мы держим там спиртное, — любезным тоном объяснил миллионер и просиял.
— При спокойном море «Пилар» может делать до шестнадцати узлов, хотя обычно я держу восемь, и имеет запас хода около пятисот миль с экипажем из семи человек, — продолжал Хемингуэй, пропустив мимо ушей замечание Геста. — Есть вопросы? — повторил он.
— Почему вы назвали яхту «Пилар»? — спросил я.
Хемингуэй поскреб щеку.
— Это имя носит один из персонажей «По ком звонит колокол», — объяснил он. — Оно мне нравится.
Пэтчи открыл холодильник и достал пиво. Дернув колечко, он вскрыл банку, приподнял ее и, улыбаясь, посмотрел поверх ободка.
— А по-моему, ты говорил мне, Эрнестино, что это было интимное имя твоей второй сеньоры Полины.
Хемингуэй сердито посмотрел на него и, повернувшись ко мне, сказал:
— Отдай кормовые концы, Лукас. Волфер, отправляйся в рубку и запусти машины. Я поднимусь на мостик и выведу яхту из порта. Пэтчи, ты можешь хлебать свое пиво — ради всего святого, ведь сейчас только половина десятого утра! — и валяться в тени. Мы разбудим тебя, когда доберемся до места, где водятся марлины.
Ибарлусия улыбнулся и с громким чмоканьем хлебнул пива. Гест побрел в рубку, продолжая позвякивать мелочью.
Фуэнтес бесстрастно наблюдал за нами с носа. Хемингуэй с неожиданной для столь крупного человека ловкостью взобрался по веревочной лестнице. Я отправился на корму отдавать швартовы.
Они явно что-то затевали. Во время нынешней прогулки меня ждало какое-то испытание.
Мы с Фуэнтесом отвязали канаты, свернули их в бухты и доложили об этом Хемингуэю. Взревели оба двигателя «Пилар», завертелись спаренные винты, и яхта медленно двинулась к выходу из порта, в открытое море.

* * *

Утром в субботу, вскоре после восхода, я услышал, как Хемингуэй и Купер плещутся в бассейне, потом — их голоса на террасе и, наконец, звук «Линкольна» Хемингуэя, на котором уехал Купер. Поскольку во флигель еще не завезли продукты, я полагал, что меня накормят в главном доме вместе со слугами, но прежде чем появиться на кухне, дал Хемингуэю и Марте время позавтракать.
Хемингуэй пришел на кухню, когда я допивал вторую чашку кофе под неодобрительные взгляды Рене и повара Рамона.
— Сегодня утром я пишу, — ворчливо сказал мне Хемингуэй. — Попытаюсь закончить к обеду, чтобы познакомить тебя кое с кем из агентов «Хитрого дела». — В руке он держал бокал, судя по виду — виски с содовой. Было без пятнадцати восемь утра.
Хемингуэй поймал мой взгляд.
— Осуждаешь меня, Лукас?
— Я не в том положении, чтобы кого-нибудь осуждать, — негромко произнес я. — Если вам хочется спозаранку глотать спиртное, это ваше дело. Вдобавок вы находитесь в своем доме, а значит — это вдвойне ваше дело.
Хемингуэй поднял бокал.
— Это не выпивка, — осипшим голосом сказал он. — Это лекарство против головной боли... — Он улыбнулся. — А здорово мы вчера потрепали Стейнхарта, а, Лукас?
— Еще бы, — ответил я.
Хемингуэй подошел к столу и взял кусок бекона с поджаренным хлебом, который я приготовил для себя. С минуту он молча жевал.
— Вы ведь считаете «Хитрое дело» чем-то вроде игры, забавы, ведь правда, специальный советник Джозеф Лукас?
Я ничего не сказал, но вряд ли мой взгляд опроверг его утверждение.
Хемингуэй проглотил бекон и вздохнул.
— Видишь ли, я сейчас работаю не над собственной книгой. Я редактирую антологию. Сборник под общим названием «Люди на войне». За пару последних лет я перечитал целую гору дерьма, которое этот парень Уортелс из Крауна считает Военной литературой. Они уже опубликовали массу подобного хлама. Вроде глупого, насквозь фальшивого рассказа Ральфа Бейтса о женщинах-пулеметчицах. Ничего подобного не было. Полная ерунда. И в то же время они отказались напечатать великолепный роман Фрэнка Тинкера о трагедии в Брихуэде.
Хемингуэй на секунду умолк, но я не имел ни малейшего понятия о названных им произведениях и ничего не сказал.
Он пригубил скотч с содовой и жестко посмотрел на меня.
— Что ты думаешь о войне, Лукас?
— Я никогда не носил форму, не сражался на фронте и не имею права судить об этом.
Хемингуэй кивнул, не спуская с меня глаз.
— А я носил форму, — сказал он. — В двадцатилетнем возрасте меня тяжело ранили. Пожалуй, я видел больше войн, чем ты — голых баб. И хочешь знать, что я думаю о войне?
Я молча ждал.
— Я считаю, что война — это мерзкая ловушка, в которую старики заманивают молодежь! — выпалил Хемингуэй, наконец отведя взгляд. — Это чудовищная мясорубка, через которую бессильные старые пердуны пропускают крепких молодых парней, чтобы избавиться от соперников. Война — настоящий кошмар, полный храбрости, величия и красоты. — Он допил виски. — Думаю, мой старший сын окажется достаточно взрослым, чтобы пойти на эту мерзкую, бессмысленную войну, — пробормотал Хемингуэй, словно обращаясь к самому себе. — Патрика и Джиджи постигнет та же участь, если война затянется надолго. А я полагаю, что так оно и будет. — Хемингуэй подошел к двери и вновь посмотрел на меня. — Я буду работать над введением до полудня. Потом мы вместе встретимся кое с кем из полевых агентов «Хитрого дела».

* * *

«Полевой агентурой» Хемингуэя оказалась разношерстная компания бродяг, собутыльников и старых приятелей, о которых Боб Джойс узнал из уст писателя, а я — из досье Гувера под грифом «О/К», в их числе — Пэтчи Ибарлусия и его брат, которые должны были действовать в качестве разведчиков в промежутках между матчами хай-алай; младший брат доктора Герреры Сотолонго, Роберт, которого Хемингуэй называл Синдбадом-мореходом; эмигрант из Каталонии по имени Фернандо Меса, работавший официантом и время от времени помогавший Хемингуэю управляться с яхтой; католический священник Андрее Унцзайн, плевавшийся при всяком упоминании о фашистах; несколько рыбаков из гаванских доков; два богатых испанских дворянина, проживавших в больших усадьбах на холмах, расположенных ближе к городу, чем финка Хемингуэя; целый выводок шлюх не менее чем из трех гаванских борделей; несколько портовых пропойц, провонявших ромом, и слепой старик, который днями напролет просиживал на Парк-Сентрал.
Оказавшись в центре города, мы продолжали встречаться с «оперативниками» в различных гостиницах, барах и церквах; мне представили швейцара отеля «Плаза», что рядом с парком; Константе Рибайлагуа, бармена «Флоридиты»; официанта «Ла Зарагозаны»; привратника оперного театра «Сентро Галлего»; детектива отеля «Инглатерра»; еще одного, совсем молодого священника, обитавшего в подземельях монастыря Иглесиа дель Санто Анджел Кастодио; дряхлого официанта-китайца из ресторана «Пасифик»; девушку-кубинку, работавшую в салоне красоты «Гордость Гаваны»; старика, который полировал и обжаривал кофейные зерна в маленькой лавочке «Грейт Генерозо» напротив бара «Канарейка». Хемингуэй познакомил меня с Анджелом Мартинесом, хозяином «Ла Бодегита дель Медио» — того самого заведения, где я отведал мерзкий коктейль, но это, по всей видимости, был визит вежливости, поскольку писатель не назвал Мартинеса «одним из лучших полевых агентов», как называл всех прочих.
Время близилось к семи вечера, и мы уже выпили в полудюжине баров, когда Хемингуэй привел меня в «Кафе де ла Перла де Сан-Франциско» — маленький ресторан у городского сквера с фонтаном, из которого тонкой струйкой сочилась вода. Бар был довольно приличный, со стенами из полированного гранита, но Хемингуэй протащил меня в обеденный зал.
— Мы здесь ужинаем? — осведомился я.
— Нет, черт побери. Самое дорогое блюдо здесь стоит двадцать пять центов. Ужинать мы отправимся в Баскский центр... сегодня вечером в финке соберутся друзья Марты, и, чем позже мы вернемся домой, тем лучше. Я привел тебя сюда, чтобы показать вот того парня. — Хемингуэй кивнул в сторону мужчины, стоявшего в дверях кухни. На вид это был кубинец или испанец, но он носил напомаженные по австрийской моде усы и коротко подстриженные волосы. Он свирепо взирал на нас, словно требуя сесть за стол и заказать что-нибудь, либо убираться ко всем чертям.
— Сеньор Антонио Родригес, — сказал Хемингуэй. — Но все зовут его Кайзером Гиллермо.
Я кивнул:
— Еще один полевой агент?
— Нет, черт побери, — ответил писатель. — Это хозяин ресторана. Нельзя сказать, что мы знакомы с незапамятных времен, хотя я довольно часто обедал здесь. Если мы не поймаем настоящих немецких шпионов, то, пожалуй, вернемся сюда и арестуем Кайзера.
Знакомство с персоналом «Хитрого дела» было практически завершено, если не считать юного помощника официанта из Баскского клуба, которого Хемингуэй назвал «нашим лучшим... и единственным курьером». Он вот-вот должен был появиться и навести порядок на нашем столе.

* * *

В воскресенье мы не занимались «Хитрым делом». Во всяком случае, для меня поручений не нашлось.
Всю вторую половину дня в финке продолжалась массовая вечеринка — в бассейне и рядом с ним купались и загорали люди, из-за жалюзи доносился звон бокалов, витал запах жареной свинины, приезжали и уезжали автомобили. Среди гостей я заметил братьев Ибарлусия и еще с полдюжины игроков хай-алай, нескольких эмигрантов-басков, Уинстона Геста и других состоятельных спортсменов, в их числе Тома Шелвина, а также множество незнакомых лиц. Американское посольство представляли Эллис Бриггз с женой и двумя детьми, Боб и Джейн Джойс, посол Браден и его супруга. Я знал, что она чилийская аристократка, и ее внешность полностью соответствовала положению, которое она занимала, а красота и элегантность миссис Браден бросались в глаза даже на расстоянии пятидесяти шагов.
Утром я спросил у Хемингуэя, можно ли добраться до Гаваны каким-либо транспортом, кроме автобуса.
— Зачем? — спросил он, вероятно, имея в виду, что в воскресенье утром городские бары закрыты.
— Хочу сходить в церковь, — ответил я.
Хемингуэй фыркнул.
— Можешь брать «Линкольн», когда он не нужен мне, Хуану и Марте. Еще есть старый «Форд-Купе», но сейчас он в ремонте. Либо езжай на велосипеде, который мы купили для Джиджи.
— Так будет лучше всего, — сказал я.
— Не забывай, до окраин города десять миль, — предостерег меня писатель. — А до Старой Гаваны — все двадцать.
— Велосипед устроит меня как нельзя лучше, — повторил я.
Я отправился в путь ближе к вечеру, когда вечеринка была в самом разгаре, и позвонил Дельгадо из телефона-автомата на Сан-Франциско де Паула. Мы встретились в явочном доме.
— Вчера вы вдвоем совершили знатное путешествие, — сказал мне коллега по ОРС, как только мы вошли в темную жаркую комнату. На Дельгадо был белый костюм; под льняным пиджаком — только нательная майка. Из-за пояса высовывалась рукоять пистолета.
— Вы то и дело попадались мне на глаза, — упрекнул я.
Дельгадо потер подбородок:
— Хемингуэй меня не заметил.
— Хемингуэй не заметил бы ничего, даже если бы за ним шел трехногий осел, — сказал я, подавая ему рапорт в запечатанном конверте.
Дельгадо сломал печать и углубился в чтение.
— Господин Гувер предпочитает, чтобы рапорты были напечатаны на машинке, — заметил он.
— Этот документ предназначен лично для директора, — сказал я.
Дельгадо поднял глаза и оскалил длинные зубы.
— Я обязан просматривать все, что ему направляют. Тебя это беспокоит, Лукас?
Я сел в кресло напротив Дельгадо. Было очень жарко, меня мучила жажда.
— Кто те двое, что следили за мной до финки в пятницу и вчера ехали за нами в «Бьюике»?
Дельгадо пожал плечами.
— Сотрудники местного отделения ФБР? — допытывался я.
— Нет, — ответил Дельгадо. — Но тот высокий человек, который шел за вами пешком, служит в Кубинской национальной полиции.
Я нахмурился.
— Какой еще высокий человек?
Дельгадо заулыбался еще шире.
— Я так и знал, что ты его не заметишь. Именно потому мне поручили прикрывать твою задницу, Лукас. Ты слишком увлекся выпивкой на пару с этим писателем-алкоголиком. — Он вновь взялся за мой рапорт. Его улыбка увяла. — Ты это серьезно? В тебя действительно стреляли из снайперской винтовки?
— В меня или в Хемингуэя. Или в любого другого участника нашей дурацкой затеи.
Дельгадо посмотрел на меня:
— Как ты думаешь, кто это был?
— Где вы находились ночью в пятницу?
Он вновь заулыбался.
— В лучшем борделе Гаваны. И, Лукас... если бы я стрелял в тебя, ты уже был бы мертв.
Я вздохнул и смахнул пот с ресниц. Я слышал голоса детей, возившихся в кустах неподалеку от дома. В небе прогудел самолет. Воздух был наполнен вонью бензинового выхлопа, запахом моря и нечистот.
— Завтра Хемингуэй даст мне машинку, — сказал я, — оформлять документы «Хитрого дела». Мой следующий рапорт Гуверу будет напечатан на машинке.
— Вот и славно, — отозвался Дельгадо, вкладывая рапорт в конверт. — Мы ведь не хотим, чтобы тебя уволили из ОРС и Бюро из-за того, что ты не сумел раздобыть машинку?
— У нас есть еще дела? — спросил я.
Дельгадо покачал головой.
— Уходите первым, — сказал я.
Убедившись в том, что он покинул дом, свернул за угол и исчез из виду, я вернулся в дальнюю комнату, снял половицу и вынул из образовавшейся ниши сверток, который спрятал там при предыдущем посещении дома. Я осмотрел пистолеты, ища следы влаги — оба были сухими, если не считать фабричной смазки, — потом уложил «магнум» обратно, а «смит-и-вессон» очистил от масла, зарядил, оставив пустым одно гнездо барабана, сунул в карман пиджака две пачки патронов и поглубже заткнул револьвер за пояс, чтобы он не мешал мне крутить педали.
После этого я отправился на поиски открытого кафе.
Прежде чем вернуться в финку в густом потоке транспорта, я намеревался выпить не меньше трех бокалов лимонада со льдом...

* * *

Как только «Пилар» вошла в Гольфстрим, мы попали в сильное волнение. Барометр падал все утро, с северо-востока надвигались темные облака. На яхте Хемингуэя не было рации, однако прогноз, написанный мелом на стене сарая для наживки у причала, извещал о приближении атмосферного фронта и сильных грозах во второй половине дня.
— Лукас! — рявкнул Хемингуэй с ходового мостика. — Поднимайся сюда!
Я взобрался по лестнице. Хемингуэй стоял за штурвалом, широко расставив босые ноги. Уинстон Гест держался за поручень, а Ибарлусия допивал очередную банку пива под навесом рубки. Первый помощник Фуэнтес по-прежнему сидел впереди, положив босые ноги на ограждение, а Хемингуэй правил навстречу высоким волнам.
— Не хочешь перекусить, Лукас? — спросил писатель. Его кепка с длинным козырьком была надвинута на глаза.
— Нет, спасибо, — ответил я. — Подожду обеда.
Хемингуэй искоса посмотрел на меня.
— Возьми-ка штурвал, — велел он.
Я подчинился. Хемингуэй задал мне курс, и я развернул нос яхты, ориентируясь по компасу, и прикрыл дроссельные заслонки, чтобы уменьшить качку маленького судна. Гест спустился в рубку, и несколько минут они с Ибарлусией и Фуэнтесом привязывали к крюкам рыболовные лини. Фуэнтес также выпустил с кормы большую роговую блесну на веревке. Блесна помчалась за яхтой в кильватере, привлекая разве что чаек.
Хемингуэй стоял, облокотившись на ограждение и без труда сохраняя равновесие, несмотря на то что его указания вынуждали меня править под самым неудачным углом к высоким волнам. Куба казалась крохотным размытым пятнышком по правому борту, а слева надвигалась полоса черной и все более плотной облачности.
— А тебе и впрямь приходилось водить малые суда, Лукас.
Я уже говорил ему об этом и не видел смысла повторять.
Сзади и внизу над чем-то смеялись Ибарлусия с Гестом. Море было слишком бурным для рыбной ловли.
Хемингуэй спустился по лестнице и тут же поднялся обратно с чехлом из промасленной ткани. Переждав поток брызг, он вынул из чехла винтовку. Я мельком взглянул на нее: «манлихер» калибра 6,5 мм.
— Мы собирались бросить якорь в одной укромной бухте, — сказал Хемингуэй. Он прицелился в летучую рыбу, которая выпрыгнула из воды перед носом яхты, потом опустил оружие. — Хотели пострелять по мишеням. Но при таком волнении об этом нечего и думать.
Вероятно, в этом и состояло мое морское испытание — привести «Пилар» в точку с заданными координатами и состязаться в стрельбе с тремя людьми, которые пили с самого утра. А может, меня попросту обуяла мания преследования.
Хемингуэй спрятал винтовку в чехол и положил ее у стойки штурвала. Он указал в сторону берега.
— Я знаю там уютную маленькую пещеру. Давай подойдем к ней, пообедаем и вернемся в Кохимар, пока буря не разыгралась всерьез.
Он задал курс, и я повернул нос яхты к берегу. «Пилар» была превосходным судном, хотя, на мой вкус, ей не хватало остойчивости и она реагировала на повороты руля с небольшим запозданием. Если Хемингуэй хотел уклониться от встречи с надвигающимся штормом, нам следовало повернуть назад, а не останавливаться на обед. Но он не спросил моего мнения.
Теперь, когда волны били в корму, яхта пошла быстрее, и к тому времени, когда мы бросили якорь в просторной пещере, вновь ярко светило солнце, и никто даже не вспоминал о буре. Мы сели в тени рулевой рубки и принялись за толстые сэндвичи с остро приправленной жареной говядиной. Гест и Ибарлусия взяли к обеду еще по банке холодного пива, а Фуэнтес сварил густой черный кубинский кофе, и мы втроем с Хемингуэем выпили его из белых щербатых кружек.
— Эрнесто, — заговорил Фуэнтес, вставая с поручня. — Посмотри вон туда, на скалу у берега. Какая огромная!
До берега было более ста шагов, и только через секунду-другую я понял, что он имел в виду.
— Грегорио, — сказал Хемингэуй, — принеси бинокль.
Мы вчетвером по очереди посмотрели в бинокль. Игуана действительно была очень большая. Она грелась в лучах солнца на черной скале, медленно моргая. Я увидел, как поблескивают перепонки на ее глазах.
Хемингуэй взобрался по трапу, мы — вслед за ним. Он вынул «манлихер» из чехла, обернул ремень вокруг левой руки, как это принято в пехоте при стрельбе на средней дистанции, широко расставил ноги, борясь с легкой качкой, и крепко упер приклад в плечо.
— Лукас, — распорядился он, — следи за тем, куда я попаду.
Я кивнул и навел бинокль на игуану. Рявкнул выстрел.
— Низко, — сказал я. — Игуана даже не шелохнулась.
Вторая пуля прошла выше. На третьем выстреле игуана словно взлетела в воздух и исчезла за скалой. Ибарлусия и Гест разразились торжествующими криками. Фуэнтес спросил:
— Это будет сумочка для мисс Марты?
— Si, дружище. Сумочка для Марты, — ответил Хемингуэй и первым спустился по трапу на палубу.
— Жаль, что мы не взяли с собой «Крошку Кида», — сказал Гест, имея в виду маленькую гребную шлюпку, которую Хемингуэй оставил в порту, не желая тащить ее за собой.
Хемингуэй усмехнулся.
— Черт возьми, Волфер, здесь воды по колено. Или ты боишься акул? — Он сбросил свитер и шорты, оставшись в изрядно поношенных плавках. Его тело было очень темным и намного более мускулистым, чем я думал. На его груди не было ни одного седого волоска.
— Эрнесто, — заговорил Ибарлусия, на котором были только крохотные шорты. Его тело тренированного атлета состояло из одних гибких мышц. — Эрнесто, тебе ни к чему мокнуть. Я сплаваю к берегу и прикончу рептилию, а ты тем временем прикончишь свой обед. — Он взял винтовку.
Хемингуэй перепрыгнул через борт и протянул руку за винтовкой:
— Dame аса, cono que a los mios los mato yo!
Я задумался над тем, что он сказал — «Давай ее сюда, черт побери; я сам буду стрелять!» — и впервые ощутил нечто вроде родства душ с Эрнестом Хемингуэем.
Хемингуэй высоко поднял оружие над водой и поплыл к далекому берегу, загребая левой рукой. Ибарлусия нырнул, не подняв даже слабой ряби, и вскоре обогнал писателя. Я снял блузу и шорты, сбросил туфли. Несмотря на приближающийся шторм, воздух был горячим, и солнце обжигало меня.
— Я останусь на яхте с Грегорио, — сказал Гест.
Я неторопливо поплыл к берегу. Волнения в широкой пещере почти не чувствовалось. Пэтчи и Хемингуэй шагали по полоске сухого песка за нагромождением камней, на которых нежилась игуана.
— Она исчезла, Эрнесто, — сказал Ибарлусия. — Должно быть, тот выстрел лишь спугнул ящерицу. — Он прищурился и посмотрел на северо-восток. — Надвигается буря, Папа.
Пора подумать о возвращении.
— Нет, — отрезал Хемингуэй. Он внимательно осматривал скалу, ощупывая ее пальцами, словно в поисках кровавых следов. Мы втроем двадцать минут бродили по берегу вдоль уреза воды, изучая каждый камень, каждую впадину. Темные тучи все приближались.
— Вот! — наконец воскликнул писатель, присев на корточки в двадцати пяти футах от скал.
Мы подошли к нему, а Хемингуэй разломил на кусочки высохший прутик и, отмечая ими крохотные капельки крови, двинулся в сторону суши, так низко склоняясь над песком, что был похож на гончую, которая выискивает след по запаху.
— Вот, — повторил он, пройдя десяток шагов и указывая на кровавые капли. — Вот!
Дорожка капель оканчивалась у кучи камней рядом со скалами. Мы остановились под невысоким выступом, разглядывая узкий вход в маленькую пещеру. На камнях блестела кровь.
— Она там, — заявил Хемингуэй, выбрасывая оставшиеся палочки и снимая винтовку с плеча.
Он прицелился в отверстие, и я отступил в сторону.
— Может получиться рикошет, Эрнесто, — заметил Ибарлусия, также отходя в сторону. — Не прострели себе живот.
Дамская сумочка того не стоит.
Хемингуэй лишь презрительно фыркнул и выстрелил.
В пещере что-то судорожно забилось.
— Ей конец, — сказал Хемингуэй. — Принесите палку подлиннее.
Мы отыскали полутораметровый сук, выброшенный морем на камни, но, сколько ни тыкали в отверстие, не смогли нащупать игуану.
— Вероятно, она заползла глубже, — сказал Ибарлусия.
— Нет, — ответил Хемингуэй. — Мой выстрел прикончил ее. — Он рассматривал вход в пещеру. Отверстие было уже его плеч.
— Я полезу за ней, Папа, — сказал Пэтчи.
Хемингуэй положил руку на загорелое плечо спортсмена и улыбнулся мне:
— Лукас, ты, пожалуй, втиснешься туда. Не хочешь подарить Марте сумочку?
Я опустился на четвереньки и пополз вперед, обдирая о камни кожу на плечах. Мое тело заслонило свет. Туннель уходил вниз, и, следуя наклону, я опустил голову, чтобы не удариться о скалу затылком. У меня не было ни малейшего желания забираться на такую глубину, откуда меня нельзя было бы вытащить снаружи. Продвинувшись на три метра, я нащупал покрытые твердыми пластинками ребра и брюхо игуаны.
Я провел рукой до ее горла, и мои пальцы стали липкими от крови. Крепко ухватив ящерицу за гребень на спине, я попятился назад, останавливаясь всякий раз, когда мои плечи застревали в туннеле.
— Вытягивайте меня, и помедленнее! — крикнул я. — Я ее достал.
Крепкие руки ухватили меня за лодыжки и, обдирая кожу на моих коленях и плечах, неторопливо вытянули на свет, Хемингуэй сунул «манлихер» Ибарлусии, похлопал меня по руке, избегая прикасаться к окровавленной спине, и я подал ему трофей. Он улыбался во весь рот, радуясь, словно мальчишка.
Мы поплыли на яхту; Пэтчи высоко держал винтовку над набегающими волнами, Хемингуэй плыл на спине, подняв игуану над водой, а я болезненно морщился, когда соленая вода окатывала ссадины на моих плечах и спине. На борту последовали охи и ахи по поводу размеров ящерицы, мы отпраздновали событие, выпив по банке пива, и уложили игуану в ящик для рыбы. Подняв якоря, мы завели машины и выплыли из пещеры навстречу сильной волне.
Шторм настиг нас через три мили. Хемингуэй велел мне спуститься в носовой кубрик, достал аптечку и смазал мне спину. Потом он вынул из буфета дождевики, и мы поднялись на палубу в тот самый момент, когда судно захлестнул первый шквал.
Следующий час мы пробивались на северо-восток. Яхту непрерывно бросало вверх и вниз. Ибарлусия спустился в каюту и лег на койку, Гест с бледным лицом сидел на верхней ступеньке трапа. Мы с Фуэнтесом привязались по обе стороны крытой рубки и смотрели на вздымающиеся волны, а Хемингуэй искусно управлялся с румпелем.
У меня возникло ощущение, будто бы именно в этой обстановке Эрнест Хемингуэй, человек, которого я до сих пор видел только в разнообразных позах, под вымышленной личиной, — по-настоящему чувствует себя в своей тарелке.
Волны становились все выше, «Пилар» продиралась сквозь них, разбрасывая тучи брызг, почти заслонявших вид из иллюминатора рубки, но Хемингуэй комментировал происходящее спокойно и хладнокровно. Ливень барабанил по крыше над головой, открытая палуба за нашими спинами стала скользкой от воды.
— Еще час или около того, и мы увидим... — заговорил было писатель и тут же умолк. Мы вышли из бурлящей воды на более спокойный участок моря, однако с трех сторон над океаном носились сплошные стены дождя. Хемингуэй вынул бинокль и посмотрел на северо-восток. — Будь я проклят, — пробормотал он.
— Que? — осведомился Фуэнтес, высовываясь из рубки и вглядываясь в тучу брызг. Яхта вползала на гребень очередной высокой волны. — А, все ясно... сам вижу.
Сначала я увидел огни, вспыхивавшие примерно в миле от нас и почти терявшиеся среди молний. Я решил было, что это сигналы Морзе, но понял, что ошибся. Справа, милях в трех от нас, виднелся большой силуэт, почти скрытый подвижными стенами дождя. На первый взгляд мне показалось, что, судя по размерам, это эсминец, но обводы корпуса исключали это предположение. Слева, уходя прочь от нас и большого корабля, мелькала едва заметная полоса серого металла, вздымавшаяся над серой водой на фоне серых облаков.
— Будь я проклят! — Хемингуэй не скрывал радости и возбуждения. Он передал бинокль Фуэнтесу и открыл дроссели обоих двигателей на две трети, с такой силой врезавшись в волны, что Геста едва не сбросило с трапа, а из носового кубрика донесся вскрик Ибарлусии.
— Ты видел, Лукас? — спросил Хемингуэй, передвигая рукоятки еще на деление вперед.
Фуэнтес протянул мне бинокль. Я попытался сфокусировать взгляд на большом корабле, но из-за волн и качки это было трудно сделать.
— Да, — сказал я минуту спустя. — Что-то вроде огромной яхты. Впервые вижу частное судно такого размера.
Хемингуэй покачал головой.
— Ты не туда смотришь. Повернись налево. Видишь силуэт, пересекающий линию шторма?
Я навел бинокль, поймал в поле зрения силуэт, потерял его, потом нащупал вновь.
И вытаращил глаза.
— Это подводная лодка, — в полный голос произнес писатель. — Нацистская субмарина. Ты заметил форму ее ходовой рубки? Видишь номер на ней? Немецкая субмарина. Она сигналила яхте. И я собираюсь ее поймать.
— Яхту? — спросил Гест, поднимаясь на мостик с раскрасневшимся от возбуждения лицом.
— Нет, Волфер, — ответил Хемингуэй, вновь передвигая вперед рукоятки дросселей. Он взял у меня бинокль и навел его на рубку подводной лодки. — Мы поймаем и возьмем на абордаж вот эту субмарину.

Глава 9

— Зачем тебе информация о «Южном кресте»? — спросил Дельгадо.
Мы встретились на заросшей грунтовой дороге к югу от Сан-Франциско дель Паула. Старая заброшенная ферма осела к земле, словно плавясь на солнце. С покрытого сорняками поля на нас с дружеским подозрением взирал одинокий ослик. Мой велосипед стоял у разбитого забора. Дельгадо прислонил свой старый мотоцикл к телефонному столбу без проводов.
— В согласии с инструкциями господина Гувера, — сказал я, — вы обязаны поставлять мне все необходимые сведения, не спрашивая, зачем они требуются.
Дельгадо посмотрел на меня мертвенным непроницаемым взглядом. Несмотря на жару, он надел поверх нижней рубашки дорогой кожаный жилет с пуговицами, столь же выразительными, как его глаза.
— Когда тебе нужны эти сведения? — спросил Дельгадо.
В этом и состояла главная трудность. Чтобы получить из Вашингтона ответ на стандартный запрос, в Мексике, Колумбии и Аргентине обычно приходилось ждать около десяти дней. Если требовались особые документы, ожидание растягивалось на месяц и более. Как правило, ко времени их прибытия мы уже приступали к другим делам. В данном случае «Южный крест» вполне мог покинуть порт еще до того, как мой запрос будет удовлетворен.
— Как можно быстрее, — ответил я.
— Завтра во второй половине дня, — сказал Дельгадо. — В явочном доме, в семнадцать ноль-ноль.
Я промолчал, хотя сомневался, что информация может достичь Кубы к завтрашнему вечеру. Даже если она поступит... то каким образом? Через курьера? Зачем посылать секретные данные с нарочным для агента, ведущего заведомо тупиковое дело? В конце концов, кто же он такой, этот Дельгадо?
— Только о яхте? — спросил он, делая пометку в крохотной записной книжке на пружине.
— И обо всем, что непосредственно касается ее, — добавил я. — Любые данные о расследованиях в отношении экипажа, владельцев... все, что может оказаться полезным.
Дельгадо кивнул, подошел к мотоциклу и забрался в седло.
— А что бы стал делать твой писатель, если бы догнал субмарину, Лукас? — спросил он.
Я вспомнил о безумной гонке по бурному морю, о серой ходовой рубке, которая исчезала то в волнах, то в пелене дождя, вспомнил, как Хемингуэй стоял на мостике с каменным лицом, широко расставив ноги и до такой степени открыв дроссельные заслонки, что мне казалось, будто бы корма или нос «Пилар» вот-вот отломится на волнах, брызги, насквозь промочившие яхту и всех, кто на ней был... Все мы — Пэтчи, Уинстон Гест, невозмутимый Фуэнтес, даже я — ревели от восторга, подгоняя криками яхту, словно лошадь на ипподроме. И вдруг подлодка исчезла, окончательно и бесповоротно.
Хемингуэй разразился проклятиями, ударил по переборке ладонью и дал полный назад, разворачивая нос к северу и сокращая дистанцию между «Пилар» и огромной яхтой. Он велел Фуэнтесу посмотреть в бинокль и прочесть название корабля на его корме.
— Вздумай вы приблизиться к субмарине вплотную, — продолжал Дельгадо, — она подняла бы вас на воздух.
— Да, — отозвался я. — Значит, завтра, в пять? Я постараюсь быть на месте.
Дельгадо улыбнулся и завел двигатель.
— Кстати, — прокричал он, — ты заметил «Бьюик» с двумя людьми, которые следили за вашим отправлением из порта?!
Он стоял на вершине холма над Кохимаром.
Я заметил «Бьюик». Его укрыли в тени, поэтому даже через бинокль я смог рассмотреть только два неясных силуэта на переднем сиденье — один высокий, другой коротышка, как было и в прошлый раз. Бим и Бом.
— Водителя я не разглядел, — продолжал Дельгадо, — но пассажиром был плешивый горбатый карлик. Тебе это ничего не напоминает?
— Вы шутите, — сказал я. — Мне казалось, его перевели в Лондон.
— Его действительно перевели, — ответил Дельгадо и повернул рукоятку газа так, что теперь ему приходилось кричать еще громче. — Я никогда не шучу!
«Плешивым горбатым карликом» был не кто иной, как Уоллес Бета Филлипс, знаменитый руководитель латиноамериканского отделения военно-морской разведки США. Филлипс действительно был лыс и сутул, но никак не карлик — просто человек невысокого роста. Я участвовал в нескольких операциях в Мексико-Сити, которые разработал и возглавлял Филлипс, и относился к нему с искренним уважением. Под его руководством BMP, OPC, ФБР и тогда еще неоперившаяся британская КСК начали работать против нацистских агентов в Мексике как единая команда. Всю зиму 1941 — 1942 годов Филлипс настаивал на расширении сотрудничества агентств, несмотря на то что Гувер требовал прекращения деятельности КСК в Западном полушарии и ограничения ответственности BMP исключительно морскими вопросами. После решительной схватки в Вашингтоне, в ходе которой Гувер окончательно прибрал к рукам OPC и все прочие контрразведывательные службы Запада, местные агенты ФБР перехватили у Филлипса бразды власти.
Несколько последних месяцев, завершившихся весенним провалом двух операций, агенты Филлипса в Мексике, а также в остальных странах Латинской Америки подвергались все более настойчивому давлению со стороны Гувера. В апреле я получил приказ следить за людьми Филлипса, которые совместно с агентами Донована охотились за последними немецкими шпионами в двух крупнейших морских портах Мексики. Вскоре Гувер напрямую обратился к Рузвельту, потребовав ликвидировать КСК и наказать Филлипса за сотрудничество с этой организацией.
Донован, проходивший в Нью-Йорке курс лечения после тяжелой автомобильной катастрофы, случившейся месяцем раньше — у него в легком был обнаружен тромб, который, как тогда полагали врачи, мог привести к смерти, — выступил против Гувера, назвав его обвинения «грязной омерзительной ложью», и Рузвельт поверил ему. КСК на время оставили в покое, однако сотрудничеству агентств в Мексике и всей Латинской Америке пришел конец. Лысый карлик, Уоллес Бета Филлипс, подал рапорт о переводе из BMP в КСК, и его просьбу удовлетворили. Последней новостью, которую я узнал перед вылетом в Вашингтон, было то, что Филлипс отправился в Лондон.
Какого дьявола он делает на Кубе, зачем следит за тем, как я выхожу в море на рыболовной яхте Хемингуэя с его разношерстной компанией?
Я не стал спрашивать об этом Дельгадо, лишь повторил:
— Завтра в пять вечера.
— Не наткнись в темноте на дерево, когда будешь ехать на велосипеде, — со смехом отозвался Дельгадо. Он пришпорил мотор и с ревом понесся по дороге к Сан-Франциско дель Паула, окутанный облаком пыли, которая оседала на меня, будто пепел после кремации.

* * *

— Вперед, на штурм, Лукас! — прокричал Хемингуэй из-за сетчатой двери вечером того вторника. — Повяжи свой лучший шпионский галстук. Мы едем в посольство, чтобы сбагрить старику идейку!
Сорок минут спустя мы вошли в кабинет посла Брадена.
Яркие лучи вечернего солнца Гаваны просачивались сквозь жалюзи, под потолком вертелся вентилятор, силясь разогнать застоявшийся воздух. Нас было пятеро. Кроме посла, Хемингуэя, Эллиса Бриггза и меня, присутствовал новый шеф Военно-морской разведки в Центральной Америке полковник Джон Томасон-младший, крепкий подтянутый мужчина, объяснявшийся быстрыми точными фразами с техасским акцентом.
Я слышал о Томасоне, но, судя по непринужденности, с которой он заговорил с Хемингуэем, прежде чем перейти к делу, они были хорошо знакомы. Оказалось, Томасон был консультантом антологии военного рассказа, которую сейчас редактировал Хемингуэй. В сущности, полковник и сам был писателем — Хемингэуй дважды упомянул о биографии Джеба Стюарта, составленной Томасоном, и предложил включить в антологию один из его рассказов.
В конце концов Браден призвал собравшихся к порядку.
— Эрнест, насколько я понимаю, у вас к нам новое предложение.
— Совершенно верно, — ответил Хемингуэй, — и весьма дельное. — Он указал на меня и повернулся к полковнику. — Джон, Спруилл, вероятно, говорил тебе, что Госдеп прикомандировал Лукаса к «Хитрому делу» в качестве специалиста по контрразведке. Я обсудил с ним свой замысел и проработал кое-какие детали...
Хемингуэй ничего со мной не обсуждал; пока мы сломя голову мчались к Гаване в его черном «Кадиллаке», он лишь объяснил, что именно намерен предложить. Томасон, прищурясь, посмотрел на меня с подозрением, которое всякий военный и разведчик испытывает к Госдепартаменту.
— Полагаю, Спруилл либо Эллис уже рассказали тебе о нашей вчерашней встрече с немецкой субмариной, — продолжал тем временем Хемингэуй.
Полковник Томасон кивнул.
— Ты уверен, что это было немецкое судно, Эрнест? — спросил Эллис Бриггз.
— Еще бы, черт возьми, — ответил Хемингуэй и объяснил, какой формы была ходовая рубка, как выглядела палубная пушка и какие цифры были изображены на борту.
— Это почти наверняка германская субмарина серии «740», — сказал Томасон. — И каким же курсом она шла непосредственно перед тем, как погрузиться?
— Лукас? — окликнул меня Хемингуэй.
— На северо-северо-запад, — сказал я, чувствуя себя актером, играющим эпизодическую роль в дешевой мелодраме.
Томасон кивнул:
— Сегодня рано утром неподалеку от Нью-Орлеана была замечена подлодка класса «740». Полагают, что она могла выбросить трех-четырех агентов в устье Миссисипи. Вероятно, это то самое судно, с которым ты встретился, Папа.
Я посмотрел на полковника. «Папа»? Томасону было около пятидесяти лет, Хемингуэю — сорок один. Какой еще «Папа»?
Почему все так охотно подхватывают дурацкую игру Хемингуэя в прозвища и клички... и вообще все его детские забавы?
Сейчас мы играли в подводные лодки. Все присутствующие говорили серьезными мужественными голосами.
Хемингуэй поднялся на ноги, кивая, размахивая руками и покачиваясь с пятки на носок, отрывистыми жестами подчеркивая слова, которые казались ему наиболее важными. Посол Браден выглядел умиротворенным и довольным, словно домашняя хозяйка, которая приобрела дорогой пылесос у разъезжего торговца и теперь готова выложить деньги за дополнительные устройства, призванные облегчить ее труд.
— Мой план состоит в следующем, — произнес Хемингуэй, широко разбрасывая руки, как будто хотел заключить всех нас в объятия. — Агенты «Хитрого дела» докладывают, что за последний месяц немецкие подлодки задержали и ограбили множество местных рыболовецких посудин. Один старик, который промышляет у Нуэвитоса, был вынужден отдать им весь свой улов и запас фруктов. Как бы то ни было, я думаю, что капитан «семьсот сороковой» присматривался к «Южному кресту», решая, следует ли взять яхту на абордаж или потопить огнем из пушки. Яхта выглядит подозрительно... она почти с эсминец размером. Но море было слишком бурным, и когда мы там появились...
«Что за чушь он несет?» — гадал я. Мы видели сигнальные огни на яхте и на рубке подлодки. Передача велась особым кодом, отличным от общепринятой азбуки Морзе. Весь обратный путь, пока мы следовали за огромной яхтой до места ее якорной стоянки в гаванском порту, Хемингуэй разглагольствовал о том, что подлодка и яхта действуют заодно. Он решил, что частное судно использовалось как заправочная станция для субмарины — немцы называли такие корабли «дойными коровами», — и разработал план добычи информации о «Южном кресте», его экипаже, грузе и предполагаемой миссии. Он трудился до поздней ночи, раздавая задания по сбору сведений агентам «Хитрого дела» — портовым бродягам, официантам и кабатчикам. И вот теперь он говорит совсем другое. К чему он клонит?
— План состоит в следующем, — повторил Хемингуэй. — Мы берем мою яхту «Пилар» и маскируем ее под местное рыбацкое судно... либо корабль, выполняющий научные исследования, гидрографическую разведку или что-нибудь в этом роде. Мы позволим немцам рассмотреть себя сквозь перископ, разбудим их любопытство, и когда они всплывут на поверхность и приблизятся, чтобы захватить нас — бац! Мы забросаем их гранатами, обстреляем автоматами, пулеметами, базуками... всем, что попадет под руку.
— Научное судно, — произнес посол Браден, которому эта идея явно пришлась по вкусу.
— Совершенно верно, — подтвердил Хемингуэй.
— Это опасно, Эрнест, — сказал Эллис Бриггз.
Писатель пожал плечами:
— Я соберу хорошую команду. Семь-восемь крепких парней справятся с задачей без труда. Если хотите, Спруилл, можете послать с нами кого-нибудь из своих людей... например, морского пехотинца, который умеет обращаться с радиостанцией и крупнокалиберным пулеметом.
— Разве на «Пилар» есть рация и пулемет, Папа? — спросил Томасон.
— Пока нет, — ответил Хемингуэй и улыбнулся.
— Что еще вам потребуется? — осведомился посол, делая пометки в блокноте серебряной авторучкой.
— Только ручное оружие, о котором я говорил. Несколько автоматов Томпсона будет вполне достаточно. Гранаты для взлома люков подлодки, как только она окажется вблизи...
Может быть, базука или две. Армейская радиостанция. И, кстати, радиопоисковое оборудование. Мы можем пеленговать сигналы субмарин методом триангуляции, действуя совместно с морскими базами на побережье и эсминцами, которые курсируют в этой части Карибского бассейна. Я обеспечиваю питание экипажа. Разумеется, нам нужно горючее. При нынешнем режиме нормированного распределения я не смогу приобрести топлива даже на пять дней патрулирования, тем более — на несколько недель или даже месяцев, которые будет длиться операция.
— А как же прочие цели вашего э-ээ... «Хитрого дела»? — спросил посол Браден. — Насколько я понимаю, вы собирались не только организовать его, но и управлять повседневной работой. Неужели вы готовы бросить все ради «научной экспедиции»?
Хемингуэй покачал головой:
— Мы можем совмещать то и другое. Ведь если подлодки шныряют в окрестностях для того, чтобы высаживать на кубинские и американские берега все больше агентов... а наши данные свидетельствуют именно об этом... то, чтобы выслеживать и обезвреживать их, нам потребуется действовать как на море, так и на суше.
Полковник Томасон откашлялся и заговорил — медленно, но без той ленцы в голосе, которая свойственна техасцам:
— Что, если вы выйдете в открытый океан под видом невинного рыбацкого судна, а на подлодке что-то заподозрят и расстреляют «Пилар» из пушки? Что тогда, Папа?
— Значит, такая у нас судьба, — ответил Хемингуэй. — Но зачем субмарине привлекать к себе внимание артиллерийским огнем, если капитан может попросту послать на яхту своих людей и потопить нас, открыв кингстоны? Его заинтересуют рыбаки, промышляющие в океане в военное время.
Он захочет узнать, что за отчаянные головы ловят марлина в Гольфстриме, когда вокруг ведутся боевые действия.
— А если он узнает вас? — спросил полковник. — «Пилар» хорошо известна в здешних водах. И если ваши подозрения верны и капитан подлодки действительно связан с разведкой, он вполне может знать о сумасшедшем писателе-гринго и его рыболовной яхте.
— Тем лучше. — Хемингуэй просиял. — Он увезет с собой в Берлин бумагомараку-противника сочинять для фюрера грязные лимерики. Herr Kapitan получит перо для шляпы, а его люди — славу и продвижение по службе. А что? Эти подводные парни очень падки на популярность.
Полковник кивнул, но было видно, что Хемингуэю не удалось до конца рассеять его сомнения.
— Но, Папа, даже если вам прикажут подойти к подлодке вплотную, ее капитан — отнюдь не простак. Вряд ли он пригласит тебя к себе, чтобы распить по стаканчику шнапса. А на палубе будут стоять его люди — не забывай, они воюют на море уже третий год и вооружены не пугачами и не рогатками.
— Вот именно, — сказал Хемингуэй. — Вот зачем, кроме гранат, нам нужен крупнокалиберный пулемет. Я отлично стреляю из автоматического оружия, Джон. Тренировался на своей бабушке. Нацисты даже не успеют понять, какая смерть их настигла. Еще мы с Лукасом хотели бы знать, насколько велика рубка типичной немецкой подлодки, какова ширина люка. Но больше всего нас интересует, какое действие оказывает граната, попавшая внутрь субмарины? Есть ли у нас шанс взять ее на абордаж и притащить этих мерзавцев в гаванский порт либо на одну из военно-морских баз США?
Я перестал его слушать. Это уже была не просто фантазия, а бред сумасшедшего. Однако посол Браден, первый секретарь Бриггз и шеф военно-морской разведки в Центральной Америке полковник Джон Томасон-младший воспринимали его всерьез. Прошло еще тридцать минут, и, хотя Браден сказал, что, прежде чем дать окончательный ответ, ему нужно посоветоваться с остальными, было очевидно, что Хемингуэй получит горючее, гранаты, автоматы и каперское свидетельство. Настоящее безумие.
— Кстати, Эрнест, — добавил посол, когда мы вновь пожали друг другу руки и я вместе с писателем стоял в дверях, — входит ли эта экспедиция в ваш план «Хитрого дела»?
— Надо дать ей другое кодовое наименование. — Хемингуэй откашлялся. — Например, «Френдлесс» &lt;Френдлесс — враждебный, недружелюбный (англ.).&gt;.
— "Френдлесс"... ага... очень удачно, — отозвался посол, черканув что-то в своем блокноте.
Выйдя наружу и оказавшись под палящими лучами солнца, я спросил:
— "Френдлесс"?
Хемингуэй потер подбородок и посмотрел в обе стороны, как будто что-то потерял или забыл.
— Ты уже знаком с Френдлесс, — рассеянно ответил он.
— Правда?
— Правда. Это большой бесхвостый кот на кухне, отличающийся злобным характером. — Хемингуэй просиял, словно вспомнив нечто важное. — Сейчас мы поедем во «Флоридиту», — заявил он, бросив взгляд на запястье. — До ужина осталось четыре часа. Мы выпьем дайкири.

* * *

Три часа и множество бокалов дайкири спустя я сказал Хемингуэю, что приеду в финку вечерним автобусом.
— Чушь. Последний автобус, который туда идет, отправляется из центра в семь часов.
— Тогда отправлюсь пешком.
— Тебе придется шагать всю ночь. Ты опоздаешь на ужин в финке.
— Я и не знал, что меня пригласили на ужин.
— Разумеется, пригласили. Точнее, пригласят, как только я переговорю с Мартой. Во всяком случае, я надеюсь.
— Я поужинаю в городе и как-нибудь доберусь сам, — сказал я.
Хемингуэй пожал плечами.
— Я и забыл. Ты ведь должен докладывать своим хозяевам.
Так и быть. Отлично. Ну их всех к черту, кем бы они ни были.
Проследив за тем, как «Линкольн» отъехал от обочины и покатил в сторону площади Кафедрального собора, я кружными путями добрался с улицы Обиспо до Обрапии, прошел два квартала до улицы О'Рили и вновь вернулся на Обиспо.
Я не заметил ни своего связного, ни высокого человека, который, по словам Дельгадо, служил в Кубинской национальной полиции, но на углу Обиспо и Сан-Игнасио ко мне подъехал темный «Бьюик», и лысый гном, сидевший в заднем кресле, спросил через открытое окно:
— Вас подбросить, господин Лукас?
— Благодарю.
Я сел рядом с ним. Водитель машины, худощавый мужчина примерно моего возраста, был мне незнаком. Он носил дымчатые очки и твидовый костюм, который был бы куда уместнее осенью где-нибудь в Новой Англии, нежели весной в Гаване. Что-то в его облике — вероятно, чересчур напряженная поза и пальцы, судорожно стискивавшие руль, — подсказало мне, что он не профессионал.
— Это господин Коули, — произнес Уоллес Бета Филлипс, кивком указывая на водителя. — Он не имеет никакого отношения к погибшему специальному агенту из Чикаго. Господин Коули, это Джозеф Лукас.
— Рад познакомиться с вами, — сказал водитель.
Я мельком посмотрел на его затылок и перевел взгляд на Филлипса. Слова «лысый горбатый гном» наводили на мысль о смешном забавном человечке, но во плоти Филлипс не производил такого уж странного впечатления. Да, он был невысок, но вовсе не карлик. Его дорогой костюм был сшит так, чтобы скрадывать изгиб спины. Самыми примечательными в его облике были безволосая голова, умные глаза и то, что он, по-видимому, совершенно не потел. До сих пор мы не встречались, но коротышка держался так, словно мы были давними знакомыми.
— Господин Коули связан с деятельностью Хемингуэя, — сказал Филлипс. И предложил мне американскую сигарету.
Я отрицательно качнул головой. Филлипс затянулся и выдохнул дым в окошко. «Бьюик» ехал по Сан-Педро-авеню мимо доков. — Мы решили, что будет полезно заручиться мнением еще одного литератора об операциях господина Хемингуэя, — продолжал Филлипс, аккуратным движением маленького пальца смахнув с губы табачную крошку.
— Зачем? — спросил я.
Уоллес Бета Филлипс улыбнулся. У него были безупречные зубы.
— Господин Коули — новичок в нашей организации. Скорее аналитик, чем полевой агент. Но мы подумали, что его первое задание за пределами кабинетов окажется в равной мере познавательным как для него, так и для нас.
— Кто такие «мы»? — осведомился я. — Уж конечно, не BMP.
— ОСС, — ответил бывший руководитель военно-морской разведки в Латинской Америке.
— Никогда о таком не слышал, — сказал я. — Звучит на немецкий манер. А мне казалось, что вы перешли в БКРГ и уехали в Лондон.
— Да, да, — отозвался Филлипс. — Донован переименовал координационную разведслужбу в Офис стратегической разведки. В ближайшее время это название будет принято официально. Полагаю, не позднее июня. Мы подозреваем, что это даст Гуверу повод прозвать нас «осслами».
— Вполне возможно, — согласился я. — Говорят, Донован кличет Бюро «Иностранцами ирландского происхождения» &lt;FBI — «Foreign Воrn Irish».&gt;.
Филлипс повернул руки ладонями кверху.
— Только когда у него плохое настроение, — сказал он. — Полагаю, этот стереотип возник из расхожего мнения, будто бы Гувер, хотя и убежденный протестант, предпочитает брать на работу католиков.
— Существует и другое расхожее мнение, будто бы Донован предпочитает брать на работу дилетантов и любителей из числа знаменитостей, — заметил я.
Коули пронзительно посмотрел на меня в зеркальце заднего обзора.
— О присутствующих речь не идет, — сказал я. — Но мне показалось, что ФБР скорее расшифрует ваше новое название как «Общество сборной солянки».
Филлипс усмехнулся.
— Ваша правда. Донован действительно привлекает к работе самых неожиданных людей. Например, графа Олега Кассини и Джулию Чайлд.
— Никогда о них не слышал, — сказал я. Эти люди никак не могли быть действующими агентами, поскольку Филлипс назвал мне их имена. Наверное, они тоже работали у Донована «аналитиками».
— Разумеется, не слышали, — подтвердил Филлипс. — Это модельер и повар. В интересах национальной безопасности я не стану разглашать, кто из них кто. Еще у нас работает Джон Форд.
— Кинорежиссер? — Мне нравились вестерны Форда.
— Именно, — подтвердил лысый коротышка. Теперь мы мчались по центральному шоссе, и набегающий ветер приятно холодил наши лица. — А также великое множество писателей. Помимо господина Коули, которого гораздо больше интересует Хемингуэй-литератор, чем Хемингуэй-шпион, в настоящее время мы пользуемся услугами ряда бывших друзей Хемингуэя, включая Арчибальда Маклиша и Роберта Шервуда.
Эти имена ничего не говорили мне. Да и сама беседа казалась совершенно бессмысленной.
— Хемингуэй предал этих двух джентльменов, — продолжал Филлипс. — Я имею в виду, предал как друзей. От всей души надеюсь, что он не предаст вас, господин Лукас.
— Мы с ним не друзья, — сказал я. — Чего вы хотите, господин Филлипс?
— Просто поболтать, Лукас. Насколько мне известно, во время перелета на Кубу коммандор Флеминг имел возможность переговорить с вами.
«Святой Иисусе, — подумал я, глядя на маленькие дома и лавки, проносящиеся мимо. — Такое чувство, будто все шпионские агентства в этом полушарии интересуются тем убогим цирком, который устроил Хемингуэй. Но зачем им это?»
— Чего вы хотите? — повторил я, сделав ударение на последнем слове.
Филлипс вздохнул и положил на колени свои маленькие розовые ладони. Стрелки на его брюках были идеально отутюжены.
— Несчастный случай на улице Саймона Боливара в Веракрусе, — сказал он, понизив голос почти до шепота. — Известно ли вам, что я принимал участие в планировании первых этапов этой операции?
— Да.
— В таком случае вам также должно быть известно, что после вашей... э-ээ... стычки на улице Боливара BMP была отстранена от активной деятельности. Гибель Шиллера и Лопеса насторожила меня. Прежде чем покинуть страну, я побывал в доме на улице Боливара и внимательно изучил отчет ОРС о данном инциденте.
Мое сердце забилось чаще. Сотрудники ОРС и ФБР осмотрели трупы, прочли мой рапорт, но не производили баллистическую экспертизу.
Уоллес Бета Филлипс пристально смотрел мне в лицо.
— Если не ошибаюсь, в своем рапорте вы утверждаете, будто бы покушавшиеся ждали вас в доме, Лукас. Вы якобы приехали заранее, почувствовали нечто неладное и быстро вошли внутрь. Они выстрелили в вас и промахнулись. Кажется, там было найдено сорок две гильзы. Вы выпустили четыре пули.
— У Лопеса был «люгер», — сказал я. — Шиллер стрелял из «шмайссера» непрерывной очередью.
Филлипс улыбнулся:
— Они вели огонь в направлении входной двери и передней стены дома, но были убиты выстрелами в затылки и спины.
Я молча ждал.
— Вы действительно приехали загодя, Лукас. Вы вошли через заднюю дверь, мимо собаки. Собака знала вас, но вам все-таки пришлось перерезать ей горло, чтобы она не выдала ваше появление. Вы прошли через кухню и в темноте прокрались через прихожую. Оказавшись в комнате, вы каким-то образом подняли шум у передней двери. Не знаю, как именно, но соседи упомянули о том, что видели мальчишку, который бросил в дверь камень и быстро убежал. Шиллер и Лопес открыли огонь. Вы застрелили их сзади. Вы ликвидировали их, Лукас, и, могу добавить, сделали это преднамеренно и умело.
Мне нечего было сказать. Я рассматривал пейзаж, проносящийся мимо машины. Мы ехали к Сан-Франциско де Паула кружным путем. Я заметил, как в зеркальце мелькнули глаза Коули. Они были широко распахнуты.
— Мы не знакомы с обстоятельствами гибели генерала Кривицкого в феврале прошлого года, — продолжал Филлипс после секундной паузы. — Вероятно, вы застрелили его. Возможно, вы дали ему свой пистолет и дождались, пока он покончил с собой. Так или иначе, вам удалось произвести благоприятное впечатление на доктора Ганса Веземанна и других сотрудников Абвера в этом полушарии, и они до сих пор считают вас вольным стрелком, наемным убийцей. Если бы вы служили в BMP, я бы использовал вас как двойного агента во многих операциях.
— Я не служу ни в BMP, ни в вашем будущем ОСС, — ответил я. — Чего вы хотите, господин Филлипс? — Внезапно я почувствовал, как меня утомляет все это — пустопорожняя бравада Хемингуэя, насмешки и угрозы Дельгадо, сердечный тон, которым полковник Томасон «как мужчина с мужчиной» обсуждает с Хемингуэем его планы охоты за субмаринами, и обвинения Филлипса. В эту самую минуту где-то в Тихом океане славные американские парни плывут навстречу своей гибели, а напыщенные японцы с самурайскими мечами отсекают им головы. В Европе ни в чем не повинные мужчины и женщины доброй дюжины стран просыпаются по утрам и видят над своими домами развевающиеся флаги со свастикой и слышат грохот кованых сапог громил Вермахта на пустынных залитых дождем улицах. Всего в нескольких милях отсюда молодые матросы торгового корабля тонут, настигнутые торпедой, которую они даже не успели увидеть.
— Стефенсон и Донован надеются, что вы понимаете нашу стратегию в этой войне, господин Лукас, — сказал Филлипс. — Они не верят, что межведомственные распри способны ослепить вас и отвлечь от служения высшим целям.
— Не понимаю, о чем вы говорите, — проронил я. — При чем здесь Хемингуэй и его затеи?
Филлипс вновь посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом, словно пытаясь сообразить, лгу ли я или говорю искренне. Мне было совершенно безразлично, что он думает.
Должно быть, Филлипс прочел это по моему каменному лицу.
— У нас есть основания полагать, — заговорил он наконец, — что Гувер замышляет на Кубе нечто необычное. Возможно, нечто противозаконное.
— Чушь, — отрезал я. — Ведь никто иной как BMP и БКРГ научили Бюро планировать и осуществлять противозаконные операции. И если здесь происходит нечто подобное, мне об этом ничего не известно. Так называемым «оперативникам»
Хемингуэя эта работа не по зубам.
Филлипс покачал лысой головой.
— Я не имел в виду заурядные уловки наших агентств, господин Лукас, — ответил он. — Меня беспокоит нечто, способное поставить под угрозу национальную безопасность Соединенных Штатов.
Я с отвращением посмотрел на него. Гувер был лжецом и великим мастером межведомственной интриги. Он отстаивал свою территорию, не щадя никого и ничего, но если для него и существовало что-то, кроме собственной карьеры, то только спокойствие и безопасность США.
— Приведите хотя бы один пример с неопровержимыми фактами, — ровным голосом произнес я, — либо остановите машину и выпустите меня.
Мы находились примерно в миле от финки Хемингуэя.
Филлипс покачал головой.
— Пока у меня нет доказательств, Лукас, — сказал он. — Но я надеюсь, что вы их раздобудете.
— Остановите машину, — велел я.
Коули затормозил у обочины. Я открыл дверцу и вышел.
— На Кубе сейчас находится человек, которого вы знаете по фамилии Дельгадо, — сказал Филлипс, глядя на меня через открытое окно.
— И что же?
Мимо промчался грузовик, оглушив нас клаксоном и музыкой, гремевшей в кабине.
— У нас есть основания полагать, что Дельгадо — это специальный агент Д., — заявил коротышка.
Я призадумался.
В ФБР и ОРС не было ни одного человека, который не слышал об агенте Д. Многие в него верили. Я знал о нем следующее:
В половине одиннадцатого вечера 21 июля 1934 года гангстер Джон Диллинджер и две его спутницы — одной из них была знаменитая «женщина в красном», Ана Кумпанс, известная также под именем Анна Саж, которая и предала бандита — вышли из чикагского театра «Биография». Подразделение агентов ФБР, поджидавших Диллинджера в засаде, официально возглавлял старший спецагент Сэм Коули, однако настоящим руководителем группы был Мелвин Пурвис, который к этому времени пользовался куда более широкой известностью, чем мог бы вытерпеть Гувер. Пурвис узнал Анну Саж (поскольку именно с ней он заключил сделку о выдаче преступника) и велел остальным агентам рассредоточиться вокруг здания театра и ждать, пока он подаст условленный сигнал — закурит сигару. Пурвис действительно пытался зажечь сигару, но его руки тряслись так сильно, что он едва был способен держать спичку, а тем более — зажечь сигару и вынуть пистолет.
Диллинджер побежал. Пурвис несколько раз крикнул тонким пронзительным голосом: «Сдавайся, Джонни! Ты окружен!» Но вместо того чтобы сдаться, Враг Номер Один Гувера выхватил из кармана пиджака автоматический «кольт» и был расстрелян четырьмя агентами.
Газеты приписали убийство Диллинджера Пурвису, однако тот факт, что в гангстера стреляли еще несколько человек, также стал известен обществу. Однако в ФБР все знали правду о перестрелке — Пурвис так и не вынул оружие и уж тем более не открывал огонь. Специальный агент Коули, которого впоследствии убил Мордашка Нельсон, тоже не стрелял. Стреляли четверо: Герман Холлиз (он промахнулся), Кларенс Херт и Чарльз Уинстед (они, возможно, ранили Диллинджера) и «специальный агент Д.» — он, как полагают, выпустил одну-единственную пулю, которая и поставила точку в этом деле.
В дальнейших донесениях агент Д. не упоминался, и хотя Гувер относил уничтожение гангстера на счет погибшего Сэма Коули, а неофициальная слава досталась Чарли Уинстеду, слухи о специальном агенте Д. все ширились.
В согласии с мифом, бытовавшим в ФБР, агентом Д. был молодой психопат, боевик мафии, которого завербовали Гувер и Грег Толсон, не видя иного способа покончить с Диллинджером и ему подобными. Агенту Д. предложили десятикратное жалованье старшего спецагента, и он должен был бороться с преступниками, пользуясь знанием их уловок. Тот же миф утверждал, будто бы именно он в кровавом 1934 году прикончил Красавчика Флойда и Мордашку Нельсона, хотя эта заслуга опять-таки приписывалась Коули и специальному агенту Герману Холлису, убитому в перестрелке с Нельсоном.
Ходила легенда, будто бы агент Д. раскрыл дело о похищении ребенка Линдберга в 1934 году, хотя он якобы завершил его весьма необычным образом. Поговаривали, будто бы Д. следил за настоящим похитителем, гомосексуалистом, находившимся в приятельских отношениях с одной из гувернанток семьи Линдберг до того, как выкрасть и убить ребенка. Д. настиг его в Европе и в приступе ярости сунул ему в рот дуло пистолета и нажал спусковой крючок. Гуверу не хотелось обнародовать такой исход дела, поэтому Бюро спрятало концы в воду, арестовав Бруно Гауптманна, друга и второстепенного сообщника погибшего гомосексуалиста.
В течение последующих восьми лет сотрудники Бюро втихую приукрашивали миф о бывшем киллере-мафиози, сумасшедшем спецагенте Д., приписывая ему блистательные, хотя и скандальные расправы с множеством «врагов общества».
Агент Д. был бешеным, хотя и осмотрительным псом, которого Гувер держал в своем чулане, спуская с цепи только тогда, когда возникающие трудности требовали быстрых и крутых мер.
Таков был тот человек-призрак, которым меня пугал Уоллес Бета Филлипс. Специальный агент Д., он же мой связник Дельгадо.
Я громко рассмеялся и отступил от «Бьюика».
— Был рад с вами познакомиться, господин Филлипс.
Лысый коротышка в дорогом костюме даже не улыбнулся.
— Если вам потребуется наша помощь, Лукас, мы ждем вас в номере 314 отеля «Насиональ» в любое время дня и ночи.
И будьте осторожны, Лукас. Очень осторожны.
Филлипс кивнул Коули, и «Бьюик» тронулся с места.
Я прошагал по Сан-Франциско дель Паула и поднялся на холм к финке Хемингуэя. В главной усадьбе горели огни, играло механическое пианино, я слышал звон бокалов и негромкие голоса.
— Проклятие, — пробормотал я. Мне так и не удалось поужинать в городе, а во флигель до сих пор не завезли продукты.
Но не беда — до завтрака оставалось каких-нибудь десять часов.

* * *

Я очнулся в два часа ночи, все еще терзаемый лютым голодом. Кто-то возился с замком флигеля. Открыв его, он вошел в наружную комнату, мягко ступая. Я остался лежать, но чуть сместился на кровати так, чтобы между мной и дверью оказалась подушка. Я держал под ней пистолет, нацелив его на открытую дверь и сняв с предохранителя.
Дверной проем заполнил темный силуэт. Знакомая походка подсказала мне, что это Хемингуэй, но я поставил оружие на предохранитель, только когда он громко прошептал:
— Лукас, проснись!
— Что?
— Одевайся. Быстрее.
— Зачем?
— Произошло убийство, — сказал Хемингуэй. Его массивная фигура вдвинулась в комнату. Он говорил полным сдерживаемого возбуждения шепотом. — Мы должны оказаться там раньше, чем полиция.

Глава 10

Я подозревал, что это очередная забава Хемингуэя, но человек действительно был мертв. Окончательно и бесповоротно. Его горло было взрезано от уха до уха. Он лежал в куче простынь и подушек, пропитанных кровью, от которой слиплись волосы на его груди, а длинные трусы окрасились в непристойный розовый цвет. Глаза человека были вытаращены, рот широко распахнут в беззвучном крике, голова запрокинута в агонии на красные подушки, алые лоскуты разрезанного горла свисали, будто клочья мяса из акульей пасти. В ворохе постельного белья лежал нож с перламутровой ручкой и двенадцатисантиметровым лезвием Хемингуэй взял на себя руководство и молча осмотрел место происшествия. Его лицо приняло характерное выражение с плотно стиснутыми губами — гак зачастую держатся люди при виде насильственной смерти. Вокруг топтались четыре или пять женщин Убийство произошло в убогой комнатушке на втором этаже публичного дома в центре города — в одном из тех заведений, где «полевые агенты» Хемингуэя трудились, лежа на спинах, и теперь шлюхи стояли в халатах и просвечивающих пижамах, одни — тупо и апатично глядя перед собой, другие — в ужасе прижав руки к губам. В их числе была красивая проститутка по имени Мария; ее пальцы, прижатые к щекам, дрожали, шелковое белье было пропитано кровью убитого.
Я впервые видел красивую шлюху; все проститутки, которых я встречал на своем веку, были безобразны и глупы, с нездоровым цветом лица и тупыми глазами; их накрашенные губы привлекали меня не больше, чем рассеченное горло убитого. Эта проститутка, Мария Маркес, была совсем другой.
У нее были иссиня-черные волосы, тонкое, изящное лицо с полными губами и огромными карими глазами. Сейчас в ее взгляде застыл страх, но в нем угадывался ум; у Марии были тонкие пальцы пианистки, она выглядела юной — не старше двадцати, а то и шестнадцати-восемнадцати лет, — но не было никаких сомнений в том, что она уже давно лишилась невинности.
Старшей из присутствующих женщин была Леопольдина ла Онеста, Честная Леопольдина — проститутка, которую Хемингуэй несколько дней назад представил мне с церемонностью и почтением, словно особу королевских кровей. На мой взгляд, честная шлюха — явление еще более редкое, чем красивая. У Леопольдины была царственная осанка, ухоженные темные волосы и пышные формы. В молодости она была очень хороша собой. Даже перед лицом страшной смерти она держалась спокойно и с достоинством.
— Уведи отсюда посторонних, — сказал Хемингуэй.
Леопольдина вытолкала из комнаты всех шлюх, кроме Марии, и закрыла за ними дверь.
— Рассказывай, — велел Хемингуэй.
Мария была слишком потрясена, чтобы говорить, и Хемингуэю ответила Леопольдина. Ее голос явственно свидетельствовал о злоупотреблении никотином и спиртным.
— Этот человек пришел примерно в час утра, — медленно, на правильном испанском произнесла она. — Потребовал молодую неиспорченную девушку, и я, естественно, отправила его к Марии...
Я посмотрел на юную шлюху. Она и впрямь выглядела неиспорченной, у нее была гладкая, словно у ребенка, кожа. Ее густые черные волосы до плеч обрамляли изящное лицо и огромные глаза.
— Чуть позже мы услышали громкие голоса, потом крик, — закончила Леопольдина.
— Кто разговаривал? — осведомился Хемингуэй. — И кто кричал?
— Разговаривал мужчина... или мужчины, — ответила пожилая проститутка. — В комнату вошел второй человек.
Мария кричала из ванной — она находилась там в тот момент, когда произошло убийство.
На Хемингуэе была легкая холщовая куртка. Он снял ее и набросил на плечи Марии.
— Ты хорошо себя чувствуешь, милая? — спросил он по-испански.
Мария кивнула, но ее руки и плечи продолжали вздрагивать.
— Девочка заперлась в ванной, — сказала Леопольдина. — И еще несколько минут не выходила оттуда. Она очень испугалась. Человек, который был с этим мужчиной... — Леопольдина указала на труп, — ушел до того, как мы с девочками отозвались на крики Марии.
— Как он ушел? — спросил Хемингуэй. Мы посмотрели на открытое окно. Оно располагалось на высоте четырех метров, пожарная лестница отсутствовала.
— Просто ушел, — объяснила Леопольдина. — Мы его видели.
— Кто этот человек? — спросил писатель.
Пожилая проститутка указала на молодую:
— Мария расскажет вам.
— Расскажи, что здесь произошло, малышка, — попросил Хемингуэй, взяв Марию за локоть и мягко отворачивая от трупа и крови.
Грудь молодой женщины содрогалась от рыданий, но секунды спустя, после того, как Хемингуэй погладил ее по спине сквозь куртку, словно лаская одну из своих кошек, она наконец смогла заговорить.
— Этот сеньор... тот, который умер... он вел себя очень тихо. Он пришел ко мне в комнату с чемоданчиком, который вы видите здесь...
Чемодан стоял на полу, его содержимое было разбросано по комнате. Бумаги и записные книжки валялись на полу и кровати, некоторые из них пропитались кровью. Я наклонился и увидел под кроватью иглу от шприца и девятимиллиметровый «люгер», явно выпавшие из чемодана. Я ни к чему не прикоснулся.
— Он открывал чемодан у тебя на глазах, Мария? — спросил Хемингуэй.
— Нет, нет, нет, — отозвалась девушка, качая головой. Ее роскошные волосы скользнули по щекам. — Он поставил чемодан на стол. Он... не хотел... сразу заниматься любовью. Он хотел поговорить. Поговорить со мной. Он снял рубашку...
Синий джемпер и белая рубашка аккуратно висели на спинке кресла. Темно-серые брюки лежали на его сиденье.
— А потом? — допытывался писатель. — О чем он хотел поговорить?
— Он пожаловался на одиночество, — ответила девушка, глубоко и медленно втягивая воздух. Она не смотрела на труп. — Сказал, что его родной дом очень далеко...
— Он говорил по-испански?
— Да, сеньор Папа. Но очень плохо. Я немного знаю английский, но он непременно хотел говорить со мной на плохом испанском.
— Но он говорил и по-английски?
— Да, сеньор Папа. Он договаривался с Леопольдиной по-английски.
— Он сказал, как его зовут?
Мария покачала головой.
Хемингуэй наклонился, вынул из брюк мертвеца бумажник, паспорт и карточку и подал их мне. Паспорт был американский, на имя Мартина Кохлера. Карточка представляла собой удостоверение члена-профсоюза моряков, выписанное на ту же фамилию.
— Сказал ли он тебе, где его родина? — спросил писатель.
Мария вновь покачала головой.
— Нет, сеньор. Он только пожаловался, как одиноко ему было на большом корабле и как долго он не увидится с семьей.
— Сколько именно?
Девушка пожала плечами:
— Я слушала невнимательно. Он говорил что-то о нескольких месяцах.
— На каком корабле он плавал?
Мария указала в окно. Там виднелся слабый отблеск луны на поверхности воды залива между каменными стенами набережных.
— На большом корабле, который вчера пришел в порт.
Хемингуэй мельком посмотрел на меня. «Южный крест».
Леопольдина ла Онеста потерла руки.
— Сеньор Папа, мы еще не звонили в полицию, но должны сделать это в ближайшее время. Я не допускаю подобных происшествий в своем доме.
Хемингуэй кивнул.
— Мария, расскажи о человеке, который вошел в комнату, и о том, как было совершено убийство.
Девушка кивнула и посмотрела на дальнюю стену, как будто сцена убийства отображалась на ней.
— Этот человек сидел на кровати в нижнем белье... так, как одет сейчас... и говорил. Я подумала, что это затянется надолго и ему придется очень много заплатить за то, что он провел со мной столько времени. В дверь постучали. Она не была заперта, но этот человек встал и открыл ее. Он махнул мне рукой, чтобы я спряталась в ванной. Я закрылась там, но оставила щелку.
— Значит, ты видела, что случилось потом?
— Совсем немногое, сеньор.
— Продолжай, Мария.
— В комнату вошел второй мужчина. Они начали сердито разговаривать друг с другом... но я ничего не поняла. Ни на испанском, ни на английском. На другом языке.
— На каком именно?
— Я решила, что это немецкий, — ответила девушка. — Или, может быть, датский. До сих пор я не слышала таких слов.
— Стало быть, они спорили?
— И очень злобно, сеньор Папа. Но лишь несколько секунд. Потом я услышала звуки борьбы и выглянула в щель.
Тот мужчина, что был крупнее, толкнул моего... моего клиента на кровать. Потом он начал копаться в чемоданчике, разбрасывая вещи. Потом человек на кровати закричал и потянулся за пистолетом...
— Где находился пистолет, Мария?
— В его пиджаке.
— Он прицелился в того, другого?
— Он не успел это сделать, сеньор Папа. Второй человек резко дернул рукой. Я видела это через щель. Мой клиент выронил пистолет и упал на спину... так, как он лежит сейчас.
Кровь текла очень сильно.
Я посмотрел на брызги артериальной струи на постели, ковре и стене. Девушка не преувеличивала.
— Что было потом, Мария?
— Я закричала. Я закрыла дверь и заперла ее. Именно поэтому в этом номере есть ванная — больше их нет нигде.
Сюда приводят особых клиентов. Но если они требуют чего-нибудь... недостойного, девушка может спрятаться в ванной и позвать на помощь. Дверь очень толстая, а замок — прочный.
— Пытался ли убийца войти в ванную? — спросил Хемингуэй.
— Нет, сеньор Папа. Я не видела, чтобы дверная ручка поворачивалась. Наверное, он сразу ушел из комнаты.
— Я видела, как он шагает по вестибюлю, — сказала Леопольдина. — Он держался совершенно спокойно. На его форме не было крови.
— Форма? — переспросил Хемингуэй. — Это был моряк?
— Нет, сеньор Папа, — ответила Мария. — Это был полицейский. «Unguardiajurado».
Темные брови Хемингуэя чуть заметно приподнялись. Он посмотрел на Леопольдину.
— "Caballo Loco", — сказала та.
Слова девушки были мне понятны. На кубинском диалекте «guardia jurado» называют полицейского, исполняющего работу во внеслужебное время, например, вышибалу в баре.
Но «caballo loco» означает «бешеный жеребец», и смысл этого высказывания ускользал от меня. Я посмотрел на Хемингуэя.
— Проклятие, — устало пробормотал писатель, бросив взгляд на часы. Он повернулся к Леопольдине и сказал:
— Уведи отсюда девчонку и одень ее. Упакуй ее вещи. Она едет с нами.
Пожилая шлюха кивнула и вывела Марию из комнаты.
Хемингуэй закрыл за ними дверь и, почесывая щеку, вперил взгляд в мертвеца.
— Бешеный жеребец? — спросил я.
— Очевидно, это человек, совершивший убийство, — ответил Хемингуэй. — Бешеным жеребцом кличут лейтенанта Мальдонадо из кубинской национальной полиции. Мария назвала его «guarda jurado», поскольку в городе каждый знает, что Мальдонадо выполняет частные поручения состоятельных семейств и правительственных служб.
— Какие именно поручения? — спросил я.
— Убивает людей, — ответил Хемингуэй. — Он получает распоряжения от майора Хуана Эммануэля Паче Гарсии по кличке Хуанито, Свидетель Иеговы. Гарсия — большая шишка в Национальной полиции. Он приказывает ликвидировать людей. Порой он делает это, чтобы оказать любезность местным политикам или дружественным агентствам.
— Каким агентствам?
Хемингуэй посмотрел на меня.
— Например, местному отделению ФБР. — Он вновь повернулся к трупу и вздохнул. — Мальдонадо убил одного из моих молодых друзей.
Я ждал. Если человек заговорил о таком, он непременно выскажется до конца.
— Гвидо Перес, — произнес писатель. — Он был славным мальчишкой. Он участвовал в наших ракетных атаках на усадьбу Франка Стейнхарта. Я учил его боксировать в финке.
— Зачем Мальдонадо его убил?
Хемингуэй пожал плечами.
— Гвидо был вспыльчивым парнем. Он терпеть не мог гаванских головорезов, вроде Бешеного жеребца, и кому-то рассказал о своей ненависти к лейтенанту. Мальдонадо выследил и застрелил его. — Хемингуэй вновь потер подбородок. — Ну, а этот чем ему помешал? — Он указал на труп.
Я посмотрел на часы.
— У нас лишь несколько минут. Разойдется слух, и сюда заявится полиция. Вполне возможно, что расследование будет поручено Мальдонадо.
Хемингуэй кивнул и уселся на корточки, склонившись над записными книжками и документами, лежавшими в лужице крови на ковре.
— Посмотрим, нельзя ли выяснить мотив убийства по его вещам.
Я покачал головой.
— Будь так, Мальдонадо не оставил бы их здесь. — Я подошел к чемоданчику и заглянул внутрь. Там было пусто. — У вас есть нож?
Хемингуэй протянул мне перочинный нож с трехдюймовым лезвием. Я встряхнул чемоданчик и вспорол фальшивое дно. Там лежал блокнот. Он был невелик, примерно пятнадцать на шесть сантиметров. Хемингуэй взял его в руки.
— Какого черта? — произнес он.
Странички блокнота были тонкие, с дырочками у корешка, как бывает у отрывного календаря. Некоторые страницы были расчерчены решеткой с десятью квадратными ячейками в ширину и пять — в высоту. Кое-где попадалась решетка двадцать шесть на четыре, с вытянутыми прямоугольными ячейками. Было видно, что из блокнота вырваны около трети перфорированных страничек.
Решетки были пусты, кроме первой страницы. Вторая ячейка в первой строке, две последние ячейки во второй и пятая ячейка в пятой строке были вычеркнуты. В остальных черной шариковой ручкой был вписан шифр: /h-r-1-s-l/r-i-a-l-u/i-v-g-a-rn/e-r-s-e-d/e-a-f-r-d/d-l-t-r-e/m-1-e-o-e/w-d-a-s-e/o-x-x-x/
— Ну что ж, Лукас, — сказал Хемингуэй, возвращая мне блокнот. — Ты мой официальный консультант. Объясни, что все это значит и что здесь написано.
Я даже не посмотрел на блокнот. Разумеется, я сразу понял, что это такое. Я лихорадочно размышлял, пытаясь сообразить, что сказать писателю. В чем состоит мое задание? Шпионить за Хемингуэем, конечно. Выяснить, зачем он затеял свое дурацкое «Хитрое дело», доложить директору через Дельгадо и ждать дальнейших распоряжений. Предполагалось, что я буду играть роль консультанта, специалиста по контрразведке. Но обязан ли я снабжать Хемингуэя и его команду достоверными сведениями? Об этом мне ничего не говорили. Очевидно, никому и в голову не приходило, что «Хитрое дело» столкнется с настоящим заговором.
— Это немецкий шифровальный блокнот, — сказал я. — Такими пользуются в Абвере. Здесь два типа решеток, и ключом к обоим являются книги. Первый тип базируется на первом слове или фразе из книги, которую имеют как отправитель, так и адресат. Второй тип базируется на первых двадцати шести буквах той страницы книги, которая используется в данный день. Текст на первой странице — это, вероятно, самое свежее сообщение, которое он либо получил, либо собирался отправить.
— И что же в нем написано? — спросил Хемингуэй, взяв блокнот и мрачно взирая на него. — Похоже на простейший шифр с подстановкой букв.
— Шифр несложный, — ответил я, — но его практически невозможно разгадать, не зная, какая книга является ключом.
Вдобавок это не просто подстановка букв. Немецкие разведчики отправляют свои сообщения группами по пять символов. Каждая буква представляет свой порядковый номер в алфавите.
— Как это? — Хемингуэй нахмурился.
— Допустим, буква "к" означает ноль, — сказал я. — А ноль, в свою очередь — другую букву. Например, "е".
— Вот как?
— Иными словами, вот эта группа... — я указал на /v-ee-1-b/, — означает одиннадцать тысяч пятьсот семнадцать.
Хемингуэй покачал головой.
— Книг с таким количеством страниц не существует.
— Верно, — ответил я. — Следовательно, это не страничный шифр. Некоторые из групп — фальшивые. Каждая последующая передача использует новую страницу. Как правило, ключевое слово шифра — первое на используемой странице книги.
— Какой книги? — спросил Хемингуэй.
Я пожал плечами.
— Любой. Ее могут менять еженедельно либо помесячно.
Для разных типов сообщений могут использовать разные книги.
Хемингуэй взял блокнот и пролистал его пустые страницы.
— Многих страниц не хватает. Где они?
— Их уничтожают после каждой передачи, — объяснил я. — Чаще всего сжигают.
Хемингуэй посмотрел на труп с таким выражением, как будто собирался допросить мертвеца.
— В его удостоверении записано, что он радист.
— Радист первого класса, — добавил я.
— "Южный крест", — сказал Хемингуэй, засовывая блокнот в карман рубашки. — Используют ли немецкие агенты этот код для связи с субмаринами?
— Иногда, — ответил я.
— Может ли книга или книги, используемые в качестве ключа, находиться на яхте?
— Вполне, — сказал я. — Кохлер должен был иметь их под рукой для расшифровки. Скорее всего, это обычная, общедоступная книга. Из тех, которые часто встретишь в каюте моряка.
Если в этом деле замешан весь экипаж, Кохлер мог хранить ее даже в радиорубке. — Я посмотрел на тело. Глаза мертвеца начали стекленеть. — А может быть, лейтенант Мальдонадо забрал книгу после того, как совершил убийство.
Хемингуэй повернулся к двери.
— Давай увезем отсюда девку, пока не заявился Мальдонадо с дружками и не прикончил ее.
Мы возвращались на ферму в темноте. Всю дорогу Мария без умолку трещала по-испански. Урчание мощного двигателя «Линкольна» убаюкивало меня, но я заставил себя размышлять, пытаясь осознать случившееся, и вполуха прислушивался к нервной болтовне девицы и вопросам, которые время от времени задавал Хемингуэй.
Все это казалось мне чем-то вроде мелодрамы. Радист той самой роскошной яхты, которую мы видели рядом с немецкой подлодкой, убит лейтенантом Национальной кубинской полиции с нелепой кличкой. Бешеный жеребец — надо же было такое придумать!
Однако шифровальный блокнот был настоящим. Я уже видел такие в шпионских логовах, которые мы вычищали в Мексике и Колумбии. Непременный атрибут абверовского агента. Или, как говорят пунктуальные немцы, «Geheimas ruestungen fuer Vertowenslaute», «секретное оснащение тайного агента». Если этот бедолага Мартин Кохлер — как бы его ни звали на самом деле — был настоящим разведчиком, особенно «Grossagenten», «суперагентом», его «секретное оснащение» должно было включать руководство по сборке рации, шифр, снятый на микропленку; Библию либо другую массовую немецкую книгу, на которой базируется шифр; набор позывных, химикаты для изготовления и проявления невидимых чернил, а также солидную денежную сумму в дорожных чеках, золотых монетах, почтовых марках, а может быть, и то, и другое, и третье.
Мелодрама. Однако мне уже доводилось видеть эти набившие оскомину предметы у погибших немецких шпионов.
Но, вероятно, Мартин Кохлер был всего лишь радистом, согласившимся работать на немцев. Такое вполне могло быть.
Но, в чем бы ни заключалась истина, шифровальный блокнот выглядел подлинным. В нем сохранилось сообщение — от Абвера к своему агенту, либо наоборот. Узнать это можно было, лишь отыскав книгу, которой Кохлер пользовался в качестве ключа.
Тем временем Мария втолковывала Хемингуэю, что она приехала из маленькой деревушки Пальмарито неподалеку от Ла Пруэбо, на противоположном конце острова, в нескольких часах ходьбы от Сантьяго де Куба, что ее старший брат Иисус пытался предпринять по отношению к ней развратные действия, однако отец поверил не ее правдивому рассказу, а лжи брата и выгнал ее, пригрозив отрезать нос или уши, если она осмелится вернуться — и обязательно сделал бы это, поскольку считается самым буйным жителем Пальмарито, — так что она взяла все свои деньги и добралась до Гаваны, где ее приютила сеньорита Леопольдина, пообещав, что она будет встречаться лишь с несколькими клиентами в неделю — теми, кто согласен платить за ее невинность, но теперь, вздумай она вернуться домой, ее убьет отец, а если останется в Гаване, ее прикончит Бешеный жеребец, и даже если она спрячется, национальная полиция Кубы либо отец или брат выследят ее и отрежут нос и уши, а потом убьют...
Я испытал громадное облегчение, когда в свете фар «Линкольна» промелькнули ворота финки. Хемингуэй заглушил двигатель и проехал остаток пути по инерции, чтобы не разбудить жену.
— Забирай Дикарку к себе во флигель, Лукас, — велел он. — Ложись спать. На рассвете мы отправимся в порт осмотреть яхту.
«Дикарку?» — подумал я и спросил:
— Вы хотите, чтобы мы жили во флигеле вдвоем?
— Лишь на несколько часов, — ответил Хемингуэй, обходя вокруг машины и распахивая дверцу перед Марией, словно это была кинозвезда, приехавшая в финку с визитом. — Утром мы подыщем для вас более спокойное место.
Мне совсем не хотелось нарушать свои планы из-за перепуганной шлюхи, но я кивнул, провел девицу по двору, под кронами пальм, с которых капала роса, и впустил ее во флигель.
Когда я включил свет, она осмотрелась вокруг вытаращенными глазами.
— Я заберу свои пожитки из спальни, — сказал я. — Располагайся там и спи. Я лягу здесь, на кушетке.
— Я больше никогда не смогу уснуть, — отозвалась Мария.
Она застенчиво посмотрела на кровать, потом повернулась ко мне. В ее темных глазах мелькнуло понимание. Она словно оценивала меня. — В этом доме есть ванная?
— Ванна и душ, — ответил я и показал ей ванную комнату и полотенца. Потом я взял подушку, прикрывая ею пистолет, и, как мог, поправил постель, а пистолет сунул под куртку, пока Мария смотрела в другую сторону. — Я буду здесь, в соседней комнате. Не стесняйся, спи сколько хочешь. Как только рассветет, я уеду с сеньором Хемингуэем.
Улегшись на кушетку и вглядываясь в предрассветные лучи солнца, я услышал, как зашумела вода в ванной, захлопали полотенца. До меня донеслись приглушенные восклицания — должно быть, девица впервые в жизни принимала душ.
Я уже почти заснул, когда распахнулась дверь. Мария стояла в проеме, ее силуэт был очерчен тусклым светом из ванной, черные волосы влажно блестели. На ней не было ничего, кроме полотенца. Она уронила его на пол и с нарочитой стыдливостью опустила лицо.
Мария Маркес была хороша собой. На ее худощавом крепком теле не осталось и следа того жирка, который бывает у детей. Ее кожа была такой же светлой, как у белых североамериканцев, груди — полнее, чем мне показалось вначале, хотя я видел ее в пропитанном кровью неглиже, и их коричневые соски действительно задирались кверху, именно так, как рисует воображение мальчишки-подростка. Волосы на ее лобке были такими же темными и густыми, как на голове, и на них блестели капли воды. Мария продолжала смотреть вниз, но ее ресницы трепетали, откровенно зазывая.
— Сеньор Лукас, — чуть хриплым голосом заговорила она.
— Меня зовут Джо, — сказал я.
Она попыталась повторить, но это ей не удалось.
— Тогда Хосе, — предложил я.
— Хосе, я все еще боюсь. Я до сих пор слышу крики того человека. Нельзя ли... может быть, ты позволишь...
Как-то раз, еще совсем маленьким, плавая на рыбацкой лодке моего дяди, я подслушал его разговор с сыном, который был лишь на год старше меня.
«Луис, ты знаешь, почему на нашем языке проститутка называется „puta“?»
«Нет, папа, — ответил Луис. — Почему?»
«Оно произошло от древнего слова, из языка, которым пользовались матери наших матерей, старого языка, к которому восходят испанский, итальянский и многие другие, и это слово — „ри“».
«„Ри“?» — переспросил мой двоюродный брат Луис, не раз похвалявшийся передо мной своими походами в бордели.
"«Ри», — ответил дядя, — это древнее слово, означающее «гниение». Запах гниения. Итальянцы называют шлюх «putta».
Португальцы, как и мы — «puta». Французы — «putain». Но все эти слова означают одно и то же — запах гнили и разложения. Запах проституток. Хорошие женщины пахнут морем и чистым утренним воздухом. Шлюхи воняют дохлой рыбой.
Это пахнет мертвое семя в безжизненной утробе шлюхи".
За пятнадцать последних лет я по долгу службы имел дело со многими проститутками. Некоторые из них даже нравились мне. Но я не спал ни с одной. И вот теперь Мария Маркес стоит обнаженная в тусклом свете, ее глаза опущены долу, а соски вызывающе торчат.
— Я хотела сказать, — говорила тем временем она, — что боюсь спать одна, Хосе. Если бы ты лег со мной, обнял меня, пока я не усну...
Я встал с постели и подошел к ней. Когда я оказался на расстоянии вытянутой руки, она подняла лицо. Ее темные глаза сверкали.
Я поднял полотенце и прикрыл им ее живот и грудь.
— Вытирайся, — велел я, — и попробуй уснуть, если сможешь. Я уже ухожу.

* * *

Мы с Хемингуэем стояли на склоне холма, упираясь локтями о крышу «Линкольна», чтобы держать бинокли неподвижно, и рассматривали «Южный крест», которого коснулись первые солнечные лучи. Яхта была не правдоподобно длинной, размером с футбольное поле, но узкой в поперечнике; ее мостик с мягким изгибом наклонялся назад, тиковые палубы сверкали, в стеклах множества прямоугольных иллюминаторов отраженным светом пылала тропическая заря.
Судно не было пришвартовано ни к причалам гаванского яхт-клуба, ни к частным пирсам, а бросило якорь в заливе у самого выхода в открытое море. Чтобы ставить там корабли, требовалось особое разрешение портовой администрации.
Писатель опустил бинокль.
— Огромная сукина дочь, правда?
Я продолжал рассматривать яхту. Судя по скоплению радиоантенн позади мостика, она располагала великолепной связной аппаратурой. Где-то там находилась и радиорубка. На яхте явно поддерживался военно-морской порядок. Два офицера в синих мундирах вышли на палубу подышать свежим воздухом, который принес утренний бриз. Вахту несли шесть наблюдателей — по два на каждом борту и по одному на носу и корме. Словно этого было недостаточно, вокруг яхты, мягко урча двигателем, медленно описывал круги катер. Помимо рулевого, в нем находились два здоровенных парня в холщовых робах, сидевшие у кормы, следя за каждым движением в порту. У них, как и у шестерых наблюдателей на яхте, имелись мощные морские бинокли. Хемингуэй остановил машину под деревьями, росшими на холме, позади невысокой каменной стены, заняв позицию, где линзы наших биноклей не отражали солнечные лучи, а сами мы выглядели тенями рядом с едва заметным автомобилем.
— Когда мы вернулись домой, Марта не спала, — сказал Хемингуэй, вновь поднося к глазам полевой бинокль.
Я посмотрел на него. Быть может, хозяйка поместья сделала ему выговор за то, что мы ее разбудили, и Хемингуэй решил, что я тоже заслуживаю упрека? Я вдруг понял, что Марта Геллхорн не нравится мне.
Хемингуэй опустил бинокль и улыбнулся мне.
— Я помог Марте окончательно проснуться, употребил ее пару раз, чтобы хорошо начать день. Наверное, меня воодушевила поездка в бордель.
Я кивнул и вновь повернулся в сторону яхты. «Употребил». Господи, как же я ненавидел эти «мужские» откровения.
Словно в ответ на мои мысли, из каюты в средней части яхты появились высокий лысый мужчина в темно-синем халате и такая же высокая светловолосая женщина в белом. Они остановились на освещенной стороне надстройки, глядя на оранжевый диск солнца. Мужчина сказал что-то одному из наблюдателей, стоявших по этому борту, и тот, прикоснувшись к козырьку фуражки, подозвал своего напарника, и они спустили с правого борта веревочный трап с деревянными перекладинами. Затем оба вновь отдали честь и пропали из виду.
Мужчина в синем халате внимательно оглядел мостик и надстройку, словно желая убедиться, что оттуда никто не смотрит, после чего заговорил с женщиной, которая, не глядя на него, сбросила белый халат на палубу. Под ним ничего не было. Солнце вызолотило кожу женщины — части тела, которые обычно прикрыты бельем, у нее оказались такими же загорелыми, как все остальное, — и даже на расстоянии сотен метров я видел, что у нее розовые соски. Она была крашеной блондинкой.
Женщина шагнула в проем бортового ограждения, но вместо того, чтобы спуститься по трапу, она замерла на мгновение и мастерски, изящно прыгнула и вошла в воду, почти не подняв брызг над спокойной блестящей гладью залива.
Я решил, что мужчина последует ее примеру, но он подошел к ограждению, вынул из кармана серебряный портсигар, щелкнул им, как делают только актеры в кинофильмах, и раскурил сигарету при помощи зажигалки, которую достал из того же кармана. Он стоял и курил, а женщина вынырнула в десяти метрах от яхты и поплыла размеренными гребками. Над водой то и дело мелькали ее длинные загорелые ноги и чуть более светлые ягодицы. При каждом движении рук мы отчетливо видели ее впалый белый живот, пупок и волосы на лобке.
За один день я увидел больше голых женщин, чем за предыдущие шесть месяцев. А ведь солнце только-только поднялось над горизонтом.
Прошло ровно десять минут, женщина подплыла к трапу и, ничуть не стесняясь, поднялась на палубу. Мужчина набросил ей на плечи белый халат, и они скрылись в ближайшем люке. Мгновение спустя наблюдатели правого борта вернулись на свой пост и вновь принялись осматривать море сквозь бинокли. Они не обмолвились ни словом; я не заметил на их лицах усмешек.
Хемингуэй положил бинокль на капот «Линкольна».
— Очень любопытно.
Я осмотрел палубу. Впереди и позади главной надстройки под брезентами стояли ящики и контейнеры. На некоторых ящиках виднелись карандашные надписи, но все они были повернуты под таким углом, что я не мог их прочесть. Куда больше меня заинтересовали металлические кронштейны с замысловатыми скобами, установленные в нескольких местах вдоль обоих бортов. Я обратил на них внимание Хемингуэя.
— Орудийные крепления? — спросил он.
— Кажется, пулеметные, — сказал я, хотя ничуть не сомневался в этом. Однажды я плавал на мексиканском катере береговой охраны с такими же кронштейнами. — Для пулеметов пятидесятого калибра.
— Шесть штук, — заметил Хемингуэй. — Разве на частной яхте может быть шесть крупнокалиберных пулеметов?
— Либо один пулемет и шесть позиций для его установки, — ответил я.
Хемингуэй вновь опустил бинокль. Его лицо приняло то же серьезное выражение с плотно сжатыми губами, как при виде трупа в публичном доме. Я разделял его тревогу. Пулемет пятидесятого калибра — страшная штука. Даже на такой дистанции ничто не смогло бы уберечь нас от массивной сверхскоростной пули — даже огромный «Линкольн». Я ожидал, что Хемингуэй заведет разговор о своих пулеметных ранениях, полученных на Великой войне, но он негромко сказал:
— Ты мой консультант, Лукас. Нельзя ли выяснить, какую книгу Кохлер использовал в качестве ключа для шифра?
— Для этого кому-нибудь придется пробраться на яхту и посмотреть, что там и как. Но это нужно сделать до того, как полиция обыщет каюту Кохлера или кто-нибудь из обитателей судна унесет книгу.
— Судя по всему, полицейские еще не были на яхте, — заметил Хемингуэй. — И, возможно, они не станут заниматься этим делом.
— Это еще почему?
— Если убийство совершили Бешеный жеребец и его дружки, вряд ли им захочется его расследовать.
— Но они не нашли блокнот, — сказал я, похлопав по карману с блокнотом, который Хемингуэй передал мне по пути в город.
— Ты думаешь, Мальдонадо искал именно его? — спросил Хемингуэй.
— Понятия не имею. — Я вновь перевел взгляд на яхту.
Матросы начали драить палубу. Было поздновато для приборки; на большинстве военных судов она завершается еще до того, как солнце полностью выйдет из-за горизонта. Но это был не военный корабль. А утреннее купание блондинки, вероятно, было самым обычным делом, когда яхта стояла на якоре.
— Пожалуй, нам следует осмотреть рубку и каюту Кохлера, прежде чем там появится полиция. Я сегодня же все подготовлю. Посмотрим, на что способна наша организация. Что делать с книгой, если мы ее найдем? Выкрасть?
— В этом нет нужды, — ответил я. — Прочтите название и фамилию автора. Это наверняка общедоступная книга.
Хемингуэй улыбнулся.
— Если мне удастся забросить своего агента на яхту, не хочешь ли ты оказаться этим агентом? Ты ведь должен владеть таким ремеслом.
Я колебался. Было бы глупо подвергнуть себя опасности ареста, а то и чего-нибудь похуже, ведь сейчас речь шла не о пиротехнической атаке на соседскую ферму. Каковы бы ни были цели плавания «Южного креста», экипаж яхты выглядел весьма внушительно, в действиях его членов чувствовалась военная жилка. Я очень хорошо представлял себе, какое выражение появится на лице Гувера, если кубинское отделение ФБР сообщит ему о том, что одного из агентов ОРС требуется выручить из гаванской тюрьмы... либо бедолагу выловили в порту после того, как крабы полакомились его глазами и мягкими частями тела.
Тем не менее Хемингуэй предлагал типичное следственное мероприятие с применением противозаконных средств, и, кроме меня, в разношерстной контрразведывательной группе Хемингуэя наверняка не было ни одного человека, годного для такой работы.
— Хорошо, — сказал я. — Я согласен, но только если вы предложите разумный план проникновения на борт яхты и ухода оттуда целым и невредимым.
Хемингуэй положил бинокль на заднее сиденье «Линкольна» и сел за руль. Я обошел автомобиль и занял пассажирское кресло. После восхода прошло уже почти полчаса, и в салоне огромной машины было жарко.
— Я посвящу тебя в свой план за завтраком в «Перла де Сан-Франциско», кафе Кайзера Гиллермо, — пообещал Хемингуэй. — Когда мы вернемся в финку, я раздам своим людям задания. Потом мы подыщем для Дикарки безопасное жилье, где за ней можно будет присматривать. А вечером, когда стемнеет, мы отправимся взглянуть, какие книги любил читать герр Кохлер.
Как только мы въехали в Старую Гавану, залитую ярким утренним солнцем и источавшую вонь вчерашнего мусора, Хемингуэй затянул песню, которой его обучил старый друг, священник по имени дон Андрее. Он сказал, что посвящает эту песню «Южному кресту» и всем, кто находится на его борту:
"Мне не нравится место, где ты живешь,
И мне не нравишься ты,
И мне не нравится
Твоя мать-шлюха".
Второй куплет в точности повторял первый, только по-английски:
"No me gusta tu barrio
No me gusta tu,
No me gusta
Tu puta madre".

Глава 11

Я думал, что не успею встретиться с Дельгадо, однако, выполняя поручения Хемингуэя, оказался тем вечером в Гаване и смог выкроить двадцать минут. За эти минуты я узнал чертовски много.
Когда мы после плотного завтрака в кафе Кайзера Гиллермо вернулись в поместье, Мария сидела у бассейна в шортах и короткой майке, которые, судя по всему, ей одолжила Геллхорн, и читала «Лайф», жуя резинку.
Марта перехватила нас у задней двери главного дома и негромко спросила:
— Сеньора Ночная бабочка надолго останется у нас, Эрнесто?
Хемингуэй заулыбался.
— Пожалуй, мы поселим ее во втором флигеле, — сказал он, махая Марии рукой поверх плеча жены.
— В каком втором флигеле? — спросила Марта.
— "Ла Вихия — Первый сорт", — ответил Хемингуэй и, посмотрев на меня, добавил:
— Может быть, герр Лукас и сам станет наведываться туда от случая к случаю.
Это был маленький молокозавод, стоявший напротив финки Хемингуэя по ту сторону дороги. Прежде чем привести туда Марию, писатель показал его мне. Он сказал, что, когда переезжал сюда, этот завод еще работал и выпускал молоко в высоких бутылках с этикеткой «Ла Вихия — Первый сорт».
Год назад прежний владелец по имени Джулиан Родригес закрыл завод и продал его Хемингуэю. Хемингуэй и не думал использовать его по назначению — просто ему понравилась мысль завладеть всем, что находится на холме, кроме усадьбы Франка Стейнхарта, которую он твердо намеревался спалить в одном из своих ночных ракетных рейдов.
— К тому же, — негромко добавил Хемингуэй по-испански, — у нас с Герардо Дуэнасом по ту сторону поля «gallera», и лишние соседи нам ни к чему.
Я понял его. «Gallera» — это «петушья яма», площадка для петушиных боев. Я отлично представлял себе, с каким удовольствием Хемингуэй овладевал наукой и искусством разведения бойцовых птиц, и еще легче мне было представить, как он, улыбаясь, следит за кровавым поединком и прислушивается к воплям зрителей.
«Первый сорт» оказался маленьким домиком рядом с опустевшим коровником завода, в двухстах метрах от усадьбы писателя. Предприятие было заброшено, но здесь по-прежнему пахло навозом. Коттедж, о котором говорил Хемингуэй, раньше служил жильем для сторожа — крохотная лачуга с двумя пустыми комнатами и камином. В пристройке на задах дома размещалась дровяная печь для приготовления пищи и водяной насос. Электричества здесь не было. Стены и полы оказались сравнительно чистыми, но углы были затянуты паутиной, а в камине, похоже, поселились крысы. Одна из оконных рам треснула, и дождь оставил пятна на потолке и западной стене большой комнаты.
— Сегодня утром я пришлю сюда Рене, Хуана и еще пару ребят, пусть наведут порядок в помещениях, — сказал Хемингуэй, почесывая щеку и со скрипом поворачивая из стороны в сторону дверь на провисших петлях. — Мы привезем сюда кое-какую мебель и маленький ящик для льда из старой кухни, пару кресел и две койки.
— Зачем две койки? — спросил я.
Хемингуэй скрестил на груди волосатые руки.
— Дикарка не преувеличивает, утверждая, будто бы ее хотят убить. Если Мальдонадо отыщет ее, то, прежде чем убить, не только отрежет ей нос и уши. Ты знаешь, почему его зовут Бешеным жеребцом?
— Наверное, это прозвище как-то отражает его психическое состояние? — устало отозвался я.
Хемингуэй вновь почесал щеку.
— Он здоровенный парень, и между ногами у него висит этакая штука, словно у коня. И он обожает пускать ее в ход, особенно с молодыми девицами. Мы не должны позволить ему найти Марию Маркес.
Я подошел к камину и посмотрел на кучу мусора внутри.
Я обдумывал планы на вечер.
— А шлюхи из борделя не проболтаются? — спросил я.
Мне еще не попадались проститутки, способные хранить тайну.
Хемингуэй покачал головой.
— Леопольдина ла Онеста вполне оправдывает свою фамилию. Она умеет держать слово. Она поклялась, что ее девчонки и она сама заявят, будто бы Мария сбежала, и никто не знает, куда. Леопольдина запугает их так, что они будут страшиться ее больше, чем Кубинской национальной полиции; я гарантирую, что ни одна из них даже словом не обмолвится о вчерашнем происшествии.
Я презрительно фыркнул.
— Судя по тому, что вы рассказали о лейтенанте Мальдонадо, он за считанные секунды развяжет язык любой шлюхе.
— Возможно, — согласился писатель, — но уже час спустя после нашего визита Леоподьдина закрыла бордель и отослала всех девиц, которые что-либо знали, по их родным деревням и городам. Видишь ли, они работали нелегально. Полиции будет трудно их разыскать, да и вряд ли кто-нибудь станет этим заниматься. Убийство представляется совершенно заурядным... если не считать побега Марии. И если Бешеный жеребец или его босс, Свидетель Иеговы, заявятся сюда и спросят, известно ли нам что-нибудь... что ж, Марии в финке нет.
— В финке ее нет, — сказал я. — Она в сотне шагов от усадьбы, в старом вонючем коровнике...
— И ее день и ночь охраняет специалист по контрразведке и боевым искусствам, — закончил Хемингуэй.
— Идите ко всем чертям, — отозвался я.
— И тебе того же, — миролюбиво произнес писатель.

* * *

Остаток утра и всю вторую половину дня приходили и уходили агенты «Хитрого дела». Мария отправилась в «Первый сорт» вместе с Хуаном и еще несколькими слугами, а мы с Хемингуэем освободили большой стол в гостиной флигеля, и к нему стекался сплошной поток разномастной публики. Люди. докладывали, получали приказы, спорили, выпивали, выдвигали предложения и исчезали, только чтобы появиться опять.
Уинстон Гест провел там весь день, уходя только для того, чтобы разослать сообщения; также присутствовали Хуан Динабетия по прозвищу Синдбад-мореход, старший помощник Фуэнтес, Пэтчи Ибарлусия, отец дон Андрее Унтзайн, автор утренней песни Хемингуэя, Феликс Эрмула по кличке Кенгуру, друг Ибарлусии и еще один игрок хай-алай; носатый коротышка по имени Хосе Регидор, который изображал из себя крутого парня, но, на мой взгляд, свалился бы в кусты от первого же серьезного удара. Были здесь и доктор Сотолонго с братом Роберто, садовник Хемингуэя, который, по всей видимости, желал переговорить с хозяином об испанском петухе, которого он вырастил и обучил, а не о разведывательных операциях, а также с десяток других людей, в том числе портовые бродяги и официанты, с которыми я познакомился во время первой инспекции «Хитрого дела», и несколько незнакомых мне лиц.
Машины приезжали и уезжали с десяти утра, и к половине пятого во флигеле было по колено пустых пивных банок и полных пепельниц, но мне казалось, что полуоформившийея план Хемингуэя так же далек от завершения, как и в восемь часов утра.
— Нам нужна схема яхты, — сказал я. — Без точных сведений о том, где находятся радиорубка и каюта Кохлера, вся наша затея — не более чем умственный онанизм.
— Прошу тебя, Лукас, следи за своим языком, — отозвался Хемингуэй, обводя взглядом десяток всклокоченных пьяниц, докеров, моряков и священников, которые топтались вокруг стола, споря и хлебая пиво. — Среди нас дети.
— Согласен целиком и полностью, — со вздохом произнес я. У меня разболелась голова.
— Лукас, хочешь совершить доброе и нужное дело?
Я посмотрел на писателя сквозь голубую пелену сигарного дыма. Хемингуэй не курил, но, по всей видимости, ничуть не возражал против того, что окружающие дымят напропалую.
— Какое дело?
— Мария хочет на несколько часов выехать в город. «Линкольн» должен вернуться сюда к шести, чтобы мы могли отправить свои последние сообщения. Ты не можешь отвезти Марию и пригнать машину обратно? Хуан все еще выгребает грязь из «Первого сорта».
— Разумеется, — ответил я. — Я отвезу мисс Хемингуэй.

* * *

Дельгадо ждал меня в явочном доме. На нем были тот же льняной костюм и рубашка, что прежде. Как только я вошел в полутемную комнату, он иронически улыбнулся.
— Ты занятой человек, Лукас.
— Да, — ответил я, — и у меня мало времени. Досье у вас с собой? — Я не ожидал, что Дельгадо принесет документы. За минувшие сутки мои сомнения в возможности столь быстрой доставки секретной информации переросли в твердое неверие. Дельгадо попросту пускал мне пыль в глаза и зазря тратил мое время.
Дельгадо сунул руку в потрепанный портфель, который держал под столом, и вынул оттуда досье в розовой папке со штампом «О/К». Папка была толщиной с телефонную книгу Чикаго.
— Святой боже, — пробормотал я, тяжело опускаясь в кресло. Один взгляд на перечень документов подсказал мне, что на их чтение потребуется куда больше, чем двадцать минут: «Южный крест»/Говард Хьюджес/фонд "Викинг/Поль Фейос/Инга Арвад/Арвад: контакты с Германом Герингом/Адольфом Гитлером/Алексом Веннер-Греном (он же «Шведский сфинкс»)/ анализ контактов: Донован, Мерфи, Данн/Арвад/: записи прослушивания и их расшифровка, сексуальные связи с Джоном Ф. Кеннеди (Военно-морской флот США — Дивизион морской разведки, зарубежное отделение). — Святой боже, — повторил я.
— Будь осторожен со своими запросами, Лукас, — сказал Дельгадо.
— Придется взять папку с собой, — произнес я. — Прочту позже.
Дельгадо фыркнул.
— Ты ведь знаешь, что это невозможно, — сказал он. — Папку нужно вернуть в Вашингтон к полуночи.
Я потер подбородок и посмотрел на часы. Через двадцать минут я должен был пригнать «Линкольн» в поместье. Будь все трижды и четырежды проклято. Я открыл папку и начал просматривать страницы.
«Южный крест». Длина девяносто шесть метров. Крупнейшее частное судно в мире. Зарегистрировано в США.
Переоборудовано по особому заказу бывшего владельца Говарда Хьюджеса (тут же ссылка на полное досье Хьюджеса).
Я читал его досье — это был поистине энциклопедический труд. Миллионер, авиатор и изобретатель, Говард Хьюджес пользовался широкой известностью. Он был для директора Гувера костью поперек горла — состоятельный человек, участник полудюжины сверхсекретных армейских проектов США, чудак и оригинал, всегда готовый пойти на риск. Правительство сохраняло за ним допуск к государственным тайнам, привлекало ко все более важным военным программам и в то же время удваивало и утраивало усилия по слежке и наблюдению за ним. Я бы не удивился, узнав, что Гувер видит его в ночных кошмарах по меньшей мере раз в неделю.
То, что Хьюджес владел «Южным крестом» и переоборудовал его, вызывало подозрения, однако еще более подозрительной казалась продажа яхты Алексу Веннер-Грену. Этот человек также был мне знаком.
Алекс Веннер-Грен являлся одним из богатейших людей планеты и, как полагали ФБР, BMP, OPC и все прочие спецслужбы Западного полушария, нацистским шпионом. В контрразведывательных кругах Веннер-Грена именовали «Шведским сфинксом». Этот миллионер основал фирму «Электролюкс» и был крупнейшим держателем акций оружейной корпорации «Бофорс». Насколько я знал, информация о контактах Веннер-Грена с советниками Гитлера и немецкой разведкой занимала отдельное досье, превышавшее размерами личное дело Говарда Хьюджеса. Последние несколько лет шведский промышленник находился в сфере моих интересов, связанных с деятельностью OPC в Мексике и Латинской Америке.
В начале войны между Германией и Англией Веннер-Грен открыл на Багамах собственный банк и стал близким другом виндзорского герцога, который доверял ему до такой степени, что сделал его своим личным банкиром. Согласно моим данным, Стефенсон и его ближайший помощник Ян Флеминг считали герцога предателем и установили за Веннер-Греном непрерывную слежку, подозревая его в том, что он служит главным связующим звеном между английским аристократом и нацистской Германией.
Полгода назад, в ту неделю, когда произошла трагедия Пирл-Харбора, правительство США занесло Веннер-Грена в черный список, отказав ему в выдаче визы для въезда на территорию Штатов. Мультимиллионер переместил центр своих операций в Мексику, и моя группа ОРС вскрыла его связи с абверовскими агентами, действовавшими в этой стране.
В частности, мы установили, что он финансировал попытку свержения нынешнего президента Мексики.
Приобретя прошлой осенью у Говарда Хьюджеса «Южный крест», Алекс Веннер-Грен продолжил модификацию яхты — оборудовал ее сложной коротковолновой радиостанцией, увеличил объем топливных баков для сверхдальних рейсов, вооружил крупнокалиберными пулеметами и противотанковыми ракетами и погрузил на борт полторы сотни винтовок, после чего подарил ее доктору Полю Фейосу и фонду «Викинг».
Это имя ничего мне не говорило. Фейос родился в 1896 году в Венгрии, во время Первой мировой войны служил в кавалерии, летал на аэропланах и получил медицинскую степень.
Прежде чем принять в 1929 году американское гражданство, он снимался в венгерских фильмах, участвовал в театральных постановках и пел в опере. Разочаровавшись в голливудской кинематографии, Фейос вернулся в Европу, чтобы снимать там фильмы для компании «Метро-Голдвин-Мейер». В 1941 году он вновь оказался в Штатах и год спустя учредил в Нью-Йорке фонд «Викинг», некоммерческую организацию, целью которой провозглашалось финансирование поисков инкских поселений, затерянных в перуанских джунглях. Фейос планировал снимать фильмы об этих экспедициях и продавать их на рынке, вопреки бесприбыльному статусу фонда. ФБР считало, что именно он финансирует немецкие разведывательные операции. Первым его вкладом в фонд была перестроенная 96-метровая яхта «Южный крест», подаренная «Викингу»
Алексом Веннер-Греном прошлой зимой.
Все это представляло определенный интерес, однако самым важным было то, что нынешнюю супругу доктора Фейоса звали Инга Арвад.
— Святой боже, — пробормотал я в третий и последний раз. В папке содержались лишь копии отрывков из досье Арвад, но и эти выдержки насчитывали около полутора сотен страниц, напечатанных через один интервал. Я перелистал их, задерживаясь на фотокопиях расшифровок записей ЭН (электронного наблюдения), ТН (телефонного наблюдения) и ФН (физического наблюдения). Инга Арвад была и оставалась одной из женщин, привлекавших наиболее пристальное внимание спецслужб.
Только сейчас я ощутил признаки явления, свидетелем которому бывал уже не раз. Несколько агентств по различным следам подбирались к одному и тому же объекту, и их пути скрещивались и пересекались — как, к примеру, в случае Арвад и «Южного креста» — случайно и бессистемно. Донован и его будущий ОСС, равно как и моя ОРС, весьма серьезно интересовались Алексом Веннер-Греном. Стефенсона и Флеминга, очевидно, интересовали Веннер-Грен и «Южный крест».
Военно-морская разведка США пребывала в уверенности, что яхта была переоборудована для того, чтобы служить заправщиком немецких субмарин в Карибском бассейне, либо у побережья Южной Америки, либо в обоих этих регионах. ФБР буквально помешалось на Инге Арвад и прослеживало ее связи с яхтой и Веннер-Греном, и так далее.
Жизнь Инги Арвад — даже те ее эпизоды, которые я выхватил из этого урезанного досье, — представлялась красочной, полной событий историей, которую Хемингуэй и ему подобные непременно пожелали бы вставить в свои выдуманные романы. История эта граничила с невероятным, невзирая на то, что Арвад исполнилось всего двадцать восемь лет, и в таком возрасте она попросту не успела бы совершить всего, что ей приписывали.
Инга Мария Арвад родилась 6 октября 1913 года в Копенгагене. Это была красивая, не по летам развитая девочка, которая училась танцам и музицированию у лучших мастеров, а в шестнадцатилетнем возрасте была объявлена королевой красоты Дании. В том же году она участвовала в парижском конкурсе на звание «Мисс Европа» и получила предложение работать в фешенебельном рекламном агентстве, но предпочла тайно выйти замуж за египетского дипломата. Тогда ей было семнадцать лет. Брак распался два года спустя.
В досье было множество фотоснимков Арвад. На первом была изображена очень молодая и очень красивая блондинка, сидящая рядом с Гитлером на спортивной трибуне. Подпись на обратной стороне снимка гласила: «Инга Арвад и Адольф Гитлер, Берлинская Олимпиада, 1936 год». В сопроводительной записке указывалось, что после развода с египтянином Арвад снялась в норвежском фильме Фейоса, имела с ним связь, которая то разрывалась, то возобновлялась опять, после чего внезапно отправилась в Берлин в качестве корреспондента копенгагенской газеты. В досье не было никаких сведений о том, что она получила образование журналиста, но я уже не сомневался, что мисс Инга Арвад непременно добивается всего, чего бы ни пожелала.
Далее следовала расшифровка стенограммы беседы Арвад с сотрудником ФБР, которая происходила лишь несколько месяцев назад, 12 декабря 1941 года. Арвад заявила, что ей было поручено брать интервью у высокопоставленных лиц Германии, в том числе у Адольфа Гитлера, Германа Геринга, Генриха Гиммлера и Йозефа Геббельса, и что она «действительно однажды побывала в ложе фюрера на стадионе в его присутствии». По данным ФБР, относящимся к тому периоду времени, их связывали более тесные взаимоотношения; Арвад пригласили на закрытую церемонию свадьбы Геринга, где Гитлер выступал в качестве шафера. Гитлер называл Арвад «безупречным образчиком нордической красоты» и умолял ее наносить ему визит всякий раз, когда она будет возвращаться в Берлин.
Судя по всему, Арвад вняла его просьбам. Несмотря на то что она оставила работу «корреспондента» накануне летней Олимпиады 1936 года — она вышла замуж за Фейоса, — Арвад была гостем в личной ложе Гитлера на Играх и свела близкую дружбу с Герингом и еще более близкую — с Рудольфом Гессом. В согласии с донесениями ФБР в последний раз она приехала в Берлин в 1940 году, и ее пригласили работать в германском министерстве пропаганды. В беседе от 12 декабря 1941 года Арвад заявила, будто бы она отвергла это предложение, однако вырезка из бюллетеня Международной службы новостей свидетельствует о том, что Гитлер все же «назначил ее шефом нацистской пропаганды в Дании».
В досье указывалось, что Арвад вышла замуж за Фейоса в 1936 году, однако и до, и после свадьбы была любовницей Алекса Веннер-Грена. Когда в 1940 году они с мужем переехали в США, ее любовник основал фонд «Викинг» с официальным адресом в Делаваре и штаб-квартирой в Нью-Йорке.
На нескольких следующих страницах приводились оценки мореходных качеств «Южного креста», произведенные военно-морской разведкой, а также фотокопии эскизов яхты.
Я извлек их из папки, сложил и сунул в карман.
— Эй! — воскликнул Дельгадо, вскакивая со стула, на котором сидел верхом. — Верни чертежи на место!
— Они мне нужны, — ответил я. — Если хотите, можете меня пристрелить. — Я бросил взгляд на часы — до отъезда в поместье оставалось пять минут — и приступил к последнему разделу.
Досье Арвад целиком сохраняло актуальность и поныне, однако в заключительной части приводились самые свежие донесения, расшифровки телефонных переговоров и записей «жучков», а также копии писем, снятые ФБР. Все эти материалы были посвящены романтической связи Инги Арвад с молодым офицером военно-морской разведки США лейтенантом Джоном Ф. Кеннеди.
Из записей я понял, что речь идет об одном из сыновей Джозефа П. Кеннеди, миллионера и бывшего посла Штатов в Англии. В Бюро все знали, что Гувер — друг посла Кеннеди и снабжает ирландского патриарха секретными сведениями, которые могут ему пригодиться, — но также нам было известно, что Гувер не доверяет Кеннеди, считая его сторонником Германии, и имеет на бывшего посла солидное и непрерывно пополняемое досье под грифом «О/К». В минувшем декабре, вскоре после Пирл-Харбора, когда любовница Веннер-Грена, она же «нордическая красавица» Гитлера вступила во внебрачную связь с двадцатичетырехлетним лейтенантом Кеннеди, слежка за ней приобрела еще более широкий размах. Будучи офицером зарубежного дивизиона военно-морской разведки, Кеннеди имел допуск к совершенно секретным документам и ежедневно занимался расшифровкой передач иностранных радиостанций для различных бюллетеней и документов внутреннего пользования BMP.
Начиная с декабря, контрразведка BMP и ФБР следили за развитием отношений Кеннеди и Арвад, подразумевая, что лейтенант является не только источником утечки сведений, но и активным участником шпионских операций нацистов.
Было очевидно, что в процессе слежки ФБР осуществляет перлюстрацию, подслушивание телефонных переговоров и физическое наблюдение, а также опрашивает всех, чьи пути каким-либо образом пересекаются с Кеннеди — от младших сестер, познакомивших его с Арвад в редакции газеты, в которой они работали, до почтальонов, швейцаров и портье отелей и квартир, в которых парочка устраивала свои греховные свидания.
12 декабря 1941 года. В служебной записке Гуверу указывается, что Фрэнк Уолдроп, редактор «Вашингтон Тайме Геральд», связался со старшим агентом вашингтонского отделения ФБР и сообщил ему о разговоре, в котором мисс П. Хайдкопер, журналистка его издания, сказала своей коллеге мисс Кэтлин Кеннеди, будто бы их общая знакомая Инга Арвад, обозреватель газеты «Тайме Геральд», почти наверняка является агентом одной из зарубежных стран. Записка озаглавлена «Миссис Поль Фейос, она же Инга Арвад». Поскольку Гувер вел конфиденциальное досье на Арвад с ноября 1940 года, когда она и ее муж приехали в Штаты, эта новость ничуть не удивила его.
14 декабря 1941 года. За квартирой Арвад по адресу Шестнадцатая улица, 1600, № 505 установлено полномасштабное наблюдение. В тот день доктор Фейос покинул страну, направляясь в Перу для работы над своим загадочным проектом «Викинг», и к Арвад приехал ее тайный любовник, который провел в спальне замужней женщины две ночи подряд. По сообщению агентов слежки, это был морской офицер США, одетый в «серое пальто с рукавами покроя „реглан“ и серые твидовые брюки. Он не носит шляпу, его светлые вьющиеся волосы всегда всклокочены... удалось выяснить только его имя — Джек».
За двадцать четыре часа морская контрразведка установила личность «Джека». Им оказался Джон Ф. Кеннеди, сын посла Кеннеди, лейтенант BMP, прикомандированный к вашингтонской штаб-квартире военно-морской разведки. Однако ФБР все еще действует вслепую. Досье начинается с перехвата разговоров между Кеннеди и Арвад, «безупречным образчиком нордической красоты».
1 января 1942 года — телеграмма, отправленная Кеннеди в Нью-Йорк Инге Арвад:
САМОЛЕТЫ НЕ ЛЕТАЮТ, СМОГУ ПРИЕХАТЬ НЕ РАНЬШЕ 11.30 ПОЕЗДОМ. СОВЕТУЮ ТЕБЕ ОТПРАВИТЬСЯ В ПОСТЕЛЬ, НО ЕСЛИ ПРИЕДЕШЬ, КУПИ ТЕРМОС И ПРИГОТОВЬ ДЛЯ МЕНЯ СУП. КТО ЕЩЕ ОБО МНЕ ПОЗАБОТИТСЯ, ЕСЛИ НЕ ТЫ?
С ЛЮБОВЬЮ ДЖЕК.
В тот же первый день нового года специальный агент ФБР Хардисон признался, что все попытки выяснить имя предполагаемого агента, который скрывается под кодовой кличкой Джек, оказались «совершенно непродуктивными», и что Бюро тем не менее продолжает работу.
Тем временем, как видно из материалов досье, BMP забила тревогу. На межведомственном совещании 31 декабря были представлены записи беседы заместителя директора BMP капитана Клингмана и высших чинов ФБР Тамма и Лэдда «касательно сына посла Кеннеди, который, по имеющимся сведениям, намерен вступить в брак с женщиной, собирающейся развестись со своим нынешним мужем». В пояснительной записке Гуверу Лэдд сообщает: «Капитан Клингман заявил, что этот парень состоит у них на службе и что он хотел бы подробнее ознакомиться с обстоятельствами...»
Таким образом, пока специальный агент Хардисон и его люди пытались установить настоящее имя новогоднего любовника Инги Арвад, директор Гувер лично выяснял то же самое по телефону. Он оставил запись: «Капитан Клингман пообещал уладить это дело должным образом».
9 января 1942 года. Копия обращения начальника штаба военно-морских операций к Бюро навигации с требованием «немедленно перевести лейтенанта Джозефа Ф. Кеннеди в Вашингтон, округ Колумбия». Разумеется, он имел в виду Джона Кеннеди. Как следует из отдельного донесения BMP, Бюро не предприняло никаких действий. Наблюдение за женщиной, подозреваемой в шпионаже в пользу Германии, и ее любовником из разведслужбы продолжалось и становилось все более интенсивным.
11 января 1942 года. Копия перехваченного письма доктора Поля Фейоса, руководителя экспедиционной группы фонда «Викинг», учрежденного Алексом Веннер-Греном, к своей жене Инге Арвад:
"Дорогая, порой вы изъясняетесь туманнее ветхозаветных пророков. Вы пишете, что, будь вам восемнадцать лет, вы вышли бы замуж за Джека. Полагаю, речь идет о Джеке Кеннеди. Затем вы добавляете: «но, возможно, я выбрала бы не его, а вас». Что вы хотите этим сказать, мое ветреное дитя? Быть может, вы охладели к Джеку, либо он — к вам? Или в вас говорит чувство сострадания ко мне? Все, что угодно, только не это.
Видите ли, милая, своими попытками проявить жалость вы доставили мне немало мучений и, если откровенно, с вашей стороны было бы намного гуманнее не делать этого. Мало-помалу я привыкну к тому, что вы для меня потеряны, моя боль уляжется (я надеюсь), и вам уже не будет необходимости сострадать мне, а значит, в конечном итоге быть жестокой ко мне, хотя и невольно.
Тем не менее я хотел бы сказать вам кое-что о Джеке. Прежде чем ваши отношения перейдут в новое качество и вы сожжете мосты, подумайте — что, если это не понравится отцу или семье мальчика?"
Я бросил чтение и посмотрел на часы. Настало время уезжать. Однако мне оставалось просмотреть лишь несколько страниц и фотографий, и я решил, что Хемингуэй может потерпеть несколько минут.
Зачем старой развалине Фейосу понадобилось писать жене эту слезливую чепуху? Я вновь вернулся к фотографии Арвад.
Короткие волнистые светлые волосы. Подведенные карандашом брови. Полные губы. Правильные черты лица. Да, она красивая женщина, но вряд ли из-за нее стоит так унижаться. Да и какая женщина заслуживает такого?
Я еще несколько секунд смотрел на снимок. Арвад никак не могла оказаться той женщиной, которая утром купалась в море нагишом, хотя они были похожи, словно сестры. Инга Арвад выглядела натуральной блондинкой.
Я пролистал последние двадцать страниц досье.
12 января 1941 года. Пока контрразведывательная служба ФБР продолжает попытки раскрыть тайну личности связного Арвад «по кличке Джек», одновременно в нескольких газетах появляется заметка светского хроникера Уолтера Уинчера, в которой он пишет: "Один из сыновей бывшего посла Кеннеди стал объектом привязанности некой девицы-репортера — привязанности столь сильной, что она консультируется с адвокатом по поводу развода со своим путешествующим мужем.
Папаша Кеннеди против".
13 января 1942 года. Лейтенанта Джона Ф. Кеннеди переводят из Вашингтона на военно-морскую базу в Чарльстоне, Южная Каролина.
19 января 1942 года. Доклад специального агента Хардисона:
«По точно установленным данным, лейтенант, известный под кличкой „Джек“, провел ночи 16, 17 и 18 января с объектом Арвад на ее квартире. Бюро продолжает круглосуточное наблюдение. По мнению агента Хардисона, „Джек“ живет неподалеку от квартиры объекта, и, проведя с ней ночь, отправляется в свою собственную квартиру, переодевается в форму и возвращается на квартиру объекта завтракать».
19 января 1942 года. Агенты наблюдения BMP подтверждают, что, перед тем как приступить к службе на новом месте, лейтенант Джек Кеннеди вылетел из Вашингтона во Флориду навестить своего отца.
19 января 1942 года. Перехваченное письмо Инги Арвад Джеку Кеннеди, направленное по его новому адресу на морской базе в Чарльстоне:
«19 января — сегодня я впервые в жизни почувствовала себя такой одинокой, словно кроме меня в Вашингтоне нет ни души. Я люблю тебя — я уверена в этом, ничего с этим не могу поделать и тем не менее совершенно счастлива. Только теперь я начинаю по-настоящему понимать себя саму».
24 — 25 января 1942 года. Агент Хардисон и его великолепная команда «теряют» Арвад и докладывают, что ее местонахождение неизвестно. Сопутствующее донесение BMP указывает, что Арвад дожидалась лейтенанта Кеннеди в Чарльстоне, пока тот вступал в должность на новом месте службы.
26 января 1942 года. Перехваченное письмо Арвад к Кеннеди:
"Поезд все дальше отходил от вокзала Бостона... я спала как убитая. В полдень мы прибыли в столицу Соединенных Штатов — на ту самую Юнион-стейшн, куда я прибыла первого января 1942 года, радостная, как птичка, которая не ведает ни тревог, ни страха — только любовь... помнишь?
«Вы уже подумываете о ребенке?» — спросили меня сегодня. Догадайся, кто это был?"
Поток любовных писем не иссякает. Парочку окружает все больше агентов наблюдения и контр-наблюдения. Из материалов досье становится очевидно, что Гувер воспользовался делом Арвад, чтобы возобновить травлю полковника Донована и его КСК. Защищаясь, группа Донована установила контр-наблюдение за Арвад и толпой агентов ФБР и BMP, следивших за ней.
В тот же день, 26 января, когда Арвад отправила письмо молодому Кеннеди, Гувер доложил генеральному прокурору США о «проводимых им следственных мероприятиях в отношении женщины, подозреваемой в шпионаже». Свой доклад он закончил предположением, что Арвад, по всей видимости, «участвует в самых тонких и хорошо законспирированных разведывательных операциях против Соединенных Штатов».
29 января 1942 года. Старший специальный агент, занявший место нерасторопного Хардисона, пишет, что «дело Арвад сулит перспективы, подобных которым я не встречал уже долгое время».
4 февраля 1942 года. Директор службы надзора за гражданами стран противника, одного из отделов Департамента юстиции, требует от Гувера «предоставить всю имеющуюся у него информацию касательно миссис Инги Фейос, проживающей по адресу Шестнадцатая улица, 1600, Вашингтон, округ Колумбия, для решения вопроса о целесообразности выдачи ордера на ее арест от имени Президента».
Разумеется, Гувер не хочет, чтобы Арвад арестовали. Ее любовные связи с Веннер-Греном и одновременно с молодым Кеннеди давали директору ФБР карт-бланш на ведение открытой слежки за доброй половиной своих недругов в Вашингтоне.
Расшифровка телефонных переговоров в конце января — начале февраля, записанных ФБР, занимает многие страницы:
КЕННЕДИ: я хотел бы увидеться с тобой в Вашингтоне на той неделе... если, конечно, смогу освободиться.
АРВАД: Я прилечу в Чарльстон, милый. Если это удобнее для тебя.
КЕННЕДИ: Правда? Конечно, будет лучше, если ты приедешь сюда, но я не хочу заставлять тебя все время ездить ко мне, и в следующий раз сам отправлюсь в Вашингтон.
АРВАД: Джек, милый, я буду рада встретиться с тобой на полпути. Я готова встретиться с тобой где и когда ты пожелаешь. Если тебе удобнее поехать куда-нибудь еще, я не против.
КЕННЕДИ: Нет, нет. Я сам еду в Вашингтон. Если я смогу вырваться к часу дня, то успею на самолет, а если мне придется работать, то освобожусь к шести вечера в воскресенье.
АРВАД: Святой боже! Тебя заставляют трудиться по воскресеньям?
КЕННЕДИ: Да.
АРВАД: Когда ты уходишь в море?
(на расшифровке — запись от руки: «попытка добыть секретную информацию?») КЕННЕДИ: Не знаю.
АРВАД: Но это будет скоро?
КЕННЕДИ: Нет.
АРВАД: А мне кажется, скоро.
КЕННЕДИ: Нет.
АРВАД: Ты уверен?
КЕННЕДИ: Я же говорил, что предупрежу тебя.
И так далее, страница за страницей. Старший агент анализирует эти записи, пытаясь выяснить, не происходил ли обмен важными сведениями между офицером морской разведки и германской шпионкой. Особый интерес вызвал у него загадочный разговор несколько дней спустя:
АРВАД: Кажется, ты сказал, что Макдональд одевается лучше меня и я должна обратиться к ее портнихе?
КЕННЕДИ: Не правда! Мне безразлично, что ты носишь, милая. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Лучше всего, когда на тебе вообще нет одежды.
В долгом ночном разговоре по телефону в начале февраля Кеннеди поддразнивает Арвад, расспрашивая ее о «большой оргии», которую, как ему рассказывали, она устроила в Нью-Йорке, но под конец выражает беспокойство относительно того, что думает о нем ее муж:
КЕННЕДИ: Что еще сказал твой супруг?
АРВАД: Он позволяет мне делать все, что я хочу. Говорит, что его очень опечалили мои похождения. Я расскажу тебе о них, и я клянусь, что мой муж не сделает нам ничего плохого и тебе нет нужды его бояться. Он не станет подавать на тебя в суд, хотя и знает, чем это могло бы кончиться для тебя.
КЕННЕДИ:. Должно быть, он очень великодушен, если не хочет судиться со мной.
АРВАД: Он настоящий джентльмен и прекрасный человек.
КЕННЕДИ: Я не хотел тебя обидеть.
АРВАД: Я не обижаюсь. Ты очень хочешь, чтобы я приехала к тебе на выходные?
КЕННЕДИ: Я был бы счастлив.
АРВАД: Я подумаю и дам тебе знать. До свидания, любимый.
КЕННЕДИ: До свидания.
Судя по всему, Арвад размышляла недолго. Они пробыли в чарльстоне ком отеле «Форт Самтер» с 6 по 9 февраля, почти не покидая номер. Выдержка из донесения агента отделения ФБР в Саванне гласит: «17.45, пятница, 6 февраля 1942 года — лейтенант Кеннеди прибыл в отель „Самтер“ в черном „Бьюике“ с откидной крышей, модель 1940 года, номера штата Флорида, 6D951. Кеннеди вошел в номер Арвад и оставался там до полудня субботы, если не считать сорокаминутного посещения ресторана».
За исключением нескольких коротких перерывов — например, для воскресного похода в церковь — Кеннеди и Арвад оставались в постели до утра понедельника 9 февраля.
В «Форт Самтере» им предоставили номер, оборудованный для прослушивания, и группа электронного наблюдения упоминает в своем рапорте о «звуках интенсивного сексуального взаимодействия». В конце февраля коварная Инга попыталась отделаться от людей Гувера, попросив Кеннеди снять для нее номер в отеле «Фрэнсис Марион», однако агенты саваннского отделения ФБР заняли смежную комнату, а шесть агентов военно-морской службы безопасности подслушивали через противоположную стену.
«Нами получены записи пространных бесед между объектом и лейтенантом Кеннеди в гостиничном номере, — указывает в своем донесении от 23 февраля специальный агент Рагглз. — Поднадзорная выражала тревогу в связи с возможной беременностью, которая могла наступить в результате двух предыдущих поездок в Чарльстон, и говорила о том, что ее нынешнее замужество следует прекратить. Лейтенант Кеннеди реагировал весьма сдержанно».
Очевидно, перспектива брака с двадцативосьмилетней женщиной отнюдь не радовала его.
В этот момент, как это часто бывает, условия записи резко ухудшились. Судя по всему, Инга знала о десятках подслушивающих устройств ФБР и BMP и предприняла против них эффективные меры. В начале марта Гувер лично позвонил послу Кеннеди, объяснил, что отныне он и сам находится под наблюдением и что военно-морская служба безопасности вполне может арестовать его сына.
Джо Кеннеди едва не свалился с инсультом. Был перехвачен телефонный разговор Кеннеди из его дома в Хайаннис-Порт с помощником директора BMP Джеймсом Форресталлом, в ходе которого посол умолял перевести его сына за границу.
«Его могут убить в южно-тихоокеанском регионе, Джо», — ответил Форресталл.
«Уж лучше ему погибнуть, чем запутаться в сетях этой шлюхи Арвад», — заявил Кеннеди.
Потом Форресталл позвонил Гуверу. Директор ФБР порекомендовал перевести лейтенанта на новое место службы «по соображениям безопасности». Было ясно, что Джо Кеннеди махнул рукой на своего младшего сына. Ходили слухи, будто бы он пестует старшего, проча его в президенты США.
Несколько дней спустя Джон Ф. Кеннеди покинул страну.

* * *

Досье заканчивалось докладом BMP о том, что судно «Южный крест», принадлежащее Веннер-Грену и фонду «Викинг», вышло из порта Нью-Йорка 8 апреля 1942 года. Агенты морской разведки следили за яхтой до 17 апреля, когда она заправлялась на Багамах. С той поры местопребывание и задачи таинственного судна остаются неизвестными.
Я закрыл папку и отдал ее Дельгадо.
— Верни чертежи, — сказал он.
— Идите к черту, — ответил я.
Дельгадо пожал плечами и искривил губы в насмешливой улыбке.
— Тебе конец, Лукас. Я буду вынужден доложить, что ты без разрешения изъял из дела секретные материалы.
— Докладывайте, — сказал я и двинулся к выходу. Я опаздывал уже на двадцать минут.
— Лукас?..
Я остановился у двери.
— Ты слышал об убийстве вчерашней ночью?
— Кто убит?
— Некий Кохлер, радист «Южного креста», той самой яхты, которая так тебя интересует и чертежи которой ты только что забрал. Забавное совпадение, не правда ли?
Я молча ждал. Дельгадо раскинулся в кресле и смотрел на меня вызывающим взглядом. Его щеки и грудь лоснились от пота.
— Кто его убил? — спросил я наконец.
Дельгадо пожал плечами.
— По слухам, гаванская полиция ищет проститутку по имени Мария. Полагают, что именно она прикончила Кохлера. — Дельгадо вновь улыбнулся. — Но ты, разумеется, не знаешь, где искать проститутку по имени Мария, ведь правда, Лукас?
Я внимательно присмотрелся к Дельгадо. До сих пор я не лгал ему в открытую.
— Откуда мне знать, где она? — спросил я после секундной заминки.
Он опять пожал плечами.
Я повернулся, чтобы уйти, и вновь оглянулся на него.
— Вы сказали, что вчера за мной следил человек из Кубинской национальной полиции.
Уголки губ Дельгадо опять поползли кверху.
— А ты и не заметил его, хотя он — здоровенный громила.
— Как его зовут? — спросил я.
Дельгадо почесал нос. В домике было очень жарко.
— Мальдонадо, — сказал он. — Местные зовут его Бешеным жеребцом. И он действительно такой.
— Какой?
— Бешеный.
Я кивнул, вышел на улицу и торопливо прошагал два квартала к «Линкольну» Хемингуэя. Вокруг него суетились голые по пояс мальчишки, судя по всему, решая, что украсть и в каком порядке, но на вид машина казалась целой.
— Проваливайте отсюда, — сказал я.
Мальчишки бросились врассыпную и опять сгрудились кучкой, насмешливо отдавая мне честь двумя пальцами, приставленными к виску. Я смахнул пот с ресниц, завел двигатель огромной машины и с головоломной скоростью помчался к финке «Вихия».

Глава 12

Одетый в тяжелую брезентовую робу и каску, я стоял на палубе пожарного катера, который покачивался на якоре у самого устья порта Гаваны. Я болтал по-испански со своими спутниками, дожидаясь вспышки фейерверков. Время от времени я подносил к глазам бинокль и осматривал «Южный крест», стоявший под пушками батареи Двенадцати апостолов.
Яхта сияла огнями. Над обширным пространством темной воды разносились звуки фортепиано. Смеялись женщины. На носу, корме и у обоих бортов стояли наблюдатели. Катер описывал круги, идя наперерез каждому судну, входившему в порт или покидавшему его, и занимал позицию между ним и яхтой до тех пор, пока чужак не проплывал мимо и не исчезал из виду. После этого катер торопливо возвращался на патрульный курс, словно сторожевая собака, обученная ходить вокруг своего хозяина.
Это была самая глупая операция из всех, в которых я когда-либо соглашался принять участие.
Когда я после встречи с Дельгадо вернулся в усадьбу, моего опоздания не заметил никто. Хемингуэй и остальные — Гест, Ибарлусия, Синдбад, Роберто Геррера, дон Андрее, несколько портовых оборванцев — все еще сидели там с таким выражением на лицах, как будто кто-то умер.
— В чем дело? — спросил я.
Хемингуэй положил на стол мускулистые руки, потом протер глаза.
— Наш план накрылся, Лукас, — сообщил он.
— Не удается свести концы с концами?
— У нас есть все проклятущие концы, — сказал Хемингуэй. — Кроме местоположения каюты Кохлера. Норберто разговаривал об убийстве с одним из членов экипажа, и тот сказал, что Кохлер жил в каюте рядом с ним, по соседству с кладовой кока, по направлению к корме.
— Вот как? Весьма точное указание.
Хемингуэй с жалостью посмотрел на меня, как на слабоумного.
— Нам не удалось выяснить, где находится кладовая. Норберто, Хуан и еще пара ребят из порта думали, что сумеют сегодня побывать на яхте и сориентироваться, но туда никого не пускают, даже полицию. Чтобы допросить капитана об убийстве, гаванские легавые вызвали его в город.
— Отлично, — сказал я. — Это значит, что Мальдонадо еще не раздобыл книгу.
Хемингуэй покачал головой.
— За те несколько минут, которые сулит наш план, яхту не обыщешь. Не зная расположения каюты Кохлера, ты лишь попусту потеряешь время. Ты сам сказал, что книга, скорее всего, хранится в каюте, а не в радиорубке. Но мы не знаем наверняка даже то, где находится рубка.
Я кивнул, извлек чертежи яхты и расстелил их на столе.
Хемингуэй посмотрел на них, вытаращив глаза, потом воззрился на меня и вновь перевел взгляд на бумаги. Остальные сгрудились вокруг. Мне показалось, что Уинстон Гест посмотрел на меня с уважением, к которому примешивалась подозрительность.
— Осмелюсь спросить, где ты их взял? — произнес Хемингуэй.
— Украл, — искренне ответил я.
— Где вы их украли? — спросил Роберто Геррера. — Ведь это копии чертежей с судоверфи.
— Это не имеет значения, — сказал я, пожимая плечами, и ткнул пальцем в маленький квадратик на изображении нижней палубы. — Вот кладовая камбуза. Она располагается двумя пролетами трапа ниже радиорубки, но точно под ней. Было бы разумно поселить Кохлера именно там. Вероятно, у него есть койка и в рубке. Удалось ли вам выяснить, есть ли на яхте второй радист?
— Не было, — ответил дон Андрее. — Сегодня они отправят самолет за заменой.
— В таком случае операцию следует произвести сегодня, — заметил я.
Хемингуэй кивнул и провел ладонью по чертежам яхты, словно желая убедиться, что они существуют в реальности.
— И еще одно, Лукас, — сказал он. — «Южный крест» некоторое время не сможет отправиться в плавание. Перед входом в порт у них полетел подшипник главного вала одного из двигателей. Повреждены сам вал и зубчатая передача. Запчасти привезут из Штатов.
— Значит, судно поставят в сухой док? — спросил я.
Хемингуэй покачал головой.
— Нет. Они попытаются отремонтировать яхту на верфи Касабланки.
Я невольно улыбнулся. Американский посол только что снабдил Хемингуэя всем необходимым, чтобы отправить «Пилар» на верфи Касабланки и переоборудовать ее под исследовательское судно.
— Вот-вот, — сказал писатель, оскалив зубы в широкой ухмылке. — Как знать, вдруг два судна окажутся в одном доке. — Он жестом велел Гесту, Ибарлусии, мне и остальным приблизиться к столу. — Синдбад, сообщи ребятам, что сегодняшний замысел остается в силе. Волфер, ты добудешь боеприпасы.
А мы с Пэтчи и Лукасом уточним планы.

* * *

Когда я вернулся в «Первый сорт», Марии там не оказалось.
Про себя я уже начал называть эту лачугу «la casa perdida» — «маленьким заброшенным домиком».
Люди Хемингуэя — слуга Рене, шофер Хуан и кто-то из горничных — потрудились на совесть, наводя порядок в хижине. Половицы были старательно подметены, камин вычищен и готов к работе, треснувшая оконная рама была заделана картоном, в маленькой комнате появились две койки с одеялами и подушками, как будто мы с Марией собирались спать здесь вдвоем. У камина стояли стол и два кресла.
— Мария? — негромко позвал я. Может быть, она все-таки сбежала и отправилась домой в деревню, предпочитая разгневать отца и распутного братца, чем погибнуть от руки Бешеного жеребца. Так или иначе, ее судьба была мне безразлична.
Снаружи доносился звук льющейся воды. Я вышел в дворик между хижиной и пустым коровником. Мария при помощи насоса наполняла оцинкованные ведра. Как только моя тень упала на нее, она испуганно подпрыгнула.
— Я звал тебя.
Мария качнула головой, и ее темные волосы изящно заколыхались.
— Я не слышала, — сказала она по-испански, — насос очень шумит.
— В доме есть другой насос, — сообщил я.
— Он не работает, сеньор Лукас. Я хотела вымыть тарелки, которые нам одолжили.
— Думаю, тарелки чистые, — сказал я. — И я уже говорил, что меня зовут Хосе.
Мария пожала плечами:
— Вам здесь нравится, сеньор Лукас?
— Так себе, — ответил я. — Но теперь здесь чище, чем раньше.
— А мне нравится, — сказала девушка. — Очень нравится.
Я как будто вернулась домой.
Я обвел взглядом крохотное строение, разбитое окно, насос на улице, дворик с голой землей. Здесь по-прежнему воняло навозом, но я подумал, что эта убогая лачуга действительно кажется ей родным домом.
— Вот и славно, — сказал я.
Мария приблизилась на шаг и пристально посмотрела на меня снизу вверх. Ее глаза блестели, губы были плотно сжаты.
— Я не нравлюсь вам, Хосе Лукас. Почему?
Я промолчал.
Девушка чуть отодвинулась назад.
— Я понравилась сеньору Папе. Он дал мне книгу.
— Какую книгу? — спросил я.
Мария внесла ведра в дом, взгромоздила их на лавку и подняла вафельное полотенце. Под ним лежали «По ком звонит колокол» — такую же книгу Хемингуэй подписал для Ингрид Бергман — и маленький пистолет, который он "пытался всучить мне в первый вечер нашего знакомства.
— Сеньор Папа сказал, что одна из героинь книги носит мое имя, — объяснила девушка.
Я взял пистолет, вынул обойму и, увидев, что она заряжена, высыпал патроны в ладонь и спрятал в карман, после чего положил оружие на лавку.
— А он не сказал, для чего тебе эта штука?
Мария вновь пожала плечами.
— Сказал, что, если сюда заявится Бешеный жеребец, я должна бежать. Если не успею, должна отстреливаться. Но теперь я не смогу этого сделать, потому что вы забрали все патроны. — Казалось, она вот-вот заплачет.
— Эти патроны только взбесили бы Бешеного жеребца, — ответил я. — Ты скорее ранила бы себя или кого-нибудь еще, чем застрелила лейтенанта Мальдонадо. Патроны останутся у меня.
— Сеньор Папа будет недоволен...
— Я поговорю с сеньором Папой. Читай свою книгу и забудь про пистолет.
Мария надула губы, словно маленький ребенок:
— Я не умею читать, сеньор Лукас.
— Тогда пусти ее на растопку, когда будешь вечером разводить огонь в очаге. — С этими словами я ушел. Перед ночной забавой в гаванском порту у меня была масса дел.

* * *

Забава должна была начаться через четверть часа после полуночи, но лишь в двадцать две минуты первого в порт с ревом ворвались пять суденышек флотилии Хемингуэя, разбрасывая по пути петарды и фейерверки.
Я насчитал два скоростных катера и три рыболовные лодки — разумеется, «Пилар» среди них не было, поскольку в операции участвовали только судна со стороны. Я увидел в бинокль, что их названия закрашены либо прикрыты небрежно наброшенными полотнищами парусины, и что все люди на лодках низко надвинули шляпы на глаза и притворяются пьяными. Они орали, перекликаясь друг с другом, а их лодки во весь опор мчались к ярко освещенной яхте, выписывая хмельные виражи.
Я вновь навел бинокль на «Южный крест». Наблюдатели кричали что-то, указывая на лодки. Из ходовой рубки вышел офицер и внимательно присмотрелся к флотилии. Один из наблюдателей ткнул пальцем в сторону пулеметной турели, но офицер покачал головой и вернулся в рубку. Секунду спустя он вышел на палубу вместе с лысым мужчиной, который утром сопровождал женщину во время купания. На нем был вечерний костюм, он курил сигарету в длинном черном мундштуке.
Я опять посмотрел на флотилию. Патрульный катер пытался преградить им путь, но лодки рассыпались веером, и катеру оставалось лишь метаться от одного суденышка к другому — он был похож на человека, который хочет разом закатить на пригорок несколько камней. Я увидел в рубке катера двух матросов; они выставили напоказ автоматы Томпсона и с отчаянием оглядывались на яхту, дожидаясь указаний. Старший помощник, стоявший рядом с лысым мужчиной на палубе «Южного креста», покачал головой и сделал запрещающий жест. Автоматы исчезли. Катер дал задний ход, приближаясь к яхте вплотную.
На носу передовой рыбацкой лодки я заметил Хемингуэя.
Его лицо едва виднелось под широкими полями соломенной шляпы, но я узнал могучий торс и массивные предплечья писателя. Стоявшие вокруг него люди хохотали и швыряли бутылки из-под виски в волны пролива, а флотилия тем временем проплывала между старыми фортами на холме и в городе.
Кто-то запустил шутиху, и она взорвалась над «Южным крестом». Офицер закричал в мегафон, требуя отвести лодки дальше, но его голос утонул в треске фейерверков и хлопках ракет.
Один из катеров флотилии принялся на большой скорости описывать петли вокруг яхты, сохраняя дистанцию в пятьдесят ярдов и отвлекая на себя внимание наблюдателей и патрульных. В этот момент я заметил, как Хемингуэй зарядил ракетницу и прицелился в яхту.
Люди на двух лодках запускали ракеты. Я рассмотрел в бинокль, что они пользуются бамбуковыми шестами. Казалось, стрельба ведется бессистемно, но чаще всего огненные шары вспыхивали над яхтой. Ярко-красный сноп огня полыхнул у самой ее кормы, и патрульный катер взревел мотором, спеша отогнать лодку от «Южного креста».
Хемингуэй запустил первую ракету. Ее парашют раскрылся за двадцать шагов до яхты, и она упала в воду, разбрызгивая искры и шипя.
— Эй, будьте вы прокляты! — закричал лысый мужчина, стоявший на палубе. От возбуждения он выронил мундштук с сигаретой. — Прекратите, свиньи! — Его голос был едва слышен.
Наш пожарный катер выдвинулся из-за заброшенного стапеля у мыса на городском берегу, мягко урча двигателем на низких оборотах. Я и восемь моих спутников замерли в напряженном ожидании. Ходовые огни катера были погашены.
Хемингуэй вышел на нос лодки и запустил вторую ракету.
Она загорелась над кормой яхты и перелетела через бортовое ограждение. Закричали наблюдатели. Патрульный катер отвернул от рыбацкой лодки, которую пытался отогнать, и, набирая ход, помчался к суденышку Хемингуэя.
Кто-то выстрелил сигнальной ракетой прямо в мостик яхты. Старший помощник и лысый мужчина пригнулись. Пианино умолкло, на палубе появились мужчины в смокингах и женщины в вечерних платьях. Над носом яхты вспыхнули еще две белые ракеты, и офицер затолкал пассажиров обратно.
Один из наблюдателей поднял автомат и сделал три предупреждающих выстрела в воздух.
Не обращая внимания на выстрелы и шум вокруг, Хемингуэй стоял на носу лодки, дерзко двигавшейся навстречу патрульному катеру. Без труда сохраняя равновесие на палубе лодки, которую качала волна, он на несколько градусов приподнял дуло массивного пистолета. Казалось, все остальные на мгновение прекратили стрелять. Хемингуэй навел ракетницу, выдержал паузу и нажал спусковой крючок.
Ракета прочертила в воздухе плавную ярко-красную дугу, ударилась в деревянный настил палубы у самого носа «Южного креста», скользнула по ней, разгоняя наблюдателей и пассажиров, и исчезла под парусиновым тентом, туго натянутым над ящиками, стоявшими перед главной надстройкой. Через пять секунд над тентом вспыхнула ракета, запущенная с другой лодки. Из-под парусины вырвались языки пламени.
Матросы патрульного катера открыли огонь по носу лодки Хемингуэя. Суденышки флотилии рассыпались в разных направлениях. Участники операции, выкрикивая испанские ругательства, начали забрасывать катер шутихами и фейерверками. Одна из моторных лодок поплыла к «Южному кресту», вынудив патрульный катер броситься следом, и тут же на большой скорости свернула к западу.
Наш катер набрал ход, и за кормой вскипел белый бурун.
Вспыхнули ходовые и аварийные огни, поисковые прожекторы, взревели сирены. Хемингуэй заверил нас, что это настоящий пожарный катер, хотя он использовался лишь дважды — в 1932 году, когда в порту вспыхнуло грузовое судно, прогоревшее до ватерлинии, пока пожарные заливали его обугленный корпус из брандспойтов низкого давления, и год назад, когда кубинский военный корабль, перевозивший боеприпасы, взорвался в восьми милях от берега, и катер успел лишь выловить среди обломков тела погибших. Экипаж — восемь человек — состоял из добровольцев, друзей Хемингуэя, которые, вместо того чтобы упражняться в спасательном искусстве, пьянствовали и ловили с катера рыбу.
Катер метнулся вперед. Ветер, смешанный с брызгами, едва не сорвал с меня каску. Луч прожектора-искателя пронизывал тьму над моей головой, освещая яхту дрожащим белым пятном. Патрульный катер попытался отогнать нас, но тут же свернул в сторону, как только рулевой увидел, что мы не намерены отворачивать или снижать скорость. Крики и проклятия преследовали нашу посудину на протяжении последних пятнадцати метров до яхты, а там нас встретили крики и ругательства с палубы.
Пятеро моих спутников, не обращая внимания на шум и потоки воды из носовых пожарных брандспойтов, собрались на правом борту катера с кранцами и лестницами наготове.
— Не приближаться! Не приближаться, черт побери! — кричал старший помощник.
— No lo he entendido! — ответил наш рулевой, подводя катер вплотную к яхте. — Tenga la bondad de hablar espano!
Трое «пожарных» набросили крюки на бортовое ограждение яхты, еще двое подняли лестницы. Одна из них зацепилась, и мгновение спустя два человека вскарабкались по ней с топорами и шлангами в руках.
— Прочь, мерзавцы! — закричал лысый мужчина, спеша навстречу одному из наших добровольцев. К несчастью для него, первым на яхту поднялся El Kanguro — Кенгуру, могучий игрок хай-алай. Внезапно лысый отлетел назад, а капитан нашей команды, настоящий пожарный, на ломаном английском велел офицерам, наблюдателям и пассажирам освободить дорогу. Он заявил, что в экстренных случаях экипаж муниципального пожарного катера гаванского порта имеет право действовать по собственному усмотрению, и потребовал, чтобы нам помогли закрепить на палубе шланги, которые мы подняли на борт.
Огонь на носу почти погас, однако над палубой по-прежнему вился дым, закрывая надстройку. Матросы «Южного креста» бежали сквозь черную дымную пелену с огнетушителями и топорами, срывая тлеющую парусину, обрубая привязные канаты и вытаскивая тяжелые ящики из очага возгорания.
Я поднялся на яхту пятым и бросился вперед с топором в одной руке и фонариком в другой, остановился у люка радиорубки, дожидаясь, пока мимо пронесутся два вопящих матроса, и вошел внутрь. Радиостанция находилась за второй дверью.
Она была открыта, в помещении царила темнота. Я отыскал рычаг пожарного извещателя — именно там, где указывала схема, — и опустил его вниз. Зазвенел пронзительный сигнал, отдаваясь эхом во внутренних помещениях яхты.
Я обвел рубку лучом фонаря: коротковолновая рация, аппаратура связи с берегом, телеграф, голосовой передатчик.
Еще никогда мне не доводилось видеть на гражданских судах столько электроники. На полке в углублении переборки стояло несколько книг. Я подошел поближе и высветил фонарем их названия. Стандартные справочники по радиосвязи и ремонтные пособия. Радиожурнал, который я быстро пролистал.
Вряд ли Кохлер регистрировал в нем секретные переговоры.
В коридоре за дверью послышался топот. Я выключил фонарь и затаился. Мимо промчались несколько офицеров и матросов. Открыв наружный люк, они с криками выскочили на главную палубу.
Я вышел в дверь, свернул налево, спустился по трапу и еще раз повернул налево. Вентиляторы засасывали дым в коридор. В темноте по-прежнему звенели колокольчики извещателя. Я спустился по еще одному короткому трапу.
Из-за угла вышла женщина, которая купалась в море нагишом. Ее глаза сверкали. На ней было длинное облегающее платье из шелка с глубоким вырезом на груди. На ее шее сверкала нить жемчуга.
— Что вы здесь делаете? — осведомилась она. — Что происходит?
— Пожар! — рявкнул я, опустив голову так, чтобы каска скрывала лицо, и указал в сторону трапа. — Идите на палубу!
Немедленно!
Женщина глубоко вздохнула, протиснулась мимо меня и поднялась по ступеням, цокая каблуками туфель.
Я сосчитал люки. Третий — вход в камбуз. Пятый — в кладовую. Шестой — люк каюты Кохлера. Я открыл его и вошел внутрь, готовый поднять шум, если там кто-нибудь спит.
Каюта оказалась тесной и пустой. Три койки, стол и полка в нише над столом. Здесь едва хватало места, чтобы развернуться. Пожарный сигнал умолк. Я услышал удары по корпусу.
Вероятно, огонь был погашен, «пожарных» прогнали с палубы и оттолкнули их катер от яхты. Я осветил фонариком книги.
Всего семь названий, из них четыре — справочники по радиосвязи. Пятым оказался роман Ремарка «Три товарища», шестым — экземпляр «Геополитики» Хаусхофера, седьмым — антология германской литературы. Я пролистал все книги, убеждаясь в том, что они написаны по-немецки, запомнил даты издания, изучил карандашные пометки на различных страницах, и аккуратно поставил тома на место.
Потом я вышел в коридор и взобрался по пожарному трапу.
Поднявшись до уровня главной палубы и не встретив по пути ни одной живой души, я уже собирался свернуть направо в коридор, по которому пришел сюда, когда впереди послышались голоса и звук шагов. Я увидел тени людей с оружием в руках.
Я припустил по коридору, свернул направо и, услышав крики за спиной, скользнул в люк правого борта, прочь от места возгорания. Задраив люк, я огляделся.
Пожарный катер уже отвалил от яхты, дым рассеялся. Наблюдатели в любую секунду могли вернуться на пост. Подняв топор, я разбил лампочку над головой. Площадка, на которой я стоял, погрузилась в темноту.
Я подошел к борту, перебрался через ограждение и, балансируя на узкой полосе палубы, сбросил в море топор, каску, фонарик, башмаки и тяжелый костюм.
— Эй! — Кто-то приближался со стороны носа яхты, всматриваясь в мою едва различимую тень.
Я прыгнул в воду в костюме аквалангиста, надетом под пожарной робой, глубоко нырнул, выплыл на поверхность в пятнадцати метрах от судна, опять окунулся и вновь вынырнул, оказавшись между двумя высокими волнами. Вода была холодная. На палубе воцарились шум и сумятица, но ни криков, ни выстрелов не было. Я опять ушел под воду, вынырнул за гребнем очередной волны и энергичными взмахами поплыл в темноту.

Глава 13

— Сегодня вечером у нас ужинает Хельга Соннеман, — объявил Эрнест Хемингуэй. — Тебя тоже пригласили, если ты купишь себе новую рубашку.
— Великолепно, — произнес я, не отрываясь от шифровального блокнота. — Тедди Шелл тоже приедет?
— Разумеется, — ответил Хемингуэй. — Уж не думаешь ли ты, что Хельга отправится вечером в гости без Тедди?
Я прекратил возиться с цифрами и поднял взгляд на писателя.
— Вы серьезно? Или шутите?
— Совершенно серьезно, — сказал Хемингуэй. — Меня представили Хельге сегодня утром, когда я приехал в посольство. Она сразу мне понравилась, и я пригласил их обоих.
— Матерь божья, — сказал я.
Хельгой Соннеман звали ту женщину, которая купалась обнаженной и с которой я едва не столкнулся в задымленном коридоре «Южного креста». Ее приятеля-плейбоя звали Тедди Шеллом. Сейчас нам было известно о них намного больше, чем неделю назад, когда мы атаковали яхту на пожарном катере.
— Ужин в восемь часов, — сообщил Хемингуэй. — Напитки подадут в половине седьмого. Как ты думаешь, не пригласить ли Дикарку? — Судя по лицу писателя, он от души забавлялся. Тедди Шелл, он же абверовский агент Теодор Шлегель, будет несказанно счастлив познакомиться с Марией.
— Пожалуй, будет лучше приодеть ее и представить как влиятельную особу из Испании, — шутливо предложил я. — И посадить ее за стол бок о бок с человеком, который вместе со своими людьми охотится за ней по всей Кубе и, вероятнее всего, пристрелит, как только она отыщется.
Хемингуэй усмехнулся, и я понял, что эта мысль уже приходила ему в голову и немало повеселила его. Он покачал головой.
— Ничего не выйдет, — сказал он. — Это нарушит равновесие. Марта всегда старается приглашать одинаковое количество гостей обоего пола.
Тедди Шелл, Хемингуэй и я — всего трое мужчин. Хельга Соннеман и Марта Геллхорн...
— Кто же сегодня третья женщина? — спросил я.
— Сегодня вечером нас посетит Фрау.
— Какая фрау?
Хемингуэй вновь покачал головой.
— Фрау, Лукас. С большой буквы "ф". Моя персональная Фрау.
Я промолчал, а Хемингуэй не стал уточнять. Все выяснится вечером.
После полуночного фейерверка в порту прошло уже восемь дней. Полиция Гаваны и портовый патруль начали было расследование, но члены экипажа пожарного катера заявили, будто бы их единственным стремлением было погасить огонь, а пьяные рыбаки и их лодки словно сквозь землю провалились. Вдобавок господин Тедди Шелл из Рио-де-Жанейро, тот самый человек, который крикнул «свинья!», в беседе с местными властями и представителями США показал себя такой свиньей, что никто не рвался ему помогать.
Чтобы добыть экземпляры книг, которые могли служить ключом к шифру, потребовалось больше времени, чем мы надеялись. Роман «Три товарища» Ремарка был относительно свежим и пользовался такой популярностью, что уже на следующий день мы обнаружили его в одной из лавок Гаваны, торгующей немецкими книгами, однако поиски «Геополитики» Хаусхофера и антологии германской литературы 1929 года затянулись надолго. В конце концов, спустя неделю после нашего спектакля, из Нью-Йорка по авиапочте пришел пакет с обеими книгами.
— Я знал, что Макс не подведет, — заявил Хемингуэй.
— Кто такой Макс?
— Максвелл Перкинс, — ответил Хемингуэй. — Мой редактор в издательстве «Скрайбнерс».
Я имел лишь самые поверхностные понятия о том, чем занимаются редакторы, но был от души благодарен упомянутому представителю данной профессии за то, что он прочесал книжные магазины Нью-Йорка и отыскал книги, которые мы с Хемингуэем заказали ему по телеграфу.
— Вот дерьмо, черт побери, — произнес Хемингуэй, читая записку, приложенную к пакету с книгами.
— Что случилось?
— Издательская компания «Гарден Сити» хочет перепечатать Макомбера, и Макс намерен дать им разрешение.
— Что такое макомбер? — осведомился я. — Одна из ваших книг?
Хемингуэй уже привык к моему невежеству и посмотрел на меня без особого выражения.
— "Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера", — объяснил он. — Это мое произведение. Длинный рассказ. Вытянул из меня столько же сил и крови, как полноценный роман. В тридцать восьмом году я открыл им сборник своих рассказов. Книга не принесла денег ни мне, ни «Скрайбнерсу», и вот теперь «Гарден Сити» хочет перепечатать «Макомбера» в дешевом издании ценой шестьдесят девять центов за штуку.
— Это плохо?
— Es malo, — ответил Хемингуэй. — Es bastande malo. Это значит, что мое произведение составит конкуренцию самому себе — и не только первоначальному изданию «Скрайбнерса», но и изданию «Библиотеки современной литературы», которое должно выйти в ближайшее время. «Eso es pesimo. Es» чертовски «pesimo».
— Можно их взять? — спросил я.
— Что? Что взять?
— Немецкие книги, которые нужны мне для расшифровки.
— А, — сказал Хемингуэй и сунул мне книги. Он скомкал письмо редактора и швырнул его в кусты. За бумажным шариком погнался кот.

* * *

У «Хитрого дела» выдались хлопотливые деньки. Как только майская жара сменилась нестерпимым летним зноем, «оперативники» Хемингуэя начали следить за лейтенантом Мальдонадо, который охотился по всему острову за проституткой по имени Мария, подозреваемой в убийстве радиста яхты «Южный крест». Я намекнул Хемингуэю, что слежка за человеком, который пользуется репутацией хладнокровного убийцы, служит в Национальной полиции и возглавляет поиски женщины, которую мы прячем неподалеку от усадьбы, — дело весьма рискованное, но писатель лишь посмотрел на меня и ничего не сказал. Некоторые из его агентов залегли на дно — они овладевали этим искусством в Испании и в других странах — до тех пор, пока не уляжется шум, вызванный нашим пиротехническим представлением.
Портовые бродяги и рыбаки доложили Хемингуэю о том, что на яхту прибыл новый радист — он прилетел из Мексики, — однако повреждения подшипников и ведущего вала оказались более серьезными, чем предполагали сначала, и запасные части будут доставлены не раньше, чем через неделю.
Пока «Южный крест» стоял на якоре в гаванском порту, Хемингуэй и его старший помощник Фуэнтес отвели «Пилар» в Касабланку. Фуэнтес остался следить за переоборудованием судна для разведывательных операций, а я съездил туда за Хемингуэем на «Линкольне». На протяжении следующей недели мы регулярно получали донесения Фуэнтеса, который ежедневно появлялся на верфи и наблюдал за ходом работ.
Оба двигателя «Пилар» были перебраны по винтику и форсированы. На борту разместили дополнительные топливные баки для дальних плаваний. Представители военно-морского флота Кубы собирались оснастить яхту двумя съемными пулеметами 50-го калибра, однако американский советник, следивший за переоборудованием «Пилар», согласился с Фуэнтесом в том, что крепления и сами орудия слишком тяжелы для 38-футового судна, поэтому они так и не были установлены. Вместо них плотники устроили потайные ниши и полки, в которых можно было прятать автоматы Томпсона, три базуки, два противотанковых ружья, несколько маленьких магнитных мин, запас динамитных зарядов, бикфордова шнура, капсюлей и несколько дюжин ручных гранат. От постороннего взгляда гранаты были скрыты хитроумными перегородками.
Когда Гест сообщил нам об этих новшествах, Хемингуэй улыбнулся и сказал:
— Если старушка загорится в море, у нас будут самые пышные похороны в традициях викингов, которые когда-либо видели Карибы.
Военный флот США обеспечил нас новейшей радиоаппаратурой, в том числе оборудованием для пеленгации передач, ведущихся между берегом и морем, между кораблями и с подводных лодок. Определение координат передатчиков должно было вестись методом триангуляции совместно с береговыми базами флота и кораблями союзников в открытом море. Хемингуэй запротестовал, утверждая, что у него нет времени учиться пользоваться аппаратурой и обучать этому экипаж, и посол Браден с полковником Томасоном придали нам морского пехотинца. Его звали Дон Саксон, это был светловолосый парень примерно моего возраста; он выступал на ринге в полусреднем весе. В его личном деле было указано, что он умеет стрелять в темноте из пулемета 50-го калибра. За ужином в «Ла Бодегита дель Медио» Хемингуэй объяснил Саксону, что, к сожалению, у нас нет пулеметов, но ему придется взять на себя радиосвязь и наши шифры. Мы умолчали о германских кодах, которые пытались расшифровать во флигеле Хемингуэя.
Последним штрихом при превращении «Пилар» в исследовательское судно была установка быстросъемного плаката «Американский музей естественной истории».
— Эта штука должна обмануть немецкого шкипера, когда он взглянет на нас через перископ, — проворчал Хемингуэй, уезжая в тот день на верфь, чтобы привести яхту домой. — Может быть, его любопытство разгорится до такой степени, что он поднимет лодку на поверхность и высадится со своими людьми на борт «Пилар» посмотреть, кто мы такие и чем занимаемся, и мы встретим их огнем автоматов и противотанковых ружей и обстреляем субмарину из базук.
— Ага, — отозвался я. — А может быть, капитан немцев сумеет прочесть только одно слово — «американский», и, отведя свою лодку на полмили, потопит нас одним залпом стопятимиллиметрового орудия.
Хемингуэй сложил руки на груди и свирепо воззрился на меня.
— На немецких субмаринах класса «740» нет стопятимиллиметровых орудий, — презрительно заявил он. — Только восьмидесятивосьмимиллиметровая пушка и двадцатимиллиметровые зенитки.
— На новых моделях класса «XI» стоят стопятимиллиметровые орудия, — возразил я. — А их пулеметы 50-го калибра разнесут «Пилар» в клочья еще до того, как вы вытащите на палубу базуку или противотанковое ружье, а уже тем более — зарядите их.
Хемингуэй смерил меня долгим взглядом и усмехнулся:
— В таком случае, Лукас, мой загадочный друг, мы — я уже говорил об этом полковнику — окажемся в глубоком дерьме. И ты вместе с нами.

* * *

О том, что я оказался в глубоком дерьме, мне стало ясно уже на следующий день после нашей эскапады с фейерверками.
Я сам поставил себя в такое положение, что должен был выбирать — доложить ли, что я незаконно проник на борт яхты, принадлежащей американской некоммерческой организации (не говоря уже о том, что при моем содействии на ней вспыхнул пожар) и практически наверняка лишиться работы, либо умолчать о своих похождениях, дождаться, когда Дельгадо или ему подобные узнают о них и доложат начальству, и уж тогда точно остаться не у дел. Дополнительные трудности для меня создавали пропажа шифровального блокнота и исчезновение женщины из публичного дома. Я решил повременить с докладом об этих второстепенных фактах, и чем дольше я стану ждать, тем более очевидными будут выглядеть мои некомпетентность и лживость, когда правда наконец выплывет наружу. Однако, вздумай я признаться в своих грехах, возникло бы впечатление, будто я провалил задание шпионить за Хемингуэем и выполнял его приказы за счет Бюро.
Обо всем этом я написал в рапорте и после нападения на «Южный крест», приехав в Гавану по делам организации, отвез его в явочный дом, чтобы передать Дельгадо.
Дельгадо опоздал на несколько минут. Он явился в чистой рубашке и соломенной шляпе, низко надвинутой на глаза. Со своим обычным нахальством он вскрыл конверт с докладом, прочел его и поднял на меня взгляд.
— Лукас, Лукас... — В его голосе слышались изумление и гадливость.
— От вас требуется только передать рапорт, — бросил я. — И потребовать, чтобы Бюро установило личность женщины и лысого мужчины с яхты. В случае необходимости я предоставлю их фотографии и отпечатки пальцев, и мы запросим их досье, если таковые имеются.
Дельгадо постучал пальцем по моему рапорту.
— Если я передам этот документ Гуверу, тебя отстранят от операции и вышвырнут из ОРС еще до того, как ты успеешь прочесть эти досье.
Я внимательно присмотрелся к нему. Уже не в первый и даже не в десятый раз я представил, как мои кулаки врезаются ему в лицо и живот, если дойдет до потасовки. Драка будет серьезная. Я знал, что Дельгадо, вместо того чтобы боксировать, попытается убить меня голыми руками.
— Что вы имеете в виду? — спросил я. — Это не первая противозаконная операция, в которой я принимаю участие.
— Но первая, которую ты осуществил без указаний сверху, — ответил Дельгадо, язвительно кривя губы в ухмылке. — Разве что если ты счел таковым приказ Хемингуэя.
— Мне было ведено выполнять его требования, чтобы втереться к нему в доверие, — возразил я. — Я не смогу выполнить задание, если Хемингуэй не будет мне доверять.
— Почему ты решил, что он тебе доверяет? — спросил Дельгадо. — Неужели ты думаешь, что директор хочет, чтобы человек из его ОРС прятал шлюх от кубинской полиции? Притом подозреваемых в убийстве.
— Она не убивала Кохлера, — сказал я.
Дельгадо пожал плечами.
— Ты не можешь знать этого наверняка. В таком деле все возможно.
— От вас требуется только передать рапорт, — повторил я.
Дельгадо покачал головой и подтолкнул ко мне конверт с докладом.
— Нет, — сказал он.
Я моргнул.
— Перепиши рапорт так, чтобы из него было трудно понять, где ты раздобыл блокнот Кохлера и названия книг, которые используются для шифровки, — велел Дельгадо. — Это Должно прозвучать уклончиво — например, олухи Хемингуэя случайно наткнулись на них. Таким образом ты сохранишь свое место, а нам не придется вновь организовывать операцию с самого начала.
Я откинулся на вертикальную спинку кресла, не спуская глаз со своего связного. «Зачем ты это делаешь, Дельгадо... или как там тебя зовут по-настоящему?»
Словно прочитав мои мысли, Дельгадо улыбнулся, снял шляпу и протер ее поля платком, извлеченным из кармана брюк.
— Какими тайными мотивами я могу руководствоваться, отдавая тебе такой приказ, Лукас?
— Вы ничего не можете мне приказывать, — ответил я. — Вы мой связной, а не контролер. Я отчитываюсь непосредственно перед Гувером, хотя и с вашей помощью.
Дельгадо продолжал улыбаться, но его взгляд стал холодным и невыразительным.
— Как связной между тобой и Гувером я требую, чтобы ты переписал этот чертов рапорт. Сохрани факты и не выпячивай свое участие в событиях. Если директор решит, что ты пляшешь под дудку Хемингуэя, он выдернет тебя отсюда с такой скоростью, что, глядишь, оторвет твою тупую голову. И что тогда? Хемингуэй нипочем не согласится взять другого «консультанта», и я буду вынужден трудиться вдесятеро, наблюдая за «Хитрым делом» со стороны, когда болваны из гаванского отделения Бюро станут дышать мне в затылок.
Я посмотрел на отпечатанные страницы своего рапорта и ничего не сказал. В эту минуту меня занимало другое — кто из нас лучше владеет смертоносными приемами рукопашной, я или Дельгадо? Было бы интересно выяснить это наверняка.
Дельгадо взял свою сумку, вынул оттуда два досье и положил их на стол.
— Я решил, что они тебе пригодятся. — Он встал и потянулся. — Я схожу пропустить стаканчик, а ты пока почитай.
Оставь папки на столе. Я вернусь сюда и заберу их.
Я понимал, что он ни в коем случае не оставит меня наедине с секретными материалами в пустом доме. Он затаится где-нибудь поблизости, дожидаясь моего ухода.
Первой я открыл папку потоньше. Это было обычное досье ФБР, а не секретные материалы Гувера под грифом «О/К». Из оглавления на первой странице был ясно, что я не найду здесь ни отчетов наружного наблюдения, ни расшифровок переговоров, ни компрометирующих фотографий, ни аналитических заметок. Личное дело этой женщины ничем не отличалось от миллионов досье ФБР на других американских граждан — результат анонимного доноса или единичных контактов с людьми, состоящими под надзором Бюро; могло случиться и так, что имя женщины попросту мелькнуло где-нибудь при подозрительных обстоятельствах, и на нее завели папку.
Хельга Соннеман, в девичестве Хельга Бисхофф, родилась 11 августа в Дрездене, Германия. Ее отец погиб на службе кайзера в 1916 году — был отравлен газом во время битвы при Сомме.
Мать Хельги вновь вышла замуж в 1921 году, на сей раз за Карла Фридриха Соннемана. У герра Соннемана были три дочери и два сына от предыдущего брака; одна из сводных сестер Хельги, Эмми Соннеман, впоследствии стала женой Германа Геринга.
В 1936 году Эмми познакомила Хельгу с Ингой Арвад.
Арвад тогда работала корреспондентом в Берлине и обратилась к будущей миссис Геринг с просьбой об интервью. Женщины так понравились друг другу, что Эмми пригласила Ингу в свой загородный дом, где Арвад встретилась с двадцатипятилетней Хельгой, которая приехала в Германию, чтобы стать свидетелем величия Третьего Рейха и побывать на закрытой свадебной церемонии сестры.
В согласии с кратким жизнеописанием Хельга Соннеман перебралась в Штаты в 1929 году, сразу после биржевого краха — сначала как студентка колледжа Уэллсли, где ее главными предметами были антропология и археология, потом — как супруга хирурга из Бостона. Этот брак оказался непродолжительным, и во второй половине 30-х Хельга получила американское гражданство, развелась с врачом и поселилась в Нью-Йорке под собственной фамилией. Последние десять лет она работала независимым экспертом по предметам древнего искусства — ее узкой специальностью были резьба и керамика майя, инков и ацтеков. Хельга сотрудничала с рядом ведущих американских университетов, а в настоящее время подвизалась в нью-йоркском Музее естественной истории.
В досье упоминались ее связи с Герингом и другими высокопоставленными нацистами — по всей видимости, Соннеманы были особенно дружны с Гессом, — однако на протяжении 30-х годов поездки Хельги в Германию были редки и ничем не примечательны. Создавалось впечатление, что красавица блондинка не интересуется политикой. За последние десять лет она несколько раз бывала в Европе, но гораздо чаще путешествовала по Мексике, Бразилии, Перу и другим странам Южной Америки.
Разумеется, в досье то и дело встречалось имя Инги Арвад.
Помимо встреч в Германии и Дании, Хельга была одним из тех людей, которых Арвад навещала в Штатах, приехав туда в 1940 году. Более того, Арвад несколько недель прожила в Нью-Йоркской квартире Хельги, пока из Европы не прибыл доктор Поль Фейос. Перекрестные ссылки в досье Соннеман, опиравшиеся на доклады людей, которые следили за Арвад во время посещения ресторанов в компании Алекса Веннер-Грена, ограничивались упоминанием о том, что «среди присутствующих была также мисс Хельга Соннеман, знакомая мистера Фейоса».
В конце осени 1941 года, вскоре после того, как любовник Инги Веннер-Грен подарил фонду «Викинг» яхту «Южный крест», доктор Фейос и Совет директоров фонда пригласили Хельгу в экспедицию в качестве археолога и хранителя найденных ценностей. В наспех отпечатанном сообщении указывается, что 15 апреля текущего года она отправилась на Багамы, чтобы занять место на принадлежащем «Викингу» судне «Южный крест», которое, по данным наблюдения, заправлялось там 17 апреля 1942 года. На этом досье заканчивалось.
О Тедди Шелле не упоминалось ни единым словом.
Досье Шелла было намного солиднее папки Соннеман.
Судя по фотографиям и отпечаткам пальцев, переданным на этой неделе в Бюро старшим специальным агентом Р. Г. Ледди (гаванское отделение), лысый бизнесмен, известный на борту яхты под именем Тедди Шелл, однозначно идентифицировался как Теодор Шлегель, абверовский агент, которого разыскивали бразильская федеральная полиция и ДОПС — политическая полиция этой страны, специализирующаяся на контрразведке, а также Особая разведывательная служба ФБР по обвинению в шпионаже в Бразилии.
Теодор Шлегель родился в Берлине в 1892 году. Начав Первую мировую войну солдатом, в 1918 году он ушел в отставку в возрасте двадцати шести лет, в чине лейтенанта. В результате успешной деловой карьеры он возглавил крупнейшую сталелитейную фирму Германии в Крефельде. В 1936 году его направили в Бразилию, чтобы ликвидировать там убыточное отделение фирмы. Шлегель быстро выполнил это задание и учредил новый филиал «Компаниа де Акос Марафон» — в досье он фигурировал под названием "Сталелитейная компания «Марафон». В годы, когда Третий Рейх рвался к войне и владычеству над Европой, Шлегель управлял компанией из штаб-квартиры в Рио-де-Жанейро, время от времени наезжая в контору филиала в Сан-Пауло. Также он нередко бывал в Германии и США, знакомясь с работой сталелитейных предприятий в этих странах. К 1941 году Шлегель несколько раз посетил Нью-Йорк под именем Теодора Шелла, датско-германского предпринимателя и филантропа. По данным налоговых органов, одной из некоммерческих организаций, пользовавшихся финансовой поддержкой Шелла, был фонд «Викинг», зарегистрированный в Делаваре. В светских кругах Нью-Йорка лысого, всегда изысканно одетого Шелла звали Тедди. В досье имелась фотография, на которой «Тедди Шелл» с бокалом в руках позирует вместе с улыбающимся Нельсоном Рокфеллером.
В рапорте не было указано точно, когда именно Теодор Шлегель, он же Тедди Шелл, был завербован Абвером, однако по наиболее вероятной версии это случилось во время его поездки в Германию в 1939 году. К 1940 году ДОПС и его американские советники из ФБР заподозрили, что Шлегель является немецким шпионом по кличке «Салама», который передавал сведения о грузоперевозках союзников с помощью потайной радиостанции, находившейся в Рио либо в его предместьях. Одновременно Салама получал и передавал деньги и шифрованные сообщения через немецкую компанию «Дойче Эдельстальверке», фирму, которая днем вела с ним дела как со сталелитейным магнатом, а ночами пересылала Абверу в Берлин его объемистые донесения.
Первоначальные подозрения Шлегель навлек на себя своими контактами с немецким инженером Альбрехтом Густавом Энгельсом, абверовским шпионом и радиоспециалистом, известным в южно— и центральноамериканских контрразведывательных кругах под кличкой Альфредо.
Мне не было нужды изучать разведсводку о приятеле Шлегеля Энгельсе. За время работы в Мексике, Колумбии и других странах я отлично познакомился с Альфредо. Теоретически Энгельс являлся радистом Шлегеля в Бразилии, однако он с таким блеском осуществлял операции Абвера, что к 1941 году его радиостанция в Рио-де-Жанейро — в ОРС она числилась под кодовым наименованием «Боливар» — стала информационным узлом немецкой разведки, к которому стекались сведения из Нью-Йорка, Балтимора, Лос-Анджелеса, Мехико, Вальпараисо и Буэнос-Айреса. Вдобавок Альфредо, он же Альбрехт Густав Энгельс, контролировал несколько сотен агентов, беспрепятственно действовавших в этих городах и десятке Других.
Я знал, что в октябре минувшего 1941 года «Душко» Попов, тот самый «Трехколесный велосипед», за которым Ян Флеминг в прошлом августе с таким удовольствием ходил по пятам по португальским казино, прилетел в Рио, чтобы обсудить с Альфредо возможность установки мощного секретного передатчика в Штатах. Согласно досье, Теодор Шлегель присутствовал на этой встрече и вернулся в Нью-Йорк вместе с Поповым под именем Тедди Шелла.
Именно Энгельс передал из Берлина Попову список вопросов об организации обороны Пирл-Харбора, интересовавших японцев.
Весной нынешнего года военное руководство Штатов оказало давление на Бразилию, добиваясь прекращения шпионской деятельности Германии в этой стране. Глава Генштаба США Джордж Маршалл направил бразильскому генералу Гоузу Монтейро письмо, в котором просил и требовал, чтобы бразильская армия и полиция предприняли надлежащие меры.
К своему письму Маршалл приложил выдержки из секретных материалов BMP и БКРГ — перехваченные передачи радиостанции «Боливар» Энгельса с указанием координат и графика движения «Королевы Марии», которая отправилась без сопровождения на Дальний Восток с девятью тысячами американских солдат на борту.
ФБР перехватило послание Маршалла и сняло с него копию. Один из заключительных абзацев гласит: «Если бы судно было потоплено, что неизбежно повлекло бы гибель тысяч наших солдат, а в общество просочились слухи о том, каким образом враг узнал о маршруте „Королевы Марии“, данный инцидент поставил бы под удар дружбу между нашими странами».
На простом языке это означало следующее: если бы транспорт был торпедирован в результате передач «Боливара», а также некомпетентности и бездеятельности бразильцев, американская военная помощь была бы прекращена.
В ответ, как свидетельствует досье, ДОПС и бразильская федеральная полиция, понукаемые ФБР, BMP, OPC и армейской контрразведкой США, со скрипом начали аресты в районах Рио-де-Жанейро и Сан-Пауло.
Теодор Шлегель остался на свободе. Аресты начались в середине марта и продолжались до конца апреля. В согласии с последним документом досье 4 апреля Теодор Шлегель — он путешествовал под именем Тедди Шелла и, судя по всему, не догадывался об участи своих коллег — вылетел на Багамы, а затем в Нью-Йорк. В Нассау он встретился со своим другом Акселем Веннер-Греном, а в Нью-Йорке — с доктором Фейосом и Советом директоров «Викинга», которые в ответ на очередное филантропическое пожертвование бизнесмена Шелла назначили лысого аккуратного немца руководителем первой экспедиции принадлежащего фонду исследовательского судна «Южный крест».
— Святой Иисусе, — пробормотал я, смахивая пот со лба.
По сравнению с этими материалами гордиев узел казался чем-то вроде незамысловатого рукоделия бойскаутов.
Я оставил досье на столе и вышел на улицу, залитую палящим солнцем.

* * *

Шифровальный блокнот мертвеца приводил меня в бессильное бешенство.
Должен признаться, я никогда не был особенно силен в криптографии — ни в Квантико, ни в Лагере "X". Объясняя Хемингуэю абверовскую систему, я выражался весьма расплывчато, но истина заключалась в том, что хотя мне и доводилось довольно часто иметь дело с кодированными сообщениями в Мексике и других местах, как правило, я ограничивался тем, что отсылал их в местное отделение OPC либо вашингтонским экспертам ФБР. В сущности, они умели разгадывать шифры ненамного лучше меня и старались сбагрить эту обязанность BMP, армейской «Джи-2» или даже разведке Госдепартамента, этому малопонятному органу безопасности, в котором, как полагал Хемингуэй, служил и я.
Я почти не сомневался в том, что мои исходные посылки верны. Сетки шифровального блокнота Кохлера имели стандартный формат. Типичная национальная черта немцев — выработав однажды удобную изящную систему, они неукоснительно придерживались ее, хотя это и было вопиющей глупостью в мире, где любой, даже самый лучший шифр может быть разгадан специалистами противника. И хотя за время наблюдений в канадском Лагере "X" я не смог добыть тому надежных подтверждений, ходили упорные слухи, будто бы англичане уже взломали самые сложные германские коды и именно этим обстоятельством объясняется успех наиболее блистательных десантных операций Британии. С другой стороны, морские победы Германии над островом все множились, так что если британцы действительно разгадали основные коды противника и принципы действия шифровальных устройств — особенно тех, что использовались на немецких субмаринах, — значит, их командование было готово платить за сохранение этой тайны ценой огромных потерь в кораблях и живой силе.
Я же имел дело с самым заурядным шифром немецкого «функера» (радиста).
Не было никаких сомнений в том, что этот шифр прост — как я и объяснил Хемингуэю. Почти наверняка одна или несколько книг из каюты Кохлера содержали ключевое слово или фразу, которая являлась основой зашифрованного сообщения. Сетки имели по пять строк с двадцатью шестью столбцами, поэтому ключом к шифру должны быть первые двадцать шесть букв условленной страницы в условленной книге.
Но «какой» страницы и «какой» книги?
Я знал, что в случае двадцатишестибуквенных шифров немцы, как правило, назначают для каждого дня года отдельную страницу. «Три товарища» Ремарка для этого не годились — в небольшом романе было всего 106 страниц. Я предположил, что «Три товарища» содержат «первое слово», которое определяет, каким образом разбита сетка. Но на какой странице находится это слово? Ее номер должен был передаваться кодированным сигналом, предшествующим тексту как таковому. Но как организовано послание, которое мы обнаружили в блокноте, — на основе двадцати шести букв или кода «первого слова»?
Я решил, что это не имеет значения. В моем распоряжении были тексты донесений Кохлера: /h-r-s-1-s/r-i-a-l-y/i-v-g-a-m/... и так далее. Мне оставалось лишь выяснить, какие из донесений были закодированы тем или иным шифром, с какими ключевыми фразами или словами, из каких книг они взяты и на каких страницах расположены.
Ну что ж, сто шесть страниц — не так много. Я должен был лишь подставить первые слова из всех страниц, соответствующим образом заполнить сетки и посмотреть, как будет выглядеть расшифрованное сообщение. Многие слова отпадали, поскольку были слишком короткими — «Ich», «Und», «Die» и так далее. Некоторые, например, «uberflutete» (страница 11), «mussen» (страница 24), «Gottfried» (страница 25) поначалу казались подходящими, однако их подстановка приводила к бессмыслице. Уже наступил вечер, когда должен был состояться ужин с Хельгой Соннеман, Тедди Шеллом и загадочной «Фрау», а я не продвинулся ни на шаг. «Фрау» собиралась на несколько дней остановиться во флигеле для гостей, и я помог Хемингуэю убрать оттуда карты, папки, досье и пишущую машинку — шифровальный блокнот Кохлера и три книги были спрятаны в сейфе в главной усадьбе, — после чего упаковал свои пожитки и перебрался в «Первый сорт», где меня встретила Мария Маркес, приподняв брови и чуть искривив полные губы. Дикарке позволили питаться в главном доме вместе со слугами и загорать у бассейна по вечерам, когда Хемингуэй был поблизости и мог ее защитить, однако сегодня ей строго-настрого запретили появляться в финке, и у девицы было отвратительное настроение.
Мне предстояло выполнить в Гаване несколько поручений и вернуть «Линкольн» в поместье. Кем бы ни была «Фрау», Хемингуэй собирался встретить ее в аэропорту в половине пятого. В моем распоряжении было два часа.
Я остановился у первого попавшегося телефона-автомата.
Голос в трубке произнес:
— Разумеется, господин Лукас. Приезжайте немедленно.
Мы ждем вас.
«Насиональ» был самым дорогим отелем Гаваны. Я припарковал машину у пляжа, прошагал несколько кварталов, вернулся, сдваивая след, и пошел вдоль дороги, проверяясь в стеклах витрин и предпринимая другие меры для обнаружения слежки. Я не заметил ни Мальдонадо, ни Дельгадо, ни других людей, которые в последнее время проявляли ко мне интерес. Тем не менее, прежде чем войти в широкие двустворчатые двери отеля, я помедлил. Я еще мог оправдаться за поступки, совершенные мной до нынешнего мгновения. Успешно выполнив задание, я мог умолчать о том, что сыграл главную роль в спектакле с фейерверками и объяснить, что отложил доклад о находке блокнота до его расшифровки.
Но сейчас я собирался нарушить правила ФБР и ОРС и преступить межведомственную этику.
К черту.
— Входите, входите, Лукас, — сказал Уоллес Бета Филлипс, встречая меня в дверях номера 314.
В номере находился еще один человек, но не Коули, шофер, который нас возил. Это был профессионал, высокий, худощавый, молчаливый. Даже в жару он носил пиджак. Я решил, что в его наплечной кобуре находится крупнокалиберный револьвер. Филлипс не представил нас друг другу. Он лишь кивнул, и второй человек вышел на балкон номера, плотно прикрыв за собой дверь.
— Виски? — предложил коротышка, наполняя свой бокал.
— Разумеется, — ответил я. — И кусочек льда.
Филлипс устроился в позолоченном кресле и жестом предложил мне сесть на диван. Сквозь двери и высокие окна в номер проникал рев машин. Ноги Филлипса чуть-чуть не доставали до пола. Его башмаки были начищены до блеска, а кремовый костюм искусно пошит и безупречно выглажен, как и та одежда, которую я видел на нем в автомобиле.
— Чем я обязан такой чести, господин Лукас? — Он пригубил виски, и в хрустальном бокале звякнули льдинки. — Хотите поделиться с нами информацией?
— Нет, задать вопрос, — ответил я.
Он молча склонил лысую голову.
— Говоря гипотетически, — произнес я, — простирается ли ваш интерес к ситуации с Хемингуэем до такой степени, что вы согласились бы оказать помощь в расшифровке неких радиоперехватов?
— Гипотетических перехватов, я полагаю. — Филлипс не выказал ни малейшего удивления.
— Разумеется.
— У вашего Бюро много криптографов, господин Лукас.
Потерпев неудачу, они всегда могут обратиться по своим каналам к Доновану либо в BMP. Так они обычно и поступают. — Я молча ждал, и Филлипс чуть заметно улыбнулся. — Или, быть может, ваш гипотетический случай не требует столь строгой субординации?
— Пожалуй, да, — ответил я.
— Задавайте свой вопрос, — сказал руководитель военно-морской разведки в Латинской Америке.
Я пригубил виски и аккуратно отставил бокал.
— Предположим, некто нашел шифровальный блокнот абверовского агента, — заговорил я. — Со стандартной сеткой. На нескольких страницах сохранился текст сообщений.
— Чтобы восстановить их, требуется знать, какими книгами пользовался агент, — произнес Филлипс, разглядывая янтарный напиток в бокале. Солнечный свет играл на гранях хрусталя и проникал сквозь жидкость.
— Да, — сказал я.
Филлипс терпеливо ждал. Его розовая кожа казалась гладкой и сухой, ногти были недавно отполированы.
«Какого черта, — подумал я. — Я уже и так погряз по самые уши». Я перечислил названия трех книг.
Филлипс вновь кивнул:
— Так в чем же заключается ваш вопрос, господин Лукас?
— Не подскажете ли, как отыскать нужные страницы и ключевые слова? — спросил я. — Абвер часто их меняет.
— И даже очень часто, — согласился лысый коротышка.
Допив остатки виски, он опустил бокал на приставной столик эпохи Луи XV. — Могу ли я узнать, какую пользу принесет сотрудничество в данном вопросе ОСС, либо BMP, либо обоим этим агентствам?
Я взмахнул рукой.
— Говоря гипотетически, господин Филлипс, КСК... простите, ОСС... равно как и BMP, могли бы почерпнуть из дешифрованных сообщений сведения, имеющие отношение к их операциям.
Несколько долгих мгновений Филлипс внимательно смотрел на меня. Его глаза казались невероятно голубыми.
— А кто будет определять, какие сведения имеют отношение к операциям ОСС, господин Лукас? Мы или вы?
— Я, — ответил я.
Филлипс с шумом выдохнул и опустил глаза, рассматривая узор на персидском ковре под своими сверкающими башмаками.
— Вам известно выражение «купить кота в мешке», господин Лукас?
— Еще бы, — ответил я.
— Так вот, похоже, мне предлагают товар именно в такой упаковке. — Он пересек комнату, захватил по пути мой бокал, приблизился к бару, налил еще две порции, подал мне мою и подошел к высокому окну.
— Вам известно о бразильской облаве? — спросил он.
— Да.
— Если не ошибаюсь, Абвер даже не догадывается о масштабе произведенных арестов и операций ДОПС, — сказал Филлипс. — ФБР сочло за лучшее продолжать секретные радиопередачи через узел «Боливар», а аналитики Донована утверждают, будто бы адмирал Канарис и его люди до сих пор не знают об аресте Энгельса и его ближайших помощников.
Я нахмурился.
— Я слышал о выявлении передатчика в Рио в конце марта. Как могло случиться, что Канарис не узнал о провале своей бразильской сети?
Филлипс обернулся. Его силуэт на фоне ярко освещенного окна напоминал мне Гувера в миниатюре.
— Энгельс — если помните, его кличка Альфредо — был арестован в середине марта в числе первых. Но, как я уже говорил, передачи не прекращались.
Я кивнул. ФБР и раньше проделывало этот трюк, продолжая передавать секретные данные, чтобы в будущем воспользоваться вскрытым каналом связи.
— Они должны были идти непосредственно из посольства США в Бразилии, — сказал я. — ОРС не принимала в этом участия.
— Совершенно верно, — отозвался Филлипс. — Вы знакомы со специальным агентом Джеком Уэстом?
— Нет, но слышал его фамилию. Он работал с Лэддом.
— Именно так. Агента Уэста направили в Бразилию вскоре после инцидента с «Королевой Марией» 12 марта...
Под «инцидентом» подразумевалась передача радиостанцией в Рио даты отплытия британского судна с девятью тысячами американцев на борту.
— ..и он лично следил за арестами, которые производились бразильской федеральной полицией в Рио и Сан-Пауло, — закончил Филлипс. — С тех пор Абвер принимает нерегулярные передачи Альфредо, в которых тот предупреждает о возрастании полицейской активности и просит разрешить агентам залечь на дно...
— Даже не догадываясь о том, что они уже залегли по тюремным камерам, — перебил я. — Однако Бюро не сможет долго водить противника за нос.
Филлипс пренебрежительно взмахнул рукой:
— Достаточно долго.
Только теперь я понял. Радиоигра продолжалась достаточно долго, чтобы Теодор Шлегель отплыл с экспедицией «Викинга», не узнав о том, что Энгельс и другие его помощники арестованы либо находятся под надзором. Достаточно долго, чтобы адмирал Канарис успокоился и продолжал операции Абвера вблизи Кубы.
На мгновение я буквально похолодел. Британские и американские спецслужбы предпочли пойти на риск потопления немцами «Королевы Мэри» с девятью тысячами американских солдат, лишь бы не провалить эту операцию. Что происходит, черт побери?
Я мог попросту спросить Филлипса, но понимал, что коротышка вряд ли ответит мне. По крайней мере, сейчас. Какая бы роль ни отводилась мне в этом загадочном замысле, я буду вынужден играть ее, прежде чем найду ответы на вопросы.
Однако Филлипс явно готов купить кота в мешке, рискуя больше, чем я. Очевидно, BMP и новая организация Донована уже располагают некоторыми или всеми немецкими кодами, поскольку они продолжают передачи «Боливара» от имени Альфредо.
— Где находится ключ? — спросил я. — В «Трех товарищах»?
Филлипс вновь улыбнулся. В отличие от ухмылки Дельгадо, улыбка коротышки была довольно любезной и ничуть не язвительной.
— С конца апреля Абвер и Шлегель пользуются «Геополитикой» и антологией германской литературы, о которых вы упоминали, мой мальчик. Боюсь, произведение Ремарка здесь ни при чем.
— Почему же Кохлер возил его с собой? — спросил я.
Филлипс вернулся к своему креслу и запрыгнул в него:
— Может быть, он любил читать хорошие книги.
— На каких страницах искать ключ?
— В настоящий момент первой странице соответствует двадцатое апреля, тот самый день, когда немцы сменили шифры. С тех пор, насколько я знаю, изменений не производилось.
— В какой книге? — спросил я.
— Если не ошибаюсь, ключ к алфавитному шифру находится в «Геополитике», а шифр «первого слова» — в антологии, — ответил Филлипс.
Я кивнул, поставил опустевший бокал на приставной столик и двинулся к двери.
— Господин Лукас...
Я задержался у двери.
— Вы не догадываетесь, что означает двадцатое апреля?
— Это день рождения Адольфа Гитлера, — сказал я. — Вот уж не думал, что адмирал Канарис столь сентиментален.
Филлипс все еще улыбался.
— Мы тоже, господин Лукас. Мы подозреваем, что эту дату предложил наш приятель герр Шлегель. Именно он сентиментален, если не сказать — простодушен.
Я повернулся и шагнул вперед.
— Господин Лукас!
В коридоре было пусто. Я остановился в дверном проеме и посмотрел на маленького лысого человечка, который поднялся на ноги и стоял в прямоугольнике яркого света.
— Надеюсь, вы проявите великодушие, когда будете определять, какая информация может представлять интерес для нас.
— Я свяжусь с вами, — пообещал я и вышел.
Я сказал Хемингуэю, что мне требуется еще раз взглянуть на шифровальный блокнот и книги Кохлера. Хемингуэй метался по дому, завязывая галстук и готовясь к поездке в аэропорт, но все же открыл для меня сейф.
— Работать с ними во флигеле нельзя, — предупредил он. — Сегодня там ночует Фрау.
— Возьму их в «Первый сорт», — сказал я.
— Только чтобы Дикарка не увидела, чем ты занимаешься.
Я изумленно посмотрел на Хемингуэя. Неужели он принимает меня за дурака?
— Да, кстати... Хельга и Тедди Шелл приедут раньше половины седьмого, — добавил писатель, натягивая льняной пиджак.
Геллхорн протиснулась мимо нас к выходу, велела шоферу поторопиться, потом повернулась к мужу и велела поторопиться и ему тоже, причем тем же тоном, каким она обращалась к слуге. Хемингуэй задержался у зеркала и провел пальцами по зачесанным назад волосам. Кем бы ни была загадочная Фрау, он явно стремился произвести на нее впечатление.
— До того как подадут коктейли, мы устроим у бассейна маленькую вечеринку, — сообщил Хемингуэй. — Хотя и там будет предостаточно напитков. Если у тебя есть плавки, захвати их с собой.
— Плавки?
Хемингуэй широко улыбнулся, показав все тридцать два зуба.
— Сегодня я говорил с Хельгой по телефону. Она очень обрадовалась, услышав, что у нас есть бассейн. Похоже, она совсем недавно узнала о том, что в заливе Гаваны водятся акулы... а она обожает плавать.
— Эрнест! — окликнула его Геллхорн из машины. — Ты не дал мне как следует наложить макияж, а теперь заставляешь меня ждать!
— Желаю успеха, — сказал Хемингуэй, протягивая мне блокнот и книги с таким видом, как будто только что о них вспомнил, и торопливо зашагал к «Линкольну».
Я отправился в «Первый сорт», гадая, куда бы мне выгнать Дикарку на то время, пока я буду расшифровывать радиопередачи нацистов.

Глава 14

Три женщины в купальниках выглядели совсем недурно. На Марте Геллхорн был белый эластичный закрытый костюм с пояском. Хельга Соннеман надела хлопчатобумажный купальник из двух частей — лифчика с бретельками и длинных трусиков. Марлен Дитрих облачилась в бикини столь темно-синего цвета, что он казался почти черным. Женщины отличались разнообразием телосложения — атлетическая, но по-немецки сочная, на грани излишней полноты фигура Хельги Соннеман, типично американское сочетание прямых линий и мягких изгибов Геллхорн и угловатый эротизм Дитрих.
Я почти не удивился, выяснив, что Фрау — это еще одна кинозвезда... а именно, Дитрих. В числе тех немногих сведений о Хемингуэе, которыми я располагал несколько недель назад, был и тот факт, что он состоит в дружеских отношениях с этой женщиной. Я редко ходил в кино, причем, как правило, на вестерны и гангстерские боевики. Я видел Дитрих в фильме Джимми Стюарта «Дестри опять скачет верхом» за несколько дней до оккупации Гитлером Польши. Я любил Джимми Стюарта, но эта лента пришлась мне не по вкусу; она словно высмеивала другие вестерны, а героиню Дитрих, хотя и говорившую с явным немецким акцентом, звали Френчи. Это звучало глупо. Затем, прошлым летом, я видел Дитрих в «Личном составе», весьма посредственном фильме «о крутых парнях», главные роли в котором играли двое моих любимых актеров соответствующего амплуа — Эдвард Робинсон и Джордж Рафт. Героиня Дитрих показалась мне слабой, почти бесцветной, и из всех эпизодов с ее участием я запомнил только те, в которых она показывала свои ноги — все еще красивые и стройные, хотя к тому времени ей, должно быть, уже исполнилось сорок, — и сцену, в которой она стряпает в маленькой кухне во время бури. Сидя в кинотеатре в Мехико, думая о своем и стараясь не обращать внимания на испанские субтитры, я вдруг понял, что Дитрих «действительно» варит эту бурду.
Прежде чем идти на вечеринку у бассейна, я должен был спрятать блокнот и книги. С помощью системы Уоллеса я за считанные минуты разметил сетки и расшифровал сообщения. Мне не терпелось показать результат Хемингуэю, но, придя в финку, я увидел, что он водит гостей по дому. Я решил, что было бы глупо показывать ему блокнот в присутствии Тедди Шелла (он же Теодор Шлегель) — человека, который почти наверняка нанял Кохлера, чтобы принимать и передавать секретную информацию.
Я не мог оставить книги в коровнике. С Дикаркой никаких трудностей не возникло; когда я появился в домике, ее там не оказалось. Марии не разрешали бродить в одиночестве, но она была раздосадована тем, что ей запретили появляться в усадьбе целый день, и мне оставалось лишь гадать, куда она ушла — гулять по холмам или спустилась в Сан-Франциско де Паула. Я надеялся, что Марии хватит ума не сунуть нос в один из баров или магазинов этого городка, ведь ее искали люди Шлегеля и кубинская национальная полиция, а местные жители до такой степени запуганы Бешеным жеребцом, что почти наверняка расскажут ему и его присным все, о чем бы те ни спросили. Не говоря уже о том, что подачки Шлегеля с легкостью развяжут языки в этом нищем поселении.
Я сказал себе, что Мария Маркес — не моя забота. Моей заботой было спрятать в надежном месте книги, и особенно блокнот, до тех пор, пока не кончится эта глупая вечеринка и я не смогу поговорить с Хемингуэем. Я надел плавки, собрал книги и записи и завернул их в вафельное полотенце, которое лежало на кухонной стойке. Пока гости веселились и плескались в бассейне, я вошел в главную усадьбу через черный ход, вскрыл сейф Хемингуэя — днем, когда писатель открывал его, я внимательно следил за тем, какие цифры он набирает, — и положил туда книги, после чего отправился знакомиться с абверовским шпионом, хранительницей древностей и кинозвездой.

* * *

Было ясно, что Дитрих приехала в финку впервые. Я застал самый конец экскурсии по дому; Хельга Соннеман вежливо описывала свои впечатления, хотя головы мертвых животных явно внушали ей брезгливость, Тедди Шелл потягивал виски, время от времени вставляя любезные замечания, зато Дитрих шумно восторгалась охотничьими трофеями, книгами, безделушками, длинными прохладными комнатами, столом, за которым работал Хемингуэй, книжным шкафчиком подле его кровати — буквально всем подряд. Она говорила с немецким акцентом, лишь чуть-чуть менее заметным, чем в фильмах, но в тоне ее голоса слышались спокойствие и теплота, которых я не улавливал, сидя в кинотеатре.
Наконец женщины отправились плавать, а мы, трое мужчин, уселись у бассейна с бокалами в руках. Загорелый Хемингуэй в вылинявшей желтой футболке и купальных трусах, застиранных до такой степени, что я был не в силах определить их первоначальный цвет, чувствовал себя легко и непринужденно, а Теодору Шлегелю — я не мог заставить себя называть его Тедди Шеллом — было жарко и неудобно в белом пиджаке с высоким воротом и рубашке с черным галстуком, прямых черных брюках и начищенных до блеска туфлях.
Было нечто собственническое в том, как мы рассматривали обнаженных женщин в воде, и я ничуть не сомневался, что Шлегель смотрит на Хельгу Соннеман хозяйским взглядом.
Хемингуэй был в ударе, он сыпал шутками, хохотал над жалкими претензиями Шлегеля на остроумие, насмешливо окликал Геллхорн и Дитрих и бросался к борту бассейна с напитками для Соннеман всякий раз, когда блондинка выныривала на поверхность. Его собственническое чувство простиралось на жену и актрису, а может быть, даже и на Соннеман.
Было очень интересно следить за Хемингуэем в дамском обществе. Это наблюдение помогло мне чуть-чуть заглянуть ему в душу. С одной стороны, он был застенчив, едва ли не официален с женщинами, даже с проституткой Марией. Он внимательно слушал их, почти не перебивая — даже когда Геллхорн отпускала в его адрес язвительные замечания — и, судя по всему, искренне интересовался всем, что они говорили.
Однако в его отношении к представительницам противоположного пола чувствовалась едва заметная снисходительность. Это был не тот пренебрежительный тон, которым ведутся «мужские» разговоры — если не считать отдельных высказываний о том, как он дважды «употребил» жену перед завтраком, — а скорее что-то вроде молчаливой оценки, как будто Хемингуэй непрерывно решает, заслуживает ли та или иная женщина его внимания.
Марлен Дитрих, несомненно, заслуживала. За недолгие полчаса шутливой беседы на берегу бассейна я убедился в остроте ее интеллекта и понял, какое наслаждение от этого получает Хемингуэй. Лучше всего он держался в обществе умных женщин — своей жены, Ингрид Бергман, Леопольдины ла Онеста, а теперь и Марлен Дитрих, — а я редко встречал подобное качество у энергичных, властных мужчин. Как правило, они стараются показать свое превосходство над другими мужчинами, но теряются среди женщин, особенно чужих жен. Таким человеком был мой дед. И, подозреваю, мой отец тоже. В чем бы ни заключался экзамен на остроумие, внешность, интеллект и умение вести беседу, которому Хемингуэй втайне подвергал женщин, было очевидно, что Марлен Дитрих выдержала его уже давно, причем с самыми превосходными результатами.
Но если у Хемингуэя имелся подобный тест для мужчин... секретных агентов, если уж на то пошло, то Теодор Шлегель с треском провалился. Он никак не тянул на удалого немецкого шпиона — мягкое округлое лицо под практически безволосым черепом, безвольный рот, обвислые щеки, глаза бассет-хаунда — казалось, они готовы наполниться слезами при малейшем к тому поводе. Его немецкий акцент был так же заметен, как у Дитрих, однако выговор Шлегеля казался отрывистым и грубоватым по сравнению с мягкой, чувственной речью актрисы. В то же время изящество, с которым Шлегель повязал галстук, внушило мне восхищение. Беседа агента с Хемингуэем была гладкой и бессмысленной, как узел этого галстука — сплошная шелковая поверхность.
Хельга Соннеман говорила очень мало, но я с удивлением отметил, что ее произношение лишено каких-либо следов акцента. Для уроженки Германии, жившей там вплоть до поступления в американский колледж, ее английский был на редкость совершенен. В нем чувствовался разве что едва уловимый акцент Новой Англии, характерный для высших слоев общества и далеко не так заметный, как у Марты Геллхорн, которая растягивала слова на манер выпускников колледжа Брин-Мор, по нью-йоркски выделяя гласные звуки.
Хемингуэй представил меня гостям как своего коллегу по грядущим изысканиям в море, и это всех полностью удовлетворило. Во время знакомства я очень внимательно присматривался к лицу Соннеман, ожидая характерного сокращения мышц вокруг губ либо непроизвольного сужения зрачков, которые произошли бы, узнай она во мне пожарного из трюма, но ничего подобного не случилось. Если Соннеман сыграла равнодушие, значит, она была лучшей актрисой, чем Дитрих.
Разумеется, это можно сказать о большинстве настоящих разведчиков — мы играем свои роли двадцать четыре часа в сутки, а зачастую — годы напролет без перерыва.
Около семи вечера все, кроме Шлегеля, разошлись по своим комнатам переодеться к ужину. Прежде чем отправиться в «Первый сорт», я еще раз оглянулся на абверовского шпиона — он быстрым шагом расхаживал по библиотеке Хемингуэя, хмурым взглядом окидывая названия книг, словно они почему-то раздражали его, и курил сигареты одну за другой. Я решил, что Тедди нервничает.
Каким-то образом Хемингуэю и Марте удалось уговорить Рамона, горячего приверженца китайской кулинарии, приготовить тем вечером традиционный кубинский ужин. Хемингуэй признался мне, что любит кубинские блюда, хотя Рамон высмеивает их. Как бы ни было, на закуску подали «sofrito» — паштет из мелко нашинкованного лука, чеснока и зеленого перца, обжаренного в оливковом масле, затем «ajiaco», деревенский салат из юкки и маланги, «tostones» — запеченные полоски зеленого банана, и «fufu», еще одно блюдо из банана, которое, по утверждению Хемингуэя, пришло из Западной Африки и представляло собой вареные банановые кусочки, сбрызнутые оливковым маслом и украшенные жареными хрустящими ломтиками свиной кожицы.
Главным блюдом была свиная отбивная — стейк из задней части туши, которую гаванские гурманы предпочитают всем остальным — с гарниром из черной фасоли, белого риса и опять-таки бананов. Из специй мне удалось опознать мяту, кумин, ореган, петрушку и «ajo» — чеснок в чесноке с добавкой чеснока. Я заметил, как с каждой переменой блюд бледные щеки Шлегеля начинают пылать румянцем, но Хемингуэй явно наслаждался трапезой и по два-три раза требовал добавки для каждого из присутствующих.
Как всегда, он выбрал свое излюбленное вино «Тавел», французское розовое, и подливал его в бокалы гостей, ухватив бутылку за горлышко.
— Эрнест, милый, — заговорила Дитрих, когда он в очередной раз наполнил ее бокал, — почему вы так держите бутылку? Для такого элегантного мужчины это выглядит очень неловко.
Хемингуэй лишь улыбнулся.
— Бутылку — за горлышко, — сказал он. — Женщин — за талию. — С этими словами он добавил вина Соннеман и Шлегелю. Мы с Геллхорн жестами показали, что нам хватит и того, что оставалось в бокалах.
Мы сидели в столовой — Хемингуэй у одного торца стола, Геллхорн у противоположного, Дитрих по правую руку от писателя, Шлегель — напротив актрисы, слева от Хемингуэя, Соннеман — напротив меня и справа от Геллхорн. Как всякий раз, когда я оказывался за столом Хемингуэя, беседа текла легко и свободно; хозяева направляли разговор, но не стремились доминировать в нем. Здесь царила приятная атмосфера, все присутствующие едва ли не физически ощущали поток энергии, которой с ними делился писатель, невзирая даже на то, что одним из его гостей был шпион с бледной физиономией, а другим — загадочная дама со связями в нацистских кругах.
Было очевидно, что Дитрих прекрасно относится как к Хемингуэю, так и к Геллхорн — особенно к Хемингуэю — и была не менее энергична, чем писатель, хотя и не подавляла его.
Причины, которые привели в Гавану Шлегеля и Соннеман с их яхтой, мы обсудили еще у бассейна. Как и полагается, мы выразили восхищение игрой Дитрих, но актриса попросту отмахнулась от комплиментов. Соннеман и Геллхорн затеяли дружескую пикировку, обсуждая свои учебные заведения — было ясно, что между колледжами Брин-Мор и Уэллсли существует нечто вроде соперничества. В конце концов женщины сошлись в том, что подавляющее большинство выпускниц обоих заведений считают свои альма-матер чем-то вроде конвейера, поставляющего жен для мужчин, закончивших Гарвард, Принстон и Йель. Потом разговор свернул на кулинарию, политическую ситуацию и войну.
— Не кажется ли вам, Эрнест и Марта, — предположила Дитрих, — что наш ужин напоминает съезд Бунда?
Шлегель побледнел. На лице Соннеман отразилось удивление.
— Все мы — немцы, — продолжала актриса. — Я бы не удивилась, узнав, что из кухни за нами подглядывает ФБР.
— Там только Рамон, — ответил Хемингуэй, усмехнувшись. — Он хочет убедиться, что мы действительно едим кубинскую пищу.
— Кубинская кухня великолепна, — сказала Соннеман с улыбкой, которая напомнила мне улыбку Ингрид Бергман. — Это самый лучший ужин за все время, которое я провела здесь.
Ощущение неловкости исчезло, и Хемингуэй принялся расспрашивать Хельгу о целях археологической экспедиции «Южного креста» в Латинской Америке. Соннеман развернула перед ним живую и красочную, но чересчур детальную картину цивилизации доколумбовых инков эпохи строительства империи. Она сказала, что экспедиция будет изучать недавно открытые руины на побережье Перу.
Во время этой лекции у меня начали слипаться глаза, однако Хемингуэй был в восхищении.
— Если не ошибаюсь, инки имели обыкновение расселять соперничающие народы по империи, перемещая этнические группы, — сказал он.
Соннеман пригубила вино и улыбнулась писателю.
— Я вижу, вы неплохо знакомы с историей инков, господин Хемингуэй, — ответила она.
— Эрнест, — поправил писатель. — Или Эрнесто. Или Папа.
Соннеман негромко рассмеялась.
— Да, Папа. Вы правы, Папа. Вплоть до испанских завоеваний в 1532 году инки расселяли враждебные народы по своей территории.
— Зачем? — спросила Дитрих.
— Чтобы обеспечить стабильность, — объяснила Соннеман. — Перемешивая этнические группы, они затрудняли восстания и мятежи.
— Вероятно, именно это Гитлер сделает в покоренной Европе, — словно невзначай заметил Хемингуэй. В эту неделю с фронта поступали скверные известия.
— Да, вполне возможно, что Германия осуществит эту идею, как только подчинит себе славянские народы и советскую империю, — откликнулся Шлегель, отчетливо выговаривая слова.
В красивых глазах Дитрих вспыхнул огонь.
— Вот как, герр Шелл? Вы думаете, русских так легко одолеть? Уж не считаете ли вы, что Германия неуязвима?
Покраснев пуще прежнего, Шлегель пожал плечами.
— Как я уже говорил, мадам, моя родина — Дания. Моя мать была немкой, дома мы говорили по-немецки, но я не испытываю особой любви к Германии и не верю в миф о ее непобедимости. Однако вести с Восточного фронта определенно свидетельствуют о том, что Советам осталось не так много времени.
— В прошлом году то же самое говорили об Англии, — заметила Дитрих, — однако британский флаг до сих пор реет на ветру.
Хемингуэй наполнил бокалы.
— Но их конвои несут огромные потери, Марлен, — сказал он. — Ни один остров не в силах выиграть войну, если его морские пути перерезаны.
— Правда ли, что «волчьи стаи» собирают в здешних южных водах обильную жатву? — оживленным тоном произнесла Соннеман. — Мы кое-что слышали об этом перед отплытием из Нассау, однако... — Она умолкла.
Хемингуэй покачал головой.
— Группы немецких подлодок не забираются так далеко на юг, дочка. Они рыщут стаями в Северной Атлантике, но в здешних широтах за торговыми судами охотятся поодиночке.
Однако количество кораблей, торпедированных в наших краях, прибывает удручающими темпами — как мне сказали в посольстве, в среднем по тридцать четыре в неделю. Я удивлен тем, что ваш капитан пренебрегает опасностью того, что «Южный крест» будет потоплен немецкой подлодкой... или взят на абордаж.
Шлегель откашлялся.
— Мы мирная научная экспедиция, составленная из гражданских лиц, — официальным тоном заявил он. — Подводные лодки нас не потревожат.
Хемингуэй фыркнул.
— Откуда такая уверенность? Один взгляд через перископ на вашу яхту размером с миноносец — и командиру подлодки захочется осмотреть «Южный крест», и он торпедирует вас, только чтобы сорвать досаду. — Писатель вновь повернулся к Соннеман. — Разумеется, я надеюсь, что этого не случится, — добавил он. — Ведь «Южный крест» служит базой для вашей экспедиции и отелем на то время, пока вы будете искать руины.
— Именно так, — подтвердила Хельга. — И притом весьма комфортабельным отелем. — Она провела изящным пальцем по скатерти, словно рисуя карту. — Инки построили вдоль побережья дорогу длиной более двух с половиной тысяч миль и еще одну такую же, ведущую в глубь материка. Мы рассчитываем отыскать один из затерянных городов у южного окончания прибрежной дороги. — Она улыбнулась. — И хотя «Викинг» — некоммерческая организация, наши находки могут принести немалую прибыль.
— Керамика? — спросила Геллхорн. — Предметы искусства?
— Отчасти керамика, — ответила Соннеман, — однако самое интересное... Можно рассказать о толедских гобеленах, Тедди? — спросила она, бросив взгляд на Шлегеля.
Было видно, что Шлегелю невдомек, о чем идет речь. Выдержав приличествующую случаю паузу, он сказал:
— Да, полагаю, вы можете говорить об этом, Хельга.
Соннеман подалась вперед.
— Толедский наместник написал Филлипу Второму — этот документ хранится в архивах, и у меня есть копия, — что он отсылает в Испанию огромные холсты, громадные карты его владений в Андах, красотой и богатством превосходящие все ткани и гобелены, когда-либо найденные в Перу и существовавшие в христианском мире. Письмо прибыло по адресу, но ткани исчезли.
— И вы думаете, что они сохранились в перуанских джунглях? — с сомнением спросила Дитрих. — Разве материи не гниют в таком климате?
— Нет, если их должным образом упаковать и глубоко зарыть в землю. — Голос Соннеман чуть дрогнул от воодушевления.
— Достаточно, Хельга, — вмешался Шлегель. — Не будем утомлять гостей мелочами, которые интересуют только нас.
Рамон и две служанки внесли десерт. После традиционных кубинских блюд он, повинуясь инстинктам приверженца китайской кулинарии, приготовил сложное по составу, изысканное яство — на сей раз это был торт-безе с мороженым.

* * *

— Но почему вы привели свой исследовательский корабль сюда, на Кубу? — спросил за десертом Хемингуэй.
— Наше судно ремонтировалось и переоснащалось на атлантическом побережье, — натянутым тоном отозвался Шлегель. — Пока ученые настраивали приборы и поисковое оборудование, капитан и экипаж производили морские испытания.
В настоящий момент мы устраняем некую неисправность... ходового вала, если не ошибаюсь. В течение нынешнего месяца мы отправимся в Перу.
— Через канал? — спросила Геллхорн.
— Естественно, — ответил Шлегель.
Хемингуэй пригубил вино:
— Сколько просуществовала империя инков, мисс Соннеман?
— Зовите меня Хельгой, — сказала блондинка. — Или дочкой, если вам нравится. Хотя, по-моему, вы старше меня всего лет на десять, Эрнест.
Хемингуэй торжествующе улыбнулся:
— Так и быть. Хельга.
— Отвечая на ваш вопрос, Эрнест, — продолжала Соннеман, — я могла бы сказать, что настоящая инкская династия существовала лишь около двух столетий, вероятно, начиная с четырнадцатого века, в течение экспансии Капака Юпанки, вплоть до 1532 года, когда империю покорил Пизарро со своей маленькой армией. Потом, на протяжении трехсот лет, их территория оставалась под владычеством испанцев.
Хемингуэй кивнул.
— Несколько сотен испанцев в доспехах победили... сколько инков им противостояло, Хельга?
— По оценкам исследователей, к началу испанского завоевания инки контролировали примерно двенадцатимиллионное население, — ответила Соннеман.
— Святой боже, — произнесла Дитрих, — трудно поверить, что кучка захватчиков могла победить столь многочисленный народ.
Хемингуэй взмахнул десертной вилкой.
— Я никак не могу отделаться от мыслей о нашем приятеле Гитлере. Он носится с идеей Тысячелетнего Рейха, но вряд ли нынешний год станет моментом торжества его маленькой империи. Всегда найдется сукин сын покрепче тебя... как это было в случае испанцев и инков.
Шлегель вперил в него ледяной взор. Соннеман улыбнулась и сказала:
— Да, но нам известно, что испанцы прибыли туда в период очередной междуусобицы претендентов на инкский трон... вдобавок в стране тогда свирепствовали эпидемии. И даже великолепная дорожная система инков — между прочим, куда более совершенная, чем европейские шоссе, — сыграла на руку испанцам в их завоеваниях.
— Как гитлеровские автобаны? — произнес Хемингуэй, вновь усмехаясь. — Думаю, через два-три года генерал Пэттон поведет по прекрасным немецким шоссе свои танки «Шерман».
Шлегелю явно не нравился оборот, который приняла беседа.
— Полагаю, Германия будет слишком занята борьбой против коммунистических орд, чтобы думать об экспансии, — негромко произнес он. — Разумеется, я не сторонник тех целей и задач, которые ставят перед собой нацисты, но нельзя не признать, что война, которую ведет Германия, — это, по сути, битва западной цивилизации против славянских потомков Чингисхана.
Марлен Дитрих гневно фыркнула.
— Господин Шелл, — отрывисто бросила она, — фашистская Германия не имеет никакого отношения к западной цивилизации! Поверьте, я знаю, что говорю. Русские, которых вы так презираете... наши союзники... видите ли, господин Шелл, между мной и русскими существует некая мистическая связь. Их было немало в Германии в годы моей молодости — людей, бежавших от революции. Мне нравились их воодушевление, их энергичность, то, как могли они пить день напролет и не терять головы...
— Ага! — воскликнул Хемингуэй.
— Целый день произносить тосты! — с чувством продолжала Дитрих, и в ее голосе явственнее зазвучал немецкий акцент. Она подняла бокал с вином. — Дети трагической судьбы — вот кто такие русские, господин Шелл. Не так давно Ноэль Ковард назвала меня грубиянкой и реалисткой. Эти слова как нельзя удачнее описывают русскую душу, господин Шелл. В этом смысле я более русская, чем немка. Я никогда не сдалась бы нацистскому зверью, не сдадутся и русские!
Она осушила бокал, и Хемингуэй молча последовал ее примеру. Я подумал, какие выводы сделал бы из этого разговора Эдгар Гувер, и решил при случае заглянуть в досье Дитрих под грифом «О/К».
— Да, — сказал Шлегель, озирая стол, словно в поисках поддержки, — но вы, несомненно, вы, разумеется...
— Нацисты не имеют никакого отношения к западной цивилизации, — повторила Дитрих. Она любезно улыбалась, но ее голос по-прежнему звучал вызывающе. — Их верхушку составляют дегенераты... извращенцы и импотенты... омерзительные гомосексуалисты... прошу прощения, Марта. Этот разговор неуместен за столом.
Геллхорн улыбнулась.
— За нашим столом любая брань в адрес нацистской Германии вполне уместна и даже поощряется, Марлен. Прошу вас, не стесняйтесь.
Дитрих покачала головой. Ее светлые волосы скользнули по щекам с высокими скулами, потом вновь улеглись.
— Я уже закончила, только хотела бы спросить — как называют по-испански таких извращенцев, Эрнест?
Хемингуэй ответил, глядя на Шлегеля:
— Разумеется, для обозначения гомосексуалистов в испанском имеется стандартное слово «maricon», однако кубинцы называют так пассивных педерастов, а активных — «bujarones», это аналог нашего «butch», то есть лесбиянка.
— Кажется, наша беседа и впрямь становится неприличной, — заметила Геллхорн.
Хемингуэй бесстрастно взглянул на нее:
— Мы ведь говорим о нацистах, дорогая, не правда ли?
Улыбка Дитрих оставалась любезной, как прежде:
— А какое из этих слов звучит более оскорбительно, Эрнест?
— "Maricon", — ответил писатель. — Однако еще большее презрение выражается местным словом «machismo», которое означает пассивного, женоподобного педераста. Его второй смысл — слабость, трусость.
— В таком случае я буду называть нацистов «maricon», — непререкаемым тоном заявила Дитрих.
— Что ж... — произнесла Геллхорн и умолкла.
«Что ж, — подумал я. — Очень интересно. Ужин в обществе абверовского агента — вполне возможно, двух агентов, но, вне всяких сомнений, со сводной сестрой супруги Германа Геринга...» Если эта беседа о «maricones» и извращенцах была неприятна Хельге Соннеман, она ничем этого не показала.
Она сияла радостной улыбкой, как будто ей на ум пришла некая забавная мысль, но было трудно сказать, что именно ее забавляет — то ли едкие выпады в адрес ее нацистских знакомых, то ли все возраставшее недовольство «Тедди Шелла».
Геллхорн заговорила о поездках, которые наметила на ближайшее время.
— На следующей неделе я отправлюсь в Сент-Луис навестить семью, — сказала она. — А в середине лета... вероятно, в июле... я собираюсь осуществить один весьма интересный проект.
Хемингуэй рывком вздернул голову. Я был готов поклясться, что он слышит об этом «интересном проекте» впервые.
— "Кольерс" готов оплатить мою поездку по Карибам в качестве репортера, — продолжала Геллхорн. — Острова в военную пору и тому подобная чепуха. Они собираются арендовать для этой цели тридцатифутовый шлюп и даже нанять экипаж из трех негров, которые отправятся вместе со мной.
— И это — моя жена! — рявкнул Хемингуэй, но в его громовом голосе мне послышалась шутливая нотка. — Собирается провести лето, плавая среди островов в компании трех черномазых. За неделю гибнут тридцать пять судов, и это только начало. Готов ли «Кольерс» оплатить твою страховку, Марти?
— Разумеется, нет, дорогой, — сказала Геллхорн, улыбаясь в ответ. — Они знают, что ни одна субмарина не посмеет утопить жену такого знаменитого писателя.
Дитрих подалась к ней.
— Марта, милая, это звучит просто восхитительно. Потрясающе. Но тридцатифутовая лодка... не слишком ли она мала для дальнего похода?
— Да, маловата, — сказал Хемингуэй, поднимаясь из-за стола и возвращаясь с бутылкой бренди. — На восемь футов короче нашей «Пилар». — Он держал бутылку за горлышко и смотрел на Геллхорн с таким видом, будто хотел, чтобы в его руке оказалась ее шея. — Марти, в июле к нам приезжают Патрик и Джиджи.
Геллхорн подняла лицо и посмотрела на мужа. Ее взгляд можно было счесть если не вызывающим, то, во всяком случае, непоколебимым.
— Я помню, Эрнест. Я буду здесь, когда они приедут. Ты уже несколько лет твердишь, что хотел бы проводить наедине с ними больше времени.
Писатель серьезно кивнул.
— Особенно теперь, когда надвигается эта проклятая война. — Казалось, он пытается отвлечься от дурных мыслей. — Хватит мрачных разговоров. Не выпить ли нам бренди на террасе? Ночь ясная, а ветер разгонит москитов.

* * *

Геллхорн и Дитрих ушли в дом. Шлегель в унылом молчании курил сигарету. Длинный черный мундштук как нельзя лучше дополнял его образ прусского аристократа. Соннеман и Хемингуэй устроились рядом в удобных деревянных креслах. Чуть раньше прошел дождь, и в ночном воздухе пахло мокрой травой, влажными пальмовыми листьями и далеким морем. В небе ярко светили звезды, мы легко различали огни у подножия холма. Также мы видели свет у его вершины... и слышали смех и звуки фортепиано.
— Проклятый Стейнхарт... — пробормотал Хемингуэй. — Опять затеял вечеринку. Я ведь его предупреждал.
«О господи», — подумал я.
Однако на сей раз Хемингуэй не стал требовать, чтобы принесли бамбуковые шесты и фейерверки. Внезапно он заявил:
— Этим летом мы проведем научные изыскания.
— Вот как? — сказала Соннеман. Ее глаза сверкали даже в тусклом свете свечей и керосиновых ламп, расставленных на террасе. — Какие именно изыскания, Эрнест?
— Океанографические, — ответил Хемингуэй. — Американский Музей естественной истории попросил нас исследовать морские потоки, промерить глубины, изучить миграционные пути марлина... и так далее.
— Вы серьезно? — Соннеман посмотрела на Шлегеля. Тот выглядел изрядно захмелевшим. Она взболтала остатки бренди в высоком бокале. — У меня есть несколько друзей в Музее.
Кто организует ваши исследования, Эрнест? Доктор Херрингтон или, быть может, профессор Мейер?
Хемингуэй улыбнулся, и я понял, что он тоже не на шутку пьян. Он начинал пить с утра, и, хотя это никак не отражалось на его речи, походке и поведении, я заметил, что большая доза спиртного делает его несколько беспечным и неосторожным.
Это следовало взять на заметку.
— Будь я проклят, если помню, дочка, — как ни в чем не бывало ответил он. — Спроси у Джо, его специально прислали, чтобы заниматься этими делами. Кто организует экспедицию, сеньор Лукас?
Соннеман обратила свою сияющую улыбку ко мне:
— Наверное, Фредди Харрингтон? Если не ошибаюсь, это по его части.
Я чуть нахмурился. Шлегель сел прямо, буравя меня вызывающим взглядом. Я подумал, что, может быть, разговор о «maricones» и «bujarones» задел больное место этого плешивого рохли.
— Нет, Харрингтон работает в отделе ихтиологии, — ответил я Соннеман. — Помимо исследований марлина, мы займемся ультразвуковым зондированием океана, промерами температур, построением изобат, уточнением карты... и тому подобными вещами.
Соннеман подалась ко мне.
— Стало быть, вас финансирует профессор Мейер? Мне помнится, он — неизменный участник океанографических программ Музея.
Я покачал головой.
— Мой руководитель — доктор Куллинз из департамента картографии и океанографии.
Соннеман нахмурилась.
— Питер Куллинз? Невысокий щуплый старик, древний, как Мафусаил? Носит клетчатые жилетки, которые не сочетаются с его же костюмами?
— Доктор Говард Куллинз, — сказал я. — Он ненамного старше меня. Я бы дал ему тридцать два или тридцать три года.
Он только что принял руководство департаментом после Сандсберри, умершего в декабре прошлого года.
— Ах да, разумеется. — Соннеман покачала головой, как бы дивясь собственной глупости. — Я слишком много выпила.
Я не знакома с доктором Куллинзом, но слышала, что он выдающийся картограф.
— Два года назад он написал книгу «Неизведанные моря», — сказал я. — Нечто вроде истории морских исследований от плавания «Бигля» &lt;Имеется в виду кругосветное путешествие Чарльза Дарвина.&gt; до современных арктических экспедиций. Ее раскупали нарасхват.
— Думаю, Куллинз узнал обо мне от ихтиолога Генри Флауэра, — вмешался Хемингуэй. — Я более десяти лет снабжал его сведениями о миграции марлина. В 1934 году мы с Чарли Кэдуолдером отправились в океанографическое плавание с острова Ки-Уэст. Я занимаюсь подобными вещами уже несколько лет.
— Чарльз Кэдуолдер? — переспросила Соннеман. — Директор Музея естественных наук филадельфийской Академии?
— Он самый, — ответил Хемингуэй. — Они с Томом Куллинзом обожали вместе пропустить стаканчик-другой, ловя марлина.
— Что же, — сказала Соннеман, пожимая писателю руку, — желаю удачи вам и вашей экспедиции. Желаю удачи всем нам.
В ответ мы допили виски, остававшееся в наших бокалах.

* * *

Хуан приготовился отвезти Шлегеля и Соннеман в док, где их ждал быстроходный катер «Южного креста». Хельга пообещала приехать в финку в воскресенье. Вслед за этим последовали объятия и рукопожатия. Теодор Шлегель очнулся от своего мрачного оцепенения ровно настолько, чтобы поблагодарить хозяина и хозяйку за «весьма познавательный вечер».
Я уже хотел извиниться и оставить Хемингуэя наедине с Дитрих, но он велел мне задержаться. Еще один бокал бренди спустя актриса объявила, что ей хочется спать и что она отправится в постель. Геллхорн повела ее во флигель для гостей.
По пути женщины продолжали оживленно переговариваться.
Мы остались вдвоем, и писатель спросил:
— Где ты всего этого набрался, Лукас? Про американский музей?
— В своих телефонных счетах вы обнаружите квитанцию за два весьма дорогих междугородных разговора с Нью-Йорком, — ответил я.
— Тебе везет, — заметил Хемингуэй. — Как правило, проходит не меньше двух часов, прежде чем соединят с Нью-Йорком. Если вообще соединят.
Я посмотрел ему в глаза.
— Зачем вы затеяли эту игру? Если кто-нибудь из них или они оба действительно работают на Абвер, это было опасно и глупо.
Хемингуэй бросил взгляд вдоль дорожки:
— Что ты о ней думаешь, Лукас?
Вопрос застал меня врасплох, потом я сообразил, что он, должно быть, имеет в виду Соннеман.
— О Хельге? — спросил я. — У нее железное самообладание. Если она действительно немецкий агент, значит, ее артистический дар двадцатикратно превышает способности Тедди Шелла.
Хемингуэй покачал головой.
— Я говорил о Фрау, — негромко произнес он. — О Марлен.
Я не имел ни малейшего понятия, зачем ему понадобилось, чтобы я хвалил его приятельницу. Потом я вспомнил, что Хемингуэй сильно пьян. Его безупречная дикция и уверенные движения рук заставляли забыть об этом.
— Настоящая леди, — сказал я. — Очень красивая.
— Да, — согласился Хемингуэй. — У нее восхитительная .фигура... и чудесное лицо. Знаешь что, Лукас?..
Я молчал.
— Даже если бы у Марлен не было ничего, кроме ее голоса... совсем ничего... то и тогда она могла бы разбить твое сердце.
Я неловко шелохнулся. Подобные разговоры по душам нашими договоренностями не предусматривались.
— Вы хотите... — начал я.
Хемингуэй поднял палец.
— Знаешь, — сказал он, продолжая смотреть вслед жене и актрисе, которые вошли в освещенный коттедж, — для меня нет большего счастья, когда я написал о чем-нибудь, что хорошо знаю, а она прочла это... и ей понравилось.
Я проследил за его взглядом, устремленным в темноту.
Хемингуэй мог говорить о Геллхорн, но я был уверен, что речь идет о Дитрих.
— Я ценю мнение Фрау превыше отзывов большинства самых известных критиков, Лукас. И знаешь, почему?
— Нет, — ответил я. Было уже поздно. Дитрих осталась в финке на выходные, значит, завтра и послезавтра Хемингуэю будет не до меня. Я хотел показать ему шифровальный блокнот и отправиться на боковую.
— Она многое знает, — сказал Хемингуэй. — Знает многое о вещах, которые я описываю в своих книгах. А ты знаешь, о чем я пишу, Лукас?
Я покачал головой.
— О выдуманных людях и событиях? — предположил я наконец.
— Пошел ты к такой-то матери, — сказал Хемингуэй. Но Он сказал это по-испански, негромко и с улыбкой. — Нет, Лукас. Я пишу о настоящих людях, о жизни, чести и достоинстве, о человеческих поступках. И я ценю мнение Фрау, потому что она многое знает об этом... знает об этом буквально все.
И о любви. Она знает о любви больше, чем все те люди, которых ты когда-либо встречал, Лукас.
— Пусть так, — сказал я и, взяв пустой бокал с широкого подлокотника кресла, провел пальцем по ободку. — Показать вам блокнот?
Взгляд Хемингуэя сфокусировался.
— Получилось? Ты его расшифровал?
— Да.
— Чего же мы ждем, черт побери? — сказал писатель. — Марти проболтает с Марлен еще по меньшей мере полчаса.
Идем в старую кухню, посмотрим, о чем беседуют нацисты в ночном море.
Мы уже почти добрались до старой кухни, и я начал доставать блокнот, когда кто-то забарабанил в парадную дверь.
Я сунул блокнот в карман пиджака в тот самый миг, когда Хемингуэй распахнул дверь.
На пороге стояли два полицейских. Они крепко держали за руки Марию Маркес. Мария вырывалась, бранилась, лила слезы и всхлипывала.

Глава 15

Хемингуэй мгновенно оценил ситуацию.
— Где ты была? Мы тебя искали! — по-испански крикнул он Марии и, шагнув вперед, вырвал извивающуюся девицу из рук озадаченных полицейских.
Это были не сотрудники Национальной кубинской полиции и даже не гаванские легавые. Они были одеты в грязную форму провинциальных констеблей. Один из них был без фуражки, и его сальные волосы закрывали правый глаз. Тот, что был старше и выше ростом, выпрямился, одернул мятый мундир и обратился к писателю на испанском:
— Сеньор Хемингуэй, мы весьма сожалеем о том, что побеспокоили вас в столь позднее время, однако...
— Ничего страшного, — ответил Хемингуэй. — Мы только что поужинали. Входите, прошу вас.
Полицейские шагнули в вестибюль. Они поглядывали на Марию, словно сомневаясь в том, что поступили правильно, отпустив ее. Но Хемингуэй уже держал ее за левый локоть, обняв могучей рукой за тонкую талию, и прижимал к себе, словно норовистого жеребенка. Волосы девушки были растрепаны, лицо опущено, она все еще содрогалась от рыданий.
— Сеньор Хемингуэй, — вновь заговорил старший. — Эта женщина... она сказала, что ее зовут Селия. О ней сообщили жители Сан-Франциско де Паула. По всей видимости, она бродила весь вечер... мы застали ее спящей в сарае сеньориты Санчес.
Хемингуэй улыбался полицейским, но, когда он открыл рот, его голос прозвучал твердо и сурово:
— Разве закон запрещает спать в чужих сараях, офицер?
Старший полицейский покачал головой и, сообразив, что до сих пор стоит в фуражке, торопливо сорвал ее и сунул под мышку. Даже если Хемингуэй — янки, он все равно важная особа, знаменитый писатель, друг множества важных особ в Гаване и кубинском правительстве.
— Нет, нет, сеньор... то есть, я хотел сказать, да — с формальной точки зрения она нарушила границы чужих владений... впрочем, мы арестовали эту девушку, потому что Национальная полиция распорядилась искать похожую на нее женщину, гаванскую «jinetetra» по имени Мария, которую хотят допросить в связи с убийством... — Вместо того чтобы назвать Марию шлюхой, он воспользовался другим, более вежливым выражением. — Эта женщина утверждает, будто бы она работает в вашем поместье, сеньор Хемингуэй.
— Так оно и есть, — громко произнес писатель, вновь улыбаясь полицейским. — Она работает у меня несколько месяцев... хотя сказать «работает» было бы преувеличением. Ее мать обещала, что она будет хорошей служанкой, но она до сих пор днями напролет тоскует по дому. — Хемингуэй повернулся к Марии:
— Селия, ты опять сбежала домой?
Мария, не поднимая лица, кивнула и всхлипнула.
Хемингуэй ласково потрепал ее по затылку.
— Видите ли, господа... в наши времена трудно найти хорошую прислугу. Спасибо, что привели девушку обратно. Не хотите ли выпить на дорогу?
Полицейские переглянулись, явно почувствовав, что контроль над ситуацией уплывает у них из рук.
— По-моему... — заговорил старший, — думаю, сеньор Хемингуэй, мы должны доставить ее в Гавану. В распоряжении Национальной полиции указано...
— В этом нет нужды, — перебил Хемингуэй, подходя к двери. — Если вы увезете девушку в город, кому-нибудь придется ночью везти ее обратно. Вы выполнили свой долг, джентльмены. Может быть, все-таки выпьете по стаканчику?
— Нет, нет, спасибо, сеньор Хемингуэй. — Старший вновь натянул фуражку, и писатель вывел их на террасу.
— Тогда заглядывайте к нам в воскресенье на барбекю, — радушно предложил Хемингуэй. — В воскресенье к нам приедет мэр Гаваны. Мы сочтем за честь видеть вас среди наших гостей.
— Да, да, спасибо, — в один голос произнесли полицейские и, отдавая честь, попятились к воротам.
Хемингуэй помахал им с террасы левой рукой, поскольку правой он продолжал обнимать Марию. Как только дряхлая полицейская машина со скрипом покатила по дорожке, он втолкнул девушку в дом.
— Сейчас ты пойдешь в новую кухню и подождешь, пока мы тебя не позовем, — негромко сказал он ей.
Мария кивнула и вышла, не говоря ни слова.
— Мальдонадо узнает об этом и заявится сюда, — сказал я. — Чтобы проверить, кто она такая.
Хемингуэй повел массивными плечами.
— Тогда мне придется застрелить Мальдонадо, — отозвался он. — Теперь поздно о чем-либо сожалеть. — Он все еще говорил по-испански, хотя я обращался к нему на английском.

* * *

Я раскрыл шифровальный блокнот на столе в старой кухне. В доме не было никого, кроме Марии, а она не могла подслушать нас сквозь стены и толстые двери.
Для своих записей я воспользовался страничками блокнота, но еще не заполнил ни одну из сеток Кохлера. Я написал над первой сеткой слово «Brazilians» и вычеркнул соответствующие клетки.
Теперь сетка выглядела так:
BRAZILIANS

— Откуда ты узнал ключевое слово? — спросил Хемингуэй. — И какие клетки следует вычеркнуть?
— Я взял первое слово на сто девятнадцатой странице «Геополитики», — ответил я.
— Откуда ты узнал номер страницы?
— Во вступительной группе символов сообщения указано, что искомая страница — девятая, и что сообщение отправлено 29 апреля, — объяснил я. — В качестве отправной точки они используют 20 апреля.
— Почему?
— Это не имеет значения, — сказал я. — Итак, 20 апреля — нулевой день и вместе с тем сто десятый день года.
Иными словами, «девятая страница» на самом деле имеет номер сто девятнадцать. Первое слово на этой странице — «Brazilians».
— Прекрасно, — сказал Хемингуэй. — А как насчет вычеркнутых клеток?
— Им назначены номера в соответствии с кодовым словом «Brazilians», — ответил я. — Первая буква в слове — "В", она же вторая буква алфавита. Поэтому я вычеркнул вторую клетку. В данном случае используется простая подстановка цифр вместо букв... "k" — это ноль, а ложная буква — "х".
Вступительная группа сообщения — «x-k-k-i-x», что переводится как «страница 009», то есть, начиная с 20 апреля, сто девятнадцатая страница книги.
Хемингуэй кивнул.
— Вторая буква в слове «Brazilians», — продолжал я, — это "г", которая, если исключить "k", обозначающую ноль, расположена на семнадцатом месте. Я отсчитал семнадцать позиций от первой зачеркнутой клетки на втором месте и вычеркнул ту, на которой остановился. Потом идет "а", первая буква алфавита, следовательно...
— Я все понял, — нетерпеливо произнес Хемингуэй. — Но где же расшифровка?
Я показал ему записи Кохлера на первой страничке.
— Пропустите первые две группы по пять символов — они ничего не означают, — а также группу «x-k-k-i-x», и здесь начинается текст сообщения от 29 апреля. — Я указал нужное место.
h-r-1-s-l/r-i-a-l-u/i-v-g-a-m/v-e-e-b-l/e-r-s-e-d/e-a-f-r-d/m-1-e-o-e/w-d-a-s-e/o-x-x-x-x
— И все же я не понимаю... — заговорил Хемингуэй, но я начал вписывать буквы в клетки, и он сказал:
— Ага. Они идут вертикально.
— Да, колонками по пять символов.
Я быстро заполнил оставшиеся клетки.
— Дай взглянуть, — сказал писатель.

Он прочел сообщение вслух, но очень тихо:
— "Умберто прибыл, передал послания, все в порядке, Альфредо". — Он посмотрел на меня. — Кто такой Альфредо?
— Это кличка радиста, — сказал я, а про себя подумал:
«Альбрехт Густав Энгельс, бывший оператор тайной радиостанции „Боливар“ в Рио, ныне пребывающий под строжайшим надзором».
— Думаешь, это Кохлер? — спросил Хемингуэй голосом донельзя возбужденного мальчишки.
— Возможно, — сказал я. — Но, скорее, этот человек обитает на суше.
Хемингуэй кивнул и вновь посмотрел на блокнот, держа его едва ли не благоговейно, словно Том Сойер, которому в руки попалась карта с обозначением мест, где зарыты сокровища.
— Кто такой Умберто?
Я пожал плечами, хотя знал об этом из последнего досье, полученного мной от Дельгадо. Кличку «Умберто» носил абверовский агент Герберт фон Хейер, сорокалетний бразилец, который родился в Сантосе, но ходил в школу в Германии, там же обучался ремеслу разведчика и стал помощником Энгельса. Он был посредником между Энгельсом и нашим сегодняшним гостем Теодором Шлегелем. Фон Хейера арестовали через два дня после того, как Шлегель отправился в экспедицию фонда «Викинг».
— Что еще? — нетерпеливо спросил Хемингуэй. — Что еще содержится в блокноте?
Первая страница была исписана убористым почерком Кохлера.
— Сейчас посмотрим, — сказал я. — Следующее сообщение ссылается на семьдесят восьмую страницу.
— "Геополитики"?
— Нет, антологии германской литературы, — ответил я. — Вводная группа символов указывает на первые двадцать шесть букв на этой странице. — Я выписал их: «it took years for him to realize».
— Минутку, — сказал Хемингуэй. — Это по-английски.
— Вы очень наблюдательны, — съязвил я. — Оригинал написан на немецком. Это еще один трюк Абвера — прежде чем расшифровывать послание, агент должен перевести ключевую фразу.
— Хитрые ублюдки, — пробормотал Хемингуэй.
Я невольно улыбнулся. Из всех шифров, которыми пользовались немцы, этот был самый простой — для удобства полевых агентов, действующих в районах, где риск перехвата минимален.
— Да, — сказал я. — Однако в данном случае использован другой код, вероятно, потому, что это было сообщение Кохлера, отправленное им седьмого мая из открытого моря. Первые двадцать шесть букв образуют кодовую группу. Кохлер присвоил каждой букве номер... единицы — для всех "а", двойки — для всех "е", тройки для "f"...
— Подожди, — остановил меня Хемингуэй. — Где же... а, я понял. "Ь", "с" и "d" во фразе «it took him years to realize» отстутствуют.
— Совершенно верно, — отозвался я. — Таким образом данная фраза зашифровывается в виде численной последовательности 5-12-12-9-9-6-13-2-1-10-11-3-9-10-4-5-8-12-9-102-1-7-5-14-2.
— Хм-мм... — произнес Хемингуэй.
— Теперь дело несколько усложняется, — продолжал я. — Кохлер передавал буквы теми же пятисимвольными группами, но, вместо того чтобы начинаться в первой колонке сверху вниз, текст сообщения начинается под первой буквой "а".
В нашем случае — под буквой "а" в слове «years».
Я обвел чертой запись Кохлера на первой странице, целиком содержащую текст второй передачи: o-t-o-d-o/v-y-l-s-o/c-s-n-e-m/o-d-b-u-m/e-e-d-t-w/o-y-r-d-t/e-s-i-a-a/b-1-r-e-r/n-i-f-t-i/s-s-t-b-r/s-d-o-i-a/e-e-e-t-r/c-g-e-i-1/t-n-y-r-i/i-e n-m-d/y-e-e-i-e/r-t-n-n-t/t-r-c-n-t/g-e-a-m-o/v-o-f-s-e/r-s-d-t-i/i-o-a-e-n/r-t-n-n-t/h-e-o-n-d/s-t-o-e-o
— Все ясно, — сказал Хемингуэй. Он взял карандаш и написал первую группу под буквой "а" в слове «years». — Вторая группа располагается... где? Под второй буквой "а"?
— Да, — ответил я.
Хемингуэй вписал «v-y-1-s-o» под буквой "а" в слове «realize».
— А вот третья, — сказал он. — Она пишется под первой "е", следующей буквой в этом алфавите.
— Ну вот вы и разобрались, что к чему, — заметил я. Хемингуэй быстро заполнил оставшиеся клетки:

Хемингуэй прочел сообщение вслух, по контексту дополняя недостающие слова:
— Британский конвой из десяти грузовых судов и одного эсминца был замечен вчера в полночь у Ресифа. Точно неизвестно, куда он направляется, но, скорее всего, на Тринидад.
Дополнительную информацию передадим завтра.
Хемингуэй откинулся на спинку кресла и бросил карандаш на стол.
— Ради всего святого, Лукас, это уже не игра! Эти мерзавцы действительно помогают топить корабли.
Я кивнул:
— Однако мы можем лишь предполагать, что это было сообщение Кохлера. Может быть, он перехватил другую передачу из Бразилии... или даже с Кубы. Это могла быть даже передача с субмарины, которую мы видели в море.
Хемингуэй помассировал щеки:
— Что содержат оставшиеся кодовые группы?
Я улыбнулся.
— Тут начинается самое интересное. Насколько я могу понять, Кохлер зашифровал их накануне своей смерти или еще на день раньше. — Я взял карандаш, вычеркнул ячейки на следующей странице, написал двадцать шесть ключевых букв и молниеносно заполнил сетку: «15 мая — три агента высадились на сушу, LJ-176, координаты: 23 град. 21 мин, сев. долг., 80 град. 18 мин. зап. шир. Все в порядке».
— Me cago en Dios! — вскричал Хемингуэй. — Estamos copados!
Я невольно моргнул, услышав его вульгарную фразу, дословно переводившуюся так: «Я испражняюсь на господа! Нас обложили».
Хемингуэй помчался в свой кабинет за морскими картами. Я преодолел несколько шагов, отделявших старую кухню от новой, и внимательно посмотрел на Марию. Девушка понуро сидела за столом, держа в руках стакан с водой. Она подняла на меня покрасневшие глаза. Я кивнул ей, закрыл дверь, вернулся в старую кухню и вновь принялся изучать блокнот и записи в нем.
Хемингуэй разложил на столе карту кубинских прибрежных вод. Это была старая карта с множеством чернильных и карандашных пометок.
— Вот, — сказал он, тыча в карту кончиком пальца. — Эта точка находится в семи-восьми милях от маяка у Бахия де Кадис Ки. Я знаю это место. Отличная позиция для высадки шпионов. Слабый прибой, и они могут укрыться в горах уже через двадцать минут. Проклятие! — Он хватил кулаком по столу.
— В блокноте еще два сообщения, — произнес я и показал ему свои записи, даже не вычеркивая клетки.
Первый текст гласил: «13 июня, U-239, три агента...» — и координаты. Потом сокращенными словами: "Амер. Алюм.
Корп., Ниаг. водоп. электрост., Нью-Йор, водоснабж."
— Полагаю, это цели намеченных диверсий, — негромко добавил я. — Американская алюминиевая корпорация, большой гидроэлектрический комплекс на Ниагарском водопаде и система водоснабжения Нью-Йорка.
— Тринадцатое июня! — взревел Хемингуэй так громко, что я был вынужден призвать его к тишине, иначе нас услышала бы Мария. — Эти диверсии только предстоит совершить. Они пытаются добраться до Штатов через Кубу. Мы можем заманить этих ублюдков в ловушку, потопить субмарину и лодку, на которой они собираются высадиться. Или нет, мы дождемся, когда они окажутся на берегу, и схватим их за «cojones».
Хемингуэй вновь вскочил на ноги и склонился над картами.
— Подожди-ка, — сказал он полминуты спустя. — Указанные координаты находятся за пределами кубинских вод.
Я сейчас.
Он вернулся с огромным атласом. Открыв его, он принялся листать страницы.
— Вот, — сказал он наконец. — Мать вашу. Святой боже, спаси нас и сохрани.
Я подался вперед и бросил взгляд на точку, которую он указывал, хотя уже видел ее в этом самом атласе, перед тем как отправиться на вечеринку у бассейна.
— Лонг-Айленд, — сказал я. — Очень интересно.
— Рядом с Амангасеттом, — произнес Хемингуэй, бессильно откидываясь в кресле. — Они могут добраться до Ниагары и остальных своих целей на автобусе. Будь все проклято.
Нам не удастся перехватить их своими силами, однако... — Он взял меня за руку. — Мы должны передать эту информацию в посольство... в ФБР, в военно-морскую разведку. Уж они-то сумеют задержать подлодку и агентов. Взять их с поличным на месте преступления.
— Да, — сказал я. — Но есть еще одно сообщение. В нем указано: «Девятнадцатое июня, четыре агента» — и координаты.
Если не ошибаюсь, это южные воды.
— Южные, но не кубинские, — ответил Хемингуэй и вновь начал листать атлас. — Вот здесь. Побережье Флориды. Неподалеку от Джексонвилля. — Он взъерошил ладонью волосы и вновь обмяк в кресле. Готовясь к вечеринке, он смазал прическу, и теперь черные пряди встали дыбом. — Господи, Лукас, они лезут на берег, точно крысы. Мы должны немедленно ехать к послу.
— Это подождет до завтра, — сказал я.
— Там есть еще послания? — Хемингуэй едва ли не алчно посмотрел на записи в блокноте.
Я покачал головой.
— Нет, но если преемник Кохлера не изменит шифр, мы сможем перехватывать его сообщения в море.
Писатель кивнул.
— Значит, мы должны как можно быстрее выйти в плавание. Пришли на борт Дона Саксона — он будет слушать радио и пеленговать. И мы отправимся ловить подлодки.
— Нам нужно решить, что делать с Марией, — заметил я.
— С кем? С Дикаркой? А что с ней? — Хемингуэй пригладил волосы.
— По-моему, вы правы, и Мальдонадо обязательно прочтет рапорт местных полицейских, — сказал я. — В самое ближайшее время Бешеный жеребец появится здесь и начнет вынюхивать.
— Подумаем об этом утром, — отозвался писатель, по-прежнему не отрывая взгляда от шифровальных сеток. Внезапно он улыбнулся. — Черт побери, если случится самое худшее, мы можем взять ее с собой.
Я решил, что он шутит.
— В качестве повара?
Хемингуэй с самым серьезным видом покачал головой.
— Наш кок — Грегорио. Лучший на все времена. Дикарка займется штопаньем носков и будет подавать патроны, если нам придется туго.
«О господи», — подумал я.
Хемингуэй вскочил на ноги и крепко стиснул мои плечи.
— Ты хорошо поработал, Лукас. Очень хорошо. Не знаю, кто ты и что ты на самом деле, но, коли ты способен поставлять «Хитрому делу» такую информацию, я рад, что ты с нами. — Он собрал записи. — Я беру их с собой в постель, а утром поеду к Спруиллу Брадену.
Я кивнул.
— Доброй ночи, Лукас, — сказал Хемингуэй и погасил свет в старой кухне, продолжая улыбаться. — Ты отлично поработал.

* * *

Вернувшись в «Первый сорт», мы с Марией не рискнули включать свет. Пока она раздевалась и готовилась ко сну в маленькой комнате, погруженной во тьму, я вынул пистолет из тайника, устроенного в кладке камина, проверил его, убеждаясь, что он заряжен, но в стволе нет патрона, и сунул оружие под подушку. За окнами царила непроглядная темнота, шел дождь. Я вынес койку в другую комнату, но, прежде чем я успел забраться под одеяло, Мария втащила свою кровать с постелью и поставила ее рядом с моей. Я хмуро посмотрел на нее.
— Прошу вас, сеньор, — зашептала она. — Умоляю вас.
Я только лягу рядом, но даже не прикоснусь к вам. Мне так страшно. — Она забралась под одеяло. Ее койка стояла в полуметре от моей.
— Какого черта ты делала в деревне? — хрипло прошептал я. — Нам очень повезло, иначе Бешеный жеребец в эту самую минуту уже допрашивал бы тебя.
Мария задрожала.
— Мне было так одиноко, так плохо, — прерывающимся шепотом заговорила она. — Я отправилась туда... не подумав хорошенько. Я все равно не смогла бы уехать домой. У меня не было денег на автобус. Я решила, что как-нибудь доберусь.
Сеньор Хосе, больше я не уйду с фермы, клянусь глазами своей матери...
Я вздохнул и посмотрел в потолок. Мгновение спустя одеяло Марии негромко зашуршало, и ее маленькая ладонь коснулась моего плеча. Ее ледяные пальцы вздрагивали. Я не протянул руку, не сжал их, но и не оттолкнул.
«О господи, — думал я, прислушиваясь к звукам капель, барабанивших по крыше, и шелесту пальмовых листьев, которые колыхал ветер. — А ведь лето только начинается».

Глава 16

Май сменился июнем, и у меня возникло ощущение медленно, но неумолимо затягивающейся петли. Что это за петля и на чьей шее, я даже не догадывался. Тропический зной из тягостного превратился в невыносимый, и когда не дул пассат, я чувствовал себя так, словно мой череп угодил между молотом жгучего солнечного света и наковальней слепящего моря.
Вести с обоих фронтов были в основном тревожные, и лишь отдельные события могли удержать малодушного человека от полного отчаяния.
В начале июня Мексика объявила войну государствам фашистской Оси.
— Ну наконец-то, — сказал Хемингуэй, когда мы услышали эту новость по коротковолновому приемнику на борту «Пилар». — Узнав об этом, Гитлер и Того выбросят белое полотенце. Уже в этом месяце отборные мексиканские полки наводнят Европу и Британские острова.
4 июля японцы предприняли массированную атаку на Мидуэй-Айленд. Четверо суток экипаж «Пилар» слушал скудные сообщения о боях; все, кроме меня, были уверены в том, что настала новая эра морской войны. Хемингуэй утверждал, что времена боевых судов и артиллерии миновали, что теперь они — такое же архаичное оружие, как арбалеты, и отныне решающее слово будет за кораблями, о которых мы слушали по радио, — авианосцами, выпускающими самолеты против вражеских флотилий с дистанции в сотни миль. Судя по всему, адмирал Эрнест Кинг, главнокомандующий военно-морскими силами США, придерживался одного с Хемингуэем мнения, поскольку еще до того, как определился результат сражения, он в беседе с журналистами признал, что его исход изменит течение войны. 7 июня ВМФ США объявил о своей победе, но лишь несколько месяцев спустя все мы осознали, насколько важна была эта победа.
В тот же день 4 июня из оккупированной Восточной Европы поступило сообщение об убийстве шефа СС в Чехословакии Рейнхарда Гейдриха. Убийство якобы было совершено местными партизанами, однако по моим сведениям, полученным еще в канадском Лагере "X", «партизанская» вылазка была не чем иным, как тщательно спланированной операцией британцев, которые привлекли к ней чешских националистов. Идея ликвидировать Гейдриха принадлежала Уильяму Стефенсону и Яну Флемингу. Ничуть не удивило меня и полученное 10 июня сообщение о том, что в отместку за гибель Гейдриха нацисты полностью разрушили чешский город Ледеч и казнили более 1300 его мирных жителей. Немцы выбрали Ледеч по одной-единственной причине — прошел слух, что кто-то из заговорщиков провел там ночь.
Война разгоралась. К середине месяца генерал Роммель вышвырнул британцев из Северной Африки. Японцы заняли два острова алеутского архипелага и захватили американский самолет, который потопил шесть японских кораблей, курсировавших вдоль этой островной цепочки. Вопреки вдохновляющим словам Марлен Дитрих о мощи Советов, становилось очевидно, что немцы продолжают оттеснять русских в степи и что Севастополь, их главная военная база на Черном море, оказался на грани падения.
13 июня Франклин Делано Рузвельт утвердил создание Офиса Стратегических Служб, тем самым концентрируя и укрепляя могущество бывшего КСК Уильяма Донована. Я хотел послать Уоллесу Филлипсу поздравительную открытку, однако он уже получил от меня подарок — шифрованные сообщения о британских конвоях — и, хотя он знал, что для людей Донована это устаревший материал, все же выполнил свою часть сделки. Когда я в конце мая попытался дозвониться Филлипсу в «Насиональ», мне сообщили, что коротышка выписался из отеля и велел пересылать корреспонденцию на его имя в Лондон.

* * *

Из новостей, имевших прямое отношение к нашей деятельности, можно упомянуть сообщение американских и гаванских газет о том, что 29 июня ФБР задержало на Лонг-Айленде восемь германских диверсантов. Почти все подробности операции были искажены, однако это была первая реакция на храброе обращение Хемингуэя в посольство месяцем ранее.
Хемингуэй был раздосадован тем, что его доклад восприняли без энтузиазма. Посол Браден не скупился на похвалы, высоко оценив усилия Хемингуэя и его тайной организации, и выразил уверенность в том, что ФБР и военно-морской флот немедленно предпримут необходимые меры, как только его сообщение будет получено и подтверждено. Полковник Томасон отправил Хемингуэю с дипломатической почтой зашифрованное поздравление, однако скрытый скептицизм в похвалах полковника и посла взбесил писателя.
Я подал свой рапорт Дельгадо и ничуть не удивился, когда он, прочтя его, лишь чуть-чуть вздернул одну бровь и искривил губы. Только месяц спустя я узнал от него подробности «ареста шпионов».
Никаких немцев на Лонг-Айленде не задерживали.
Невзирая на обращение Хемингуэя в посольство и мой доклад, поданный через Дельгадо самому Гуверу, немецкие диверсанты высадились на берег 13 июня, не встретив там ни ФБР, ни сотрудников спецслужб флота. Их высадка прошла незамеченной, если не считать случайной встречи с новобранцем береговой охраны по имени Джон Куплен. 13 июня он патрулировал пустынный пляж неподалеку от Амангасетта, Лонг-Айленд, и заметил четырех мужчин, которые вытягивали на берег огромный спасательный плот, борясь с сильным прибоем. Куплен дождался, когда они выйдут на сушу. Мужчины сказали ему с едва заметным немецким акцентом, что они рыбаки, что их судно пошло ко дну и они направляются в город за помощью.
Их слова не до конца убедили Куплена. Помимо акцента и городской одежды мужчин, его насторожило то, что один из них, забывшись, обратился к своему товарищу на пулеметном немецком. Вдобавок они были вооружены «люгерами», а в предрассветных сумерках в сотне шагов от берега отчетливо виднелась германская субмарина, пытавшаяся сняться с песчаной мели.
Абверовские агенты допустили промах, который на их месте мог бы совершить любой хорошо подготовленный хладнокровный разведчик. Они сунули Куллену 260 долларов — по всей видимости, все деньги, которые нашлись в их промокших карманах. Одним глазом посматривая на их оружие, а другим на субмарину, Куллен принял взятку и побежал в пункт береговой охраны, однако руководство игнорировало его сообщение на протяжении нескольких часов. Если бы Куллену поверили и начали действовать еще до восхода, они бы обнаружили четырех шпионов, нетерпеливо дожидавшихся поезда на станции Амангасетт железной дороги Лонг-Айленда, и увидели бы немецкую подлодку, которая продолжала шумные попытки сняться с мели. В конце концов Куплена в сопровождении нескольких человек отправили назад взглянуть, какая там обстановка. Агенты скрылись, подлодка уплыла, однако солдаты обнаружили следы недавней раскопки в дюнах и извлекли из песка мешок со взрывчаткой, детонаторами, таймерами, бикфордовым шнуром и запальными механизмами. Также там были ящики с немецкой формой, спиртным и сигаретами. Руководство береговой охраны, призвав на помощь опыт многолетних тренировок, устроило мозговой штурм и вынесло решение о неубедительности этих улик.
С докладом о них можно было повременить.
Чуть позднее в тот же день ФБР все-таки узнало о высадке от шефа полиции Лонг-Айленда, который утром видел, как солдаты береговой охраны извлекают из песка контейнеры и мешки. В полдень Бюро приступило к действиям, отправив на берег полдюжины отборных агентов с заданием произвести «осторожный осмотр». К их осторожному осмотру присоединились около тридцати гражданских лиц, которые подтащили шезлонги к месту находки и наблюдали за тем, как береговая охрана завершает раскопки.
Тем временем немецкие шпионы сели в поезд до Нью-Йорка и разбились на две пары. Они поселились в дорогих гостиничных номерах и заказали роскошный обед. В тот же день директор Гувер засекретил события от прессы, поднял по тревоге все отделения ФБР и устроил самую масштабную охоту за черепами в истории Бюро. Однако абверовские агенты исчезли без следа.
— Тут и началось самое забавное, — рассказывал впоследствии Дельгадо.
Двое немецких агентов, командир группы Джордж Джон Даш и его напарник Эрнст Петер Бюргер, независимо друг от друга, решили отказаться от своих первоначальных намерений. Прежде чем Абвер завербовал Даша, тот прожил в США почти двадцать лет, и его верность Германии оказалась не слишком тверда. Бюргер попросту решил прихватить 84 тысячи долларов, которые адмирал Канарис выделил для выполнения задания, и удариться в бега. Также он втайне решил убить Даша, если тот не пожелает изменить Фатерлянду.
Они посовещались. Даш взял деньги и отправился звонить в нью-йоркское отделение ФБР, чтобы сдать своего напарника и сдаться самому. Специальный агент, дежуривший в тот день на телефоне, выслушал подробный рассказ Даша о высадке на Лонг-Айленде и его готовности передать ФБР 84 000 долларов, если кто-нибудь заедет за ними.
— Ага, — сказал агент. — А вчера нам звонил Наполеон. — И он повесил трубку.
Оскорбленный, но не обескураженный агент Абвера Джордж Джон Даш уложил деньги в чемодан и поехал на поезде в Вашингтон, чтобы лично встретиться с Эдгаром Гувером.
Проведя всю вторую половину дня в Департаменте юстиции, где его отфутболивали из кабинета в кабинет, он наконец получил пятиминутную аудиенцию у Д. М. Лэдда. Судя по всему, его рассказ произвел на Лэдда такое же впечатление, как на нью-йоркского агента, и он уже собрался выгнать Даша, но тот вывалил на пол содержимое чемодана.
— Ну и дела, — сказал, по слухам, третий по значимости помощник Гувера и глава отдела Внутренней разведки. — Это что — настоящие?
Бюро допрашивало Даша восемь суток. За это время, как утверждал Дельгадо, немецкий агент буквально вывернулся наизнанку, рассказывая о связных своей группы, шифрах, объектах диверсий и графике действий. Когда интерес ФБР иссяк, Даш сообщил дополнительную информацию о военной промышленности нацистов, планах перевооружения и характеристиках подводной лодки, которая доставила шпионов на Лонг-Айленд. Также он поведал о высадке в Джексонвилле, штат Флорида, которую Хемингуэй предсказал в своем донесении.
20 июня в Нью-Йорке были арестованы Бюргер и двое оставшихся агентов. У них тоже сразу развязались языки.
Дождавшись встречи флоридских диверсантов с их связным в Чикаго, Гувер 27 июня арестовал всех четверых. В тот же день он сообщил об операции прессе, утаив, каким образом Бюро узнало о немецких агентах. «С этим придется подождать до окончания войны», — официально и официозно заявил представитель ФБР по связям с общественностью. Однако, объяснил мне Дельгадо, в своей переписке с Рузвельтом и во множестве заявлений для газетчиков, сопровождаемых оговорками типа «не для печати», «только для сведения присутствующих», Гувер прозрачно намекнул о том, что специально подготовленный агент ФБР внедрился не только в абверовскую группу — он якобы учился в той же школе диверсантов, что и незадачливые немцы, — но и в само Гестапо, и, вполне вероятно, в высшие круги нацистского командования. Гувер также дал понять, не говоря об этом напрямую, что он лично находился на местах высадки на Лонг-Айленде и во Флориде и собственными глазами наблюдал за действиями обреченных агентов.
Через полтора месяца после этих событий я спросил Дельгадо, какую награду получили Даш и Бюргер за то, что сдались сами, выдали своих товарищей и снабжали информацией Бюро.
— Закрытый суд уже состоялся, — ответил Дельгадо. — Все восемь приговорены к смерти. Шестерых казнили на электрическом стуле в тюрьме округа Колумбия. За заслуги перед Соединенными Штатами Бюргеру смягчили приговор, отправив его на пожизненную каторгу, а Даша — на каторгу с тридцатилетним сроком.
— С годами директор становится сентиментален, — заметил я. — Но куда девались «наши» донесения? Гувер действительно мог находиться на берегу и следить за высадкой этих слабоумных.
Дельгадо пожал плечами:
— Я всего лишь передаю твои бумажки, Лукас. Я не могу заставить людей читать их.

* * *

Невзирая на то что «Южный крест» стоял на ремонте и мог выйти в море не раньше середины июня, уже в мае Хемингуэй начал патрулировать окрестные воды на «Пилар» и усиленно готовить экипаж для более продолжительных походов в июне. Порой он брал с собой всю свою команду — «старшего офицера» Уинстона Геста, старшего помощника и кока Фуэнтеса, Синдбада-морехода Хуана, Пэтчи Ибарлусию, испанского эмигранта, бывшего официанта из Барселоны Фернандо Меса (лично мне он не внушал особого доверия), Роберто Герреру, американского морского пехотинца, радиста Дона Саксона и меня.
Я приступил к изучению береговых ориентиров, по которым рыбаки находят путь. Старый домик на берегу у Кохимара был для нас знаком того, что мы приблизились к Хондону де Кохимар — глубокой подводной впадине, в которой в изобилии водилась рыба. Мы называли его Розовым Домом, или Домом Священника. Отсюда было всего около одной морской мили — по-нашему, «Хемингуэевой мили» — до точки на расстоянии выстрела от Ла-Кабана, крепости у входа в гаванский залив. Хемингуэй и Ибарлусия утверждали, будто бы в пору сильных течений здесь много марлина, но во время «тренировочных походов» нам некогда было рыбачить.
Гольфстрим протекает мимо Гаваны в восточном направлении — гигантская река внутри моря шестидесяти миль шириной, со скоростью течения от 1,2 до 2,4 узла, — она тем выше, чем больше глубина. Гольфстрим имеет более насыщенный синий цвет, нежели окружающие его прибрежные воды. По этой синей реке плывут гаванские мусорные баржи, направляясь к глубоким местам, где и сваливают свой зловонный груз. Вокруг барж снуют тысячи чаек и десятки местных суденышек, охотясь за рыбой, которая поедает отбросы. Иногда Хемингуэй пристраивал «Пилар» в хвост этой процессии — баржи, чайки, рыбачьи лодки и мы, исследовательская яхта американского Музея естественной истории, зачастую тянущая за собой на канате «вспомогательное судно» — шлюпку «Крошка Кид».
— Взгляни, Лукас! — окликнул он меня одним жарким солнечным утром. — Море дает нам все — жизнь, пищу, погоду, звук прибоя по ночам, ураганы, от которых жизнь становится интереснее, — и вот она, наша благодарность. — Хемингуэй указал на огромные кучи мусора, сваливаемые через борта барж в глубокие синие воды.
Я пожал плечами. Океан громаден, малая толика мусора ему нипочем.
В качестве тренировочного полигона Хемингуэй выбрал район Параисо-Ки, Райского Острова. Нам предстояло отбуксировать туда множество бочек из-под горючего, которые должны были послужить нам мишенями. Не ограничившись стрельбой по бочкам из автоматов Томпсона и прочего оружия, Хемингуэй разрисовал их физиономиями с темной прядью волос над злобно сверкающим глазом и чаплинскими усиками. Неудивительно, что члены экипажа только и говорили о доставке «груза Гитлеров» для учебной стрельбы.
Мы нередко становились на якорь у островного буя и учились бросать гранаты. Пэтчи Ибарлусия и Роберто Геррера были вне конкуренции — они зашвыривали «ананасы» не правдоподобно далеко и, как правило, разброс составлял не более трех метров.
— Попадание точно в боевую рубку, — объявлял в таких случаях Хемингуэй, с ходового мостика следивший за взрывами в полевой бинокль.
К северу от острова из моря торчал полузатопленный грузовой корабль, на котором Хемингуэй устраивал абордажные учения. Он быстро подводил яхту к высокому борту корабля, мы забрасывали туда крючья и всей толпой с автоматами и гранатами в руках перебирались по канатам на полусгнившие палубы и надстройки, крича «Хенде хох!» и другие расхожие немецкие слова, пока наконец невидимый нацистский экипаж не сдавался без боя. Впрочем, порой Хемингуэй объявлял, что противник оказывает сопротивление, и тогда мы швыряли в люки гранаты и что было сил улепетывали прочь.
Случались у нас и занятия, более приближенные к реальной обстановке, — мы отрабатывали спасательные операции на непотопляемом плотике, который предоставил нам флот США. Он был ярко-желтого цвета, его весла представляли собой маленькие складные оранжевые лопасти. Еще никогда я не выглядел и не чувствовал себя таким болваном, как во время этих учений, — мы все, восемь или девять человек, теснились на дурацком крохотном плоту, гребя против течения, которое словно задалось целью увлечь нас в Европу, и при этом на наших головах красовались «научные сомбреро» — широкополые шляпы, которые Хемингуэй приобрел для операции «Френдлесс» и называл «научными», поскольку буквально все, что находилось на борту «Пилар», в те дни считалось «научным», из-за идиотского плаката, висевшего у нас на корме.
— Стало быть, именно на этом плоту нас захватят в плен или расстреляют? — спросил Гест во время одной из «спасательных операций».
Хемингуэй лишь нахмурился, но, когда мы вернулись на борт яхты выпить холодного пива, он показал нам кое-что.
Документ был отпечатан на бланке из толстой плотной бумаги с впечатляющим заголовком:
КАНЦЕЛЯРИЯ ВОЕННО-МОРСКОГО АТТАШЕ
ПОСОЛЬСТВО США
ГАВАНА, КУБА
18 мая 1942г.
Всем, кого это может касаться.
Во время отлова образчиков рыб для американского Музея естественной истории сэр Эрнест Хемингуэй осуществляет эксперименты с радиооборудованием, установленным на борту его моторной яхты «Пилар». Данные эксперименты проводятся с ведома военно-морского атташе США и ни в коей мере не ущемляют чьих-либо интересов.
(подпись)
полковник Хейн Д. Бойден.
Agregado Naval de los Estados Unidos, Embajada Americana.
&lt;Морской атташе Соединенных Штатов, американское посольство.&gt;
— Это наше каперское свидетельство, — пояснил Хемингуэй. — Как в старые времена, оно придает нам законный статус... отличает нас от пиратов и шпионов... и помешает немцам расстрелять нас, если при нападении на подводную лодку нам изменит удача. Немцы изрядные подонки, но чрезвычайно пунктуальны во всем, что касается международных соглашений.
Хемингуэй пустился в пространные объяснения, чем были каперские свидетельства в «давние времена», и, пока он разглагольствовал, мне оставалось лишь смотреть на него вытаращенными глазами и гадать, неужели он всерьез полагает, будто бы этот кусок бумаги защитит нас от пули в затылок, если немецкий экипаж захватит «Пилар» при попытке потопить их субмарину. Уже не в первый раз я убедился, что сэр Эрнест Хемингуэй не только создает в своих книгах утонченные вымышленные миры, но и живет в них.
Иногда мы выходили на яхте вдвоем, и эти дни посвящались практике по навигации и радиосвязи. Когда я сказал Хемингуэю, что умею обращаться с пеленгатором и коротковолновой рацией, он удивился.
— Черт побери, — заметил он, — коли так, нам не нужен Дон Саксон.
— Саксон потребуется вам, когда вы оставите меня на берегу присматривать за операциями «Хитрого дела», — возразил я. Такое случалось нередко — едва ли не через день, — и тогда я сутками разъезжал по окрестностям, встречаясь с «агентами», либо сидел во флигеле финки, принимая донесения от самых пугливых из них, которые являлись через поля и заросли и уходили тем же путем.
В дни, предшествовавшие выходу в море «Южного креста», записи в бортовом журнале «Пилар» выглядели примерно так:
12 июня 1942 г.: Патрулировали до Пуэрто-Пургатории... вернулись в 5.30.
13 июня: Наблюдали с 2 до 7. Вышли до рассвета, патрулировали до темноты, прошли 12 миль. Гест отправился в Бахия Хонду на вспомогательном судне.
14 июня: Наблюдали с 4 утра. Вышли после рассвета, в 7.20. Патрулировали до 13, встали на якорь в порту в 16, загрузили яхту припасами.
За краткой записью «Гест отправился в Бахия Хонду на вспомогательном судне» крылась маленькая драма. В тот день нас было шестеро на борту — мы искали подлодки в районах, где их встречали местные рыбаки, и вдруг поступило шифрованное радиосообщение с требованием прибыть в указанную точку для получения приказов. Погода была скверная — к северу и западу от нас бушевал шторм, по морю ходили двухметровые волны, и тем не менее Хемингуэй направил Уинстона Геста и Грегорио Фуэнтеса на «Крошке Киле» в Бахию Хонду — туда, где нас ждали секретные распоряжения.
— Нынче дерьмовая погода, Эрнест, — заметил Уинстон, цепляясь за поручни яхты, которую бросало на волнах.
Фуэнтес ничего не сказал, но хмурый взгляд, которым он окинул горизонт, был красноречивее любых слов.
— Плевать мне на погоду, — бросил Хемингуэй. — Нам будут отданы приказы, джентльмены. Первые приказы с тех пор, как мы начали эту операцию. Живыми или мертвыми, вы обязаны вернуться до рассвета и доставить их мне.
Богач и костлявый кубинец кивнули, взяли с собой немного воды и провизии и забрались в утлую лодчонку. Впоследствии они рассказывали, что плавание было тяжелым, как, впрочем, они и ожидали, и «Крошка Кид» добрался до Бахии Хонды только в девять вечера. Там они встретились со связным-американцем и получили запечатанный пакет в непромокаемом мешке. Не вскрывая пакет — это была прерогатива Хемингуэя, — Гест и Фуэнтес наскоро закусили и поспали два часа, после чего пустились в изматывающее обратное плавание к «Пилар».
На рассвете Хемингуэй получил запечатанный пакет и спустился вниз. По прошествии некоторого времени он вновь появился на палубе и велел Фуэнтесу и Ибарлусии поднимать якорь.
— Мы возвращаемся в Кохимар, — объявил он, раскладывая карту на пульте управления ходового мостика яхты. — Пополним там припасы. Лукас, ты отправишься в финку и будешь управлять «Хитрым делом». Всем остальным приказано явиться... вот сюда. — Он ткнул пальцем в карту.
Мы вытянули шеи. Хемингуэй указывал на скопление островов неподалеку от Камагуэя, у северного побережья центральной Кубы, где мы еще не бывали.
— Лукас, — сказал он мне, пока яхта, раскачиваясь на волнах, возвращалась в порт, — ты должен не только присматривать за лавочкой, но и следить за «Южным крестом». Дашь нам радиограмму, как только он соберется выйти в море.
— Слушаюсь, — отозвался я. В чем бы ни заключались «секретные распоряжения», Хемингуэй не пожелал рассказывать мне о них. Это нимало не беспокоило меня, но было жаль, что «Пилар» отправляется в настоящий поход, а меня оставляют торчать на берегу. Море нравилось мне больше, чем ферма, и сколь бы глупыми ни были наши «учения», каждая минута, проведенная в плавании, казалась мне чем-то намного более реальным, нежели операции «Хитрого дела».

* * *

В отсутствие Хемингуэя я руководил «разведывательной сетью», присматривал за Марией и размышлял о писателе.
« Выясни, кто он и что он», — приказал мне Гувер, а я отнюдь не был уверен, что хотя бы начал выполнять его задание.
Сидя на берегу, я думал о том Хемингуэе, которого видел в море.
На мой взгляд, лишь немногие обстоятельства способны вскрыть истинную сущность человека. Вероятно, одно из них — поведение на поле боя, но мне трудно об этом судить, поскольку я не бывал на войне. Мои схватки были тайными, скрытыми от постороннего взгляда, длились секунды или минуты, и единственной наградой было выживание. Еще одно испытание — это когда опасности подвергаются твои близкие, но у меня никогда не было семьи, которую я должен защищать... или могу утратить — во всяком случае, с тех пор, когда я достиг зрелости.
Но море... это испытание я чувствовал всей душой.
В море ходят сотни, тысячи людей, однако удалиться от берега на собственной яхте так, что теряешь его из виду — а Хемингуэй проделывал это регулярно, — совсем иная, куда более опасная вещь. Характер человека проявляется в том, как он воспринимает море — безразлично или с уважением, которого оно заслуживает, — и не мешает ли ему собственное "я" ощущать ту грозную силу, которая окружает человека или горсточку людей, оказавшихся наедине с открытым океаном.
Хемингуэй относился к морю с уважением взрослого человека. Он стоял на мостике, широко расставив босые ноги и привычно, бессознательно борясь с качкой; его обнаженная грудь потемнела под солнцем, темные волосы блестели от пота, лицо покрывала двухдневная щетина, глаза прятались в тени длинного козырька кепки. Хемингуэй воспринимал море всерьез. От его мальчишеской бравады не оставалось и следа, когда он наблюдал за погодой, изучал течения и приливы, возвращаясь в порт, когда падал барометр или на горизонте появлялся хотя бы намек на шторм... либо встречал бурю лицом к лицу, если было невозможно укрыться в спокойной бухте. Хемингуэй никогда не отлынивал от работы на своей яхте, никогда не отказывался стоять «собачью вахту», не жаловался, когда приходилось откачивать зловонную воду из трюма, возиться с двигателем по уши в масле или прочищать засорившийся гальюн. Он делал все, что требовалось сделать.
Мой отец погиб в Европе, когда мне было шесть лет. Он ушел из дома, когда мне исполнилось пять. Судя по двум сохранившимся фотографиям, мой отец ничем не напоминал Хемингуэя. У писателя была выпуклая грудь, кривоватые ноги, могучая шея и огромная голова, а отец был худощавым, с длинными пальцами, узким лицом и кожей, которая летом темнела до такой степени, что незнакомые люди зачастую звали его ниггером.
Однако что-то в том, как Хемингуэй держался во время плавания, всколыхнуло мои воспоминания об отце и особенно о дяде — вероятно, ловкость, с которой он балансировал на палубе, и его привычка вести беседу, ни на минуту не отвлекаясь от наблюдения за морем и погодой. Хемингуэя никак нельзя было назвать ловким человеком — я уже заметил, что с ним то и дело происходят досадные неприятности, и что у него плохое зрение, — однако на палубе «Пилар» он двигался с изяществом, которое дается только прирожденному мореходу.
Я начинал осознавать, что Эрнест Хемингуэй относится к морю с тем же напряженным вниманием, что и к словам женщин, которые с ним разговаривают — по крайней мере, тех из них, которые ему интересны. Вероятно, Хемингуэй поступал так по одной и той же причине — полагая, что они могут чему-либо его научить.
А учился он быстро — это я уже усвоил. В ходе наших бесед выяснилось, что он не бывал в море мальчишкой и лишь изредка — молодым мужчиной, если не считать двух плаваний за океан на больших судах; в первый раз он отправился на войну в качестве водителя санитарного фургона и вернулся раненым ветераном, во второй — поехал в Европу журналистом и вернулся женатым мужчиной, собираясь поселиться с супругой в Канаде. И только в 1932 году Хемингуэй начал регулярно выходить в море на малом судне «Анита», которое принадлежало его другу по имени Джо Рассел, жившему на Ки-Уэст. Рассел преподал Хемингуэю азы кораблевождения, обучил его искусству контрабанды спиртного — так, по крайней мере, утверждал сам писатель — и пригласил на глубоководную рыбалку в кубинских водах.
Ибарлусия и другие рассказывали, что в последнее время Рассел зачастил на Кубу и Хемингуэй принимает его, как любимого дедушку. Он берет престарелого бутлеггера на «Пилар», подносит ему лимонад, то и дело спрашивая: «Вам удобно, господин Рассел?» Хемингуэй по-прежнему чтил своего наставника, хотя они уже давно распрощались с ролями учителя и ученика.
Я видел, что это — еще одна черта характера писателя, которую не замечают и недооценивают окружающие. Хемингуэй был одним из редких людей, которые позволяют другим приобщить себя к их страстям — например, к бою быков, ловле форели, охоте на крупных зверей, глубоководной рыбалке, умению разбираться в изысканных винах и яствах, лыжному спорту, военной журналистике — и спустя несколько лет, а то и месяцев уже сам Хемингуэй становился знатоком и мог с полным правом рассуждать о красоте и увлекательности занятия, которое интересует собеседника и которым, в свою очередь, заинтересовался он сам. И даже бывшие учителя преклонялись перед познаниями Хемингуэя, видя в явном дилетанте настоящего специалиста, которым тот стал.
До сих пор Хемингуэй оставался сущим ребенком в разведке; все, что бы он ни предпринял в этой области, было наивным бредом. Что, если бы я начал учить его реалиям этой игры? Не превратится ли он в считанные месяцы из любителя в серьезного профессионала, не познает ли все тонкости шпионажа и контрразведки — точно так же, как познал грозные прихоти и капризы океана?
Возможно. Но я не видел причин учить его этому. Во всяком случае, пока.

* * *

Дельгадо мгновенно уловил иронию, прозвучавшую в моем голосе, когда я сообщил, что остаюсь руководить «Хитрым делом» на время первого десятидневного похода Хемингуэя к архипелагу Камагуэй.
— Тебя прислали сюда наблюдать за этим дурацким предприятием, — сказал Дельгадо. — Теперь ты его возглавил.
Я пропустил его слова мимо ушей. У меня не было времени спорить.
С отъездом Хемингуэя и его друзей в финке воцарилось относительное спокойствие. Садовник Пичило лениво слонялся среди клумб и газонов, столяр Панчо Кастро пилил и стучал молотком, сооружая в доме все новые книжные полки и посудные шкафы, время от времени слышались проклятия и ругань повара Рамона, а Рене Валлиреаль, старший слуга Хемингуэя, крадучись, словно кот, обходил поместье, понукая остальных работников и следя за хозяйством в отсутствие Роберто Герреры, который обычно исполнял обязанности управляющего. Сейчас Роберто находился в море вместе с хозяином.
Весь май и начало июня Хемингуэй и Геллхорн устраивали в усадьбе долгие воскресные вечеринки. Здесь неизменно собиралась большая оживленная толпа; как правило, присутствовали одни и те же лица — посол Браден с супругой, кучка басков, возглавляемая игроками хай-алай, сотрудники посольства — Эллис Бриггз и Боб Джойс с женами и детьми, — кое-кто из испанских священников, чаще всего дон Андрее, а также наши миллионеры, Уинстон Гест и Том Шелвин; бывали здесь и заезжие яхтсмены. Пока «Южный крест» ремонтировался, Хельга Соннеман два или три раза навестила финку, но Теодор Шлегель больше не появлялся. Помимо завсегдатаев, здесь бывали самые разные люди из тех, что заглядывают на огонек и остаются на ужин или вечернюю выпивку, — например, Келли по кличке Горе-мореход, знаменитые местные рыбаки, вроде Карлоса Гитерреса, и старые друзья Хемингуэя, приехавшие с Ки-Уэст повидаться с писателем и его женой.
Теперь вечеринки прекратились, и воскресными вечерами здесь царила такая тишина, что, сидя во флигеле и читая донесения, я слышал жужжание пчел в саду.
Мы спрятали Марию Маркес от лейтенанта Мальдонадо, укрыв ее, что называется, в очевидном месте. Дикарка — я уже привык к ее прозвищу — по-прежнему спала в «Первом сорте», а днями работала в усадьбе, наравне с остальными слугами. Геллхорн потребовала, чтобы молодая проститутка не прикасалась к пище, но если не считать этого ограничения да разве еще того, что Марта не желала видеть девушку, Мария отлично вписалась в трудовой ритм фермы. Когда Марта отсутствовала — а в июне она практически каждый день утром уезжала в Гавану на «Линкольне» с шофером Лопесом и возвращалась поздно вечером, — Дикарке разрешалось в свободное от несложных хлопот время отдыхать у бассейна и бродить по поместью.
Лейтенант Мальдонадо так и не приехал к нам искать девушку. Из донесений «Хитрого дела» я знал, что Национальная полиция все еще охотится за ней, равно как и агенты Теодора Шлегеля из числа кубинских фалангистов, но из тех же донесений мне было известно, что Мальдонадо и абверовский шпион слишком заняты, чтобы лично гоняться за подозреваемой в убийстве.
Изучая доклады людей Хемингуэя и взяв на себя некоторые обязанности по руководству операцией, я увидел шпионскую сеть писателя в новом свете. Существуют два способа создания работоспособной разведывательной либо контрразведывательной организации. Первый, общепринятый, состоит в том, чтобы разбить полевых агентов на ячейки, каждая из которых действует самостоятельно и ничего не знает о других, а руководителям ячеек известны только те клички, имена и шифры, которые им необходимо знать. Эта система обладает преимуществом герметичных отсеков корабля; пробоину в одном или нескольких из них можно локализовать и заштопать, поддержав судно на плаву. Другой путь — особенно это касается контрразведки — познакомить всех участников друг с другом. Данный способ разрешает многие проблемы безопасности — в такую группу практически невозможно внедрить чужака, вдобавок все агенты могут обмениваться сведениями и приказами. Профессиональные разведывательные службы редко используют этот метод — исключением является только Британская координационная разведывательная группа, — поскольку разрушение одной переборки погубило бы весь корабль целиком.
Однако разношерстный коллектив «Хитрого дела» работал на удивление эффективно.
Стало ясно, что ни лейтенант Мальдонадо, ни его босс Хуанито Свидетель Иеговы не добились сколь-нибудь существенного успеха в розысках Марии Маркес, поскольку они были слишком заняты вымогательством взяток и выполнением поручений ФБР и немецких развед-служб.
Поначалу я относился к подобным выводам с сомнением, однако по мере того, как донесения агентов Хемингуэя вновь и вновь подтверждали друг друга, продажность Бешеного жеребца во всем многообразии ее форм становилась совершенно очевидной. И все это казалось полной бессмыслицей.
Судя по донесениям любительской агентуры Хемингуэя, от ее внимания не ускользало ни одно событие в Гаване и окрестностях. Швейцар «Плазы» доложил, что лейтенант Мальдонадо и Теодор Шлегель шесть раз встречались в номере Шлегеля в этом отеле. Каждый раз лейтенант Национальной полиции уходил с тяжелым чемоданом. Девушка из салона красоты дважды прошла следом за Мальдонадо до банка «Финансеро Интернасиональ» на улице Линеа. Оставшиеся четыре раза за лейтенантом успешно проследил один из оперативников Хемингуэя, известный только по кличке Агент 22. Я не знал, кто этот человек, но он вел наблюдение весьма умело, хотя его письменные доклады были составлены с такими ошибками и таким плохим почерком, что казалось, будто бы их автор — десятилетний ребенок. Бывший испанский аристократ, ныне состоявший в Совете директоров «Финансеро Интернасиональ», сообщил, что у Мальдонадо нет частного вклада в этом банке, но имеется специальный счет некой «Оришас Инкорпорейтед» (дословно — «Боги Инкорпорейтед»), и Мальдонадо внес на этот счет шестьдесят тысяч американских долларов, а его шеф Хуанито Свидетель Иеговы — еще тридцать пять.
Зачем Абвер платит Кубинской национальной полиции?
Уж конечно, не для того, чтобы откупиться — я был уверен в этом. Правоохранительные органы острова и без того делали вид, будто бы не замечают сторонников нацизма, фалангистов правого толка и германских агентов на Кубе.
Но потом на горизонте возникло ФБР. Официант из китайского ресторана «Пасифик» дважды видел у своего заведения Бешеного жеребца с американцем по имени Ховард Норт.
Слепой старик с Парк-Сентрал знал звук мотора «Крайслера»
Норта и сообщил, что в обоих случаях тот уехал на северо-восток по Прадо, направляясь к Малекону. Во второй раз наш неустрашимый Агент 22 каким-то образом умудрился проследить «Крайслер» от Квинта Авенида до портового города Мариэль, а потом с близкого расстояния наблюдал, как лейтенант Национальной полиции и сеньор Ховард Норт шагают вдвоем по пустым докам. Норт передал Мальдонадо маленький коричневый чемоданчик. По сообщению нашего человека в банке, вечером того же дня Мальдонадо внес на счет «Оришас» пятнадцать тысяч американских долларов. При первой встрече Мальдонадо с Нортом счет пополнился на такую же сумму.
Ховард Норт был специальным агентом гаванского отделения Федерального бюро расследований.
Я не стал просить Дельгадо подтвердить этот факт. В среду, пока Хемингуэй находился в архипелаге Камагуэй, я принес недельный доклад в посольство Бобу Джойсу и мельком поинтересовался, не появились ли в городе новые агенты.
— Откуда вы узнали? — спросил Джойс, читая доклад, который я составил специально для него, изложив только самое важное. Потом он поднял глаза и улыбнулся. — Реймонд Ледди, один из заправил Бюро и куратор нашего посольства, очень недоволен тем, что ему подсунули еще одного человека. Специальный агент Норт. Его прислали из Вашингтона десять дней назад. По-моему, его никто сюда не вызывал, и он здесь не нужен... в Гаване и без него действуют шестнадцать сотрудников.
— Его прислали с каким-нибудь важным заданием? — спросил я. — Разумеется, если это не тайна. Мне просто стало любопытно, не связан ли он как-нибудь с операцией Хемингуэя.
— По-моему, Норт вовсе не собирается участвовать в каких-либо операциях, — ответил Джойс, усмехнувшись. — Он кто-то вроде счетовода. Вот почему Ледди и другие ребята из гаванского отделения так раздражены. Они полагают, что Норта прислали сюда проверить их гроссбухи... удостовериться, что все пенни и песо учтены как положено.
— Кто-то ведь должен этим заниматься, — сказал я.
Десятки тысяч долларов, которые Национальная кубинская полиция получает от Теодора Шлегеля и ФБР. Что происходит, черт побери? Можно было предположить, что взятки Абвера имеют прямое отношение к разведывательным операциям «Южного креста», но чего добивается бухгалтер ФБР, финансируя Бешеного жеребца и его босса? И, что самое любопытное, местное отделение Бюро ничего об этом не знает.
В третью неделю июня, незадолго до возвращения Хемингуэя и его приятелей из секретного похода, я вызвал Агента 22.
Он явился 23 июня, во вторник. В тот день я находился в финке и сидел в тени с доктором Геррерой Сотолонго, беседуя с ним о «Хитром деле». Разумеется, доктор был в курсе шпионской деятельности Хемингуэя, но не пожелал принять в ней участие, как его брат.
— Эрнесто настаивал, — сказал доктор, — но я отказался.
Он даже придумал мне кличку — Малатобо, — но я рассмеялся и отказался вновь.
Я тоже рассмеялся. «Малатобо» — это разновидность бойцового петуха.
— Ох уж этот Эрнесто и его клички, — задумчиво произнес доктор, потягивая джин с тоником. — Известно ли вам, сеньор Лукас, что в своей шпионской игре он называет себя Агентом 08?
Я продолжал улыбаться. Я знал, что Хемингуэй подписывает свои донесения этим именем.
— Но почему вы отказываетесь ему помочь, доктор? — спросил я, зная, что Геррера ненавидит фашизм больше, чем любой из тех людей, которые отправились с Хемингуэем на «Пилар».
Спокойный, невозмутимый доктор отставил свой бокал и, к моему изумлению, хватил кулаком по подлокотнику кресла.
— Я не хочу быть полицейским! — по-испански воскликнул он. — Черт возьми, я уже был солдатом и не желаю вновь им становиться! Я никогда не любил ищеек и шпионов.
Мне нечего было сказать. Доктор вновь взял бокал и посмотрел мне в глаза.
— А теперь Эрнесто окружают шпионы. Люди, которые хотят казаться не тем, чем являются на самом деле.
Я выдержал его пристальный взгляд и негромко спросил:
— О чем вы?
Геррера Сотолонго допил джин.
— Этот миллионер... его друг... Уинстон Гест.
Я растерянно моргнул:
— Волфер?
Доктор фыркнул.
— Ох уж эти клички, которыми нас награждает Эрнесто!
Это словно болезнь. Известно ли вам, сеньор Лукас, что сеньор Гест заявил Фуэнтесу и другим малообразованным членам экипажа Эрнесто, будто бы он, Гест, — племянник Уинстона Черчилля?
— Нет, — ответил я.
— Так вот, это истинная правда, — сказал доктор. — Сеньор Гест — известный в Британии игрок в поло. Также он участвовал вместе с Эрнесто в охоте на крупных животных.
Вы ведь знаете, что они познакомились в Кении... кажется, в 1933 году?
— Да, сеньор Хемингуэй упоминал, что они познакомились в Африке.
— Истинная правда также и то, — продолжал Геррера, — что сеньор Гест — «niuy preparado». Вам известно это выражение?
— Si, — отозвался я. — Человек высокой культуры. Хорошо образованный.
— Эрнесто даже не догадывается, насколько он «preparado», — пробормотал доктор. — Сеньор Гест — шпион.
— Волфер? — переспросил я с тем же глупым видом, как в первый раз. — На кого он работает?
— На Британию, разумеется. В Гаване нет ни одного человека, который бы не видел его...
В это мгновение к нам подошел десятилетний мальчишка в лохмотьях и приложил пальцы к виску. Чуть позже я сообразил, что он отдавал честь.
— Ну, чего тебе, парень? — негромко спросил я, узнав того самого мальчишку, который бежал впереди меня, когда я впервые явился в усадьбу. Если кто-нибудь из людей Хемингуэя прислал свой доклад с ребенком, этому человеку нужно будет прочесть лекцию по безопасности и осторожности.
— Меня зовут Сантьяго Лопес, сеньор Лукас, — сказал мальчик. Его рубашка без пуговиц была распахнута, под ней отчетливо виднелись ребра. Можно было подумать, что парень голодал несколько дней. С чем бы он ни пришел, я собирался отправить его на кухню и велеть Марии и другим слугам хорошенько накормить мальчишку, прежде чем отпустить его попрошайничать на гаванских улицах.
— Так что же? — как можно мягче спросил я, стараясь не напугать его.
— Вы вызывали Агента 22, — произнес он твердым голосом, хотя я заметил, как дрожат его ноги.
Я посмотрел на доктора Сотолонго и закатил глаза. Мое удовлетворение эффективностью «Хитрого дела» Хемингуэя испарилось без следа при виде ребенка, которого посылают с донесением.
— Почему он или она не явился лично?
— Он или она явился, сеньор Лукас, — сказал мальчик. — Я пришел. Как только мне передали ваш приказ.
Я вновь посмотрел на доктора, и тот ответил мне мудрой, но утомленной улыбкой. Я отвел Агента 22 в тень фикуса и принялся расспрашивать его о действиях убийцы, лейтенанта Мальдонадо.

Глава 17

На протяжении следующих нескольких недель в «Хитром деле» наступил застой; Хемингуэй занимался улаживанием семейных неурядиц. Зато потом, думая об июне и июле как о затишье перед бурей — правда, тогда я даже не догадывался, какие невзгоды нас ждут, и ждут ли вообще, — я вспоминал, что каждый день был наполнен напряжением, знакомым каждому моряку, который спешит в родной порт, глядя на грозовые тучи, собирающиеся над горизонтом.
21 июля 1941 года Хемингуэю исполнилось сорок три. Эту и следующую ночь мы провели с ним, беседуя в рубке «Пилар».
Мы отправились в шестидневное плавание с целью поиска подводных лодок. На борту были сыновья Хемингуэя Патрик и Грегори, Мышонок и Джиджи, как их называл отец, но из членов экипажа присутствовали только Фуэнтес, Уинстон Гест и я. Мы трое суток гонялись за «Южным крестом», совершавшим морские испытания, которые представлялись нам бесконечными и бесцельными, слушали радио, время от времени перехватывая искаженные помехами голоса капитанов субмарин, переговаривавшихся друг с другом по-немецки; мы держали связь с маленькой базой на Кейо Конфитес, а нашей главной целью было дождаться, когда огромная яхта фонда «Викинг» наконец приступит к действиям. На четвертый день разыгралась сильная буря, и мы потеряли корабль из виду.
Однако, воспользовавшись данными пеленгатора и информацией подлодки, радировавшей из района Ки-Романо, на пятый день мы отправились туда.
Мы приблизились к Ки-Романо в сумерках; Хемингуэй помогал мне в сложных навигационных расчетах. Первым делом мы пересекли устье Пунта Пратикос, пока не поравнялись с маяком Матерниллос на Ки-Сабинал. Тогда мы убавили обороты двигателя до минимума и с черепашьей скоростью поползли по коварному Старому Багамскому каналу. Фуэнтес стоял на носу, внимательно высматривая рифы и песчаные отмели.
Оказавшись внутри архипелага, мы двигались по мелким проливам зачастую менее метра глубиной — многие из них вливались в ручьи и маленькие реки, бравшие начало на островах. В крохотной бухте стояла деревушка Версаль — с полдюжины домов, почти все на сваях, добрая половина пустующие. Мы бросили якорь у мыса под названием Пунта де Мангле и трое суток исследовали на «Крошке Киде» ручьи и протоки, расспрашивая местных рыбаков, не видели ли они в главных каналах большую яхту или катер, и пытаясь запеленговать источник шифрованных радиопередач.
День рождения Хемингуэя прошел довольно удачно, во всяком случае, для той ситуации, в которой мы оказались, — на борту «Пилар», затерянные в глуши среди мангровых зарослей.
Патрик и Грегори привезли для отца подарки в ярких обертках, Уинстон Гест преподнес Хемингуэю две бутылки очень хорошего шампанского, Фуэнтес вырезал маленькую деревянную фигурку, вызвавшую бурный восторг писателя, и в тот же вечер мы устроили праздничный ужин. Я, разумеется, ничего ему не подарил, но поднял бокал шампанского в его честь.
На закуску подали миску спагетти. Фуэнтес привез с собой целый пучок макарон и, прежде чем опустить их в кипяток, разломил пополам. В ящике со льдом хранились цыплята, и он приготовил их в особом бульоне из говяжьих и свиных костей. Когда цыплята сварились, Фуэнтес процедил бульон, добавил к цыплятам осадок, оставшийся в дуршлаге, посолил и мелко нарубил. К этому времени по маленькому камбузу распространился такой замечательный запах, что я был готов немедля сесть за стол.
Фуэнтес взял немного ветчины и хоризо — испанские сардельки — и также превратил их в фарш. Смешав его с куриным мясом и залив кипящим бульоном, он добавил паприки и тушил на медленном огне. Вынув спагетти из кипятка, он посыпал их щепоткой сахара. Выложив соус в отдельную миску, он расставил блюда на столе и трубным голосом велел всем бросать свои дела и нести свои задницы в камбуз, дабы наполнить тарелки.
Пока мы поглощали чудесные спагетти, Фуэнтес закончил готовить главное блюдо. Тем утром он поймал меч-рыбу, загодя вырезал из нее шесть крупных ломтей и замариновал их.
Мы доедали спагетти, разговаривали и пили славное вино, а Фуэнтес тем временем растопил фунт сливочного масла и обжарил ломти меч-рыбы на маленьком огне. Продолжая болтать с нами, он поливал куски лимонным соком и непрерывно переворачивал их, чтобы они равномерно подрумянивались.
Запах был восхитительный, намного лучше, чем при жарке отбивных. Потом Фуэнтес выкладывал ломти на тарелки, добавлял свежего салата и припущенных овощей. Для Хемингуэя он поставил блюдечко с особым соусом из перца, петрушки, кинзы и каперсов, приготовленным в сковороде вместе с мелко нарезанной спаржей.
— Мне очень жаль, Эрнесто, — сказал наш кок и первый помощник, пока мы поглощали яства. — Я хотел приготовить свежих крабов под лимонным соком и фрикасе из осьминога, но за эту неделю мы не поймали ни крабов, ни осьминогов.
Хемингуэй хлопнул Фуэнтеса по спине и налил ему высокий бокал вина.
— Я в жизни не ел ничего вкуснее твоей меч-рыбы, «сотrado». У меня королевский день рождения.
— Si, — согласился Фуэнтес.

* * *

В ночь после дня рождения Хемингуэя мы вдвоем стояли «собачью вахту», и у нас выдалась самая долгая беседа за время нашего знакомства. Сначала это был диалог — мы обсуждали шансы вновь напасть на след «Южного креста», размышляли, что будем делать, если найдем его, обменивались осторожными замечаниями о тех странных перипетиях, которые постигли в минувшие недели «Хитрое дело», потом столь же осторожно, но уже с горечью поговорили об уехавшей жене писателя — Геллхорн отправилась на Карибы по заданию «Кольерса» — и наконец разговор стал монологом в темноте, которую рассеивали только приглушенный свет лампы компаса и сияние медленно движущихся звезд, раскинувшихся над нами, словно полог. Они не гасли, даже опускаясь к горизонту, а продолжали светить сквозь ветви и мангровые корни, обступившие крохотную бухту.
— Что скажешь, Лукас? Сколько продлится эта война?
Год? Два года? Три?..
Я пожал плечами в темноте. Мы пили пиво из бутылок, которые сохранились холодными в ледяном ящике «Пилар».
Ночь была жаркая, и бутылки запотели.
— Я думаю, она затянется на пять лет, — продолжал Хемингуэй негромким голосом, вероятно, не желая разбудить мальчиков и двух спящих мужчин, но скорее он попросту устал, был немного пьян и, в сущности, обращался сам к себе. — А то и на десять. Или навсегда. Все зависит от того, какие цели мы поставим в этой войне. Одно несомненно — она обойдется очень дорого. Соединенным Штатам это бремя под силу... мы даже не прикасались к своим резервам... однако государства, вроде Англии, будут разорены, даже если Германия не захватит их. Такая война способна обанкротить их империю, даже если она выйдет победителем.
Я молчал, глядя на писателя в тусклом свете. Две последние недели Хемингуэй отращивал бороду — он сказал, что солнце слишком раздражает его кожу, чтобы бриться, и его лицо покрылось густой пиратской растительностью. Я подозревал, что Хемингуэй бросил бриться в основном ради романтической внешности.
— Мне тоже приходится вносить свою часть платы за войну, которой я не хотел, — продолжал писатель с отчетливой артикуляцией, подсказывавшей мне, что он изрядно захмелел. — Пришлось занять двенадцать кусков, чтобы заплатить сто тридцать тысяч долларов налога за прошлый год. Извини, что я упомянул о деньгах. Я никогда о них не говорю.
Но, черт возьми — сто тридцать тысяч налога! Представляешь, Лукас? Кого бог захочет погубить, тому он сначала поможет преуспеть в его занятиях &lt;Перефразировка греческой пословицы, перешедшей в латинский, а затем в английский язык: «Кого бог захочет погубить, у того он сначала отнимет разум».&gt;. Я имею в виду, что, заплатив эти поборы, буду вынужден вкалывать изо всех сил следующим летом, следующей зимой и так далее, чтобы не оказаться полностью разоренным, когда вернусь с этой войны. Если, конечно, отправлюсь на эту проклятую войну.
Он допил пиво и откинулся на подушки. В мангровых зарослях в тридцати ярдах за кормой запела ночная птичка.
— Моя вторая жена Полин ежегодно получает от меня пять тысяч долларов, Лукас. Пять тысяч, с которых не взимается налог. В этом году я мало работал... черт побери, я вообще почти ничего не сделал... и выплаты Полин — изрядная брешь в моих капиталах. За десять лет... сколько это будет? Шестьдесят тысяч. Меньше чем через пять лет я пойду по миру. Как видишь, судьба известного писателя не очень-то сладка.
Якорный канат «Пилар» скрипнул, и Хемингуэй, тяжело поднявшись на ноги, проверил кормовой якорь, после чего вернулся в рубку и сел рядом со мной. Лампа компаса освещала его темные глаза и обожженный солнцем нос.
— Марти совершенно не разбирается в денежных делах, — медленно и негромко произнес он. — Трясется над каждым центом и бездумно расшвыривает огромные суммы. Она относится к деньгам, как ребенок, и не понимает, что, становясь старше, человек должен обеспечивать себе безбедное существование между выпусками новых книг, а с годами эти промежутки становятся все длиннее, Лукас. Во всяком случае, если ты пишешь только хорошие книги.
Несколько минут прошло в молчании, которое нарушали только плеск волн о борта яхты и негромкий скрип — неизбежные звуки на любом малом судне.
— Кстати, — заговорил наконец Хемингуэй, — ты видел золотую медаль за стрельбу, которой наградили Джиджи?
— Нет, — ответил я.
— Чертовски внушительная штука. — Голос Хемингуэя повеселел. — Там написано: «Джиджи в знак уважения от членов стрелкового клуба де Казадорес дель Серро». Господи, Лукас, жаль, что тебя там не было на прошлой неделе. В девять лет он победил двадцатичетырехлетних мужчин, прекрасных стрелков, многие из которых — настоящие снайперы, попадают в летящих голубей. А ведь Джиджи стрелял из легкого ружья, в то время как его соперники — из крупнокалиберных винтовок. Вдобавок стрельба по живым голубям — куда более серьезное дело, чем по неподвижным мишеням. У каждой птицы своя повадка. А ты должен не просто попасть в нее, а убить, причем на определенной дистанции. Кстати, Патрик стреляет по голубям даже лучше Джиджи. Но он держится так скромно и тихо, что этого не замечает никто, кроме букмекеров и самых опытных снайперов, зато Джиджи уже величают в газетах «eljoven fenomeno Americano» &lt;Юное американское дарование.&gt;, а накануне нашего отплытия... если, конечно, я не ошибаюсь... в какой-то статье его назвали «el popularisimo Gigi» &lt;Знаменитый Джиджи.&gt;.
Помолчав минуту, Хемингуэй повторил:
— "El popularisimo Gigi". Теперь мне приходится говорить:
«Сходи на почту за письмами, „popularisimo“. Пора спать, „popularisimo“. He забудь почистить зубы, „popularisimo“».
Небо от зенита до горизонта прочертил метеор. Несколько минут мы сидели молча, запрокинув головы, дожидаясь следующего. Небо не обмануло наши надежды.
— Хотел бы я увидеть, как кто-нибудь из поджигателей этой войны пойдет драться на фронт, прежде чем туда пошлют меня и моих парней, — чуть слышно произнес Хемингуэй. — Бэмби... это мой старший... ему придется воевать. Он купил подержанную машину. Когда он был здесь весной, мы только о ней и говорили. Его мать Хедли, моя первая жена...
По всей видимости, Хемингуэй потерял нить мысли и несколько мгновений молчал.
— Его мать недавно написала мне, что Бэмби хочет пересечь на этой развалине всю страну с запада на восток, — сказал он наконец. — Но я напишу ей, что в этом нет никакого смысла. За это время у автомобиля облысеют покрышки, а из-за нынешнего режима экономии бензина от машины не будет проку, даже если она доедет до места. К тому же Бэмби сказал, что у него даже нет запасного колеса, и я сомневаюсь, что автомобиль выдержит переезд через весь континент. Уж лучше пусть он оставит ее там, где купил, и заберет, когда вернется с войны. Если вернется.
Должно быть, только теперь до Хемингуэя дошел смысл его последней фразы — он умолк, покачал головой и допил остаток пива.
— Тебе понравилась меч-рыба, Лукас?
— Да.
— Правда, рыбалка — это великолепное занятие? Мне будет очень неприятно умирать, в любом возрасте. С каждым годом мне все больше нравятся рыбалка и охота. Сейчас я получаю от них такое же удовольствие, как в шестнадцать лет, я написал много хороших книг и могу отдаться рыбалке и охоте, предоставив трудиться другим. Мое поколение много поработало, и если ты не умеешь наслаждаться жизнью, если вся жизнь для тебя — сплошная работа, значит, ты не заслуживаешь иной доли.
За кормой плеснула крупная рыба. Хемингуэй несколько мгновений прислушивался, потом опять повернул ко мне лицо. Его глаза сверкали, но в желтом свете компасной лампочки казались затуманенными.
— Случилось так, что я проработал всю жизнь и сколотил капитал в ту пору, когда правительство забирает у людей все, что у них есть. В этом мне не повезло. Мне повезло в другом.
Я успел вкусить радостей и насладиться жизнью... вернее, мы успели... особенно с Хедли. Особенно когда мы были так бедны, что не имели даже ночного горшка. Молодой и безработный, я писал рассказы, жил в Париже, кутил в кафе с друзьями до утренней зари, когда мальчишки в белых фартуках начинали поливать из шлангов улицы, потом заплетающимся шагом возвращался домой, чтобы заняться любовью, поспать несколько часов, выпить черного кофе... если у нас был кофе... и потом весь день напролет писать, и писать хорошо.
Хемингуэй уютнее устроился на подушках. Разговаривая, он смотрел в небо. Казалось, он забыл о моем присутствии.
— Я отлично помню бега в Эйнхене, наше первую самостоятельную поездку в Памполу, эту великолепную яхту...
«Леопольдину»... помню Кортина-Д'Ампеццо и Черный лес.
Последние ночи я провел без сна... не мог заснуть... вспоминал случаи из жизни, разные события, песни.
У котенка пушистая шубка
И острые коготки,
Пушистый котенок будет жить вечно -
О, бессмертие!
У Хемингуэя был приятный тенор.
— Ты обратил внимание на кошек в моей финке, Лукас? — Он вновь смотрел на меня, словно только теперь осознав, что я сижу рядом и слушаю.
— Да, — ответил я. — Их трудно не заметить.
Хемингуэй медленно кивнул.
— Днем ты их почти не видишь... они бродят по всей усадьбе... но когда приходит время кормежки, начинается настоящее нашествие. Когда я не могу заснуть ночью, я беру в спальню трех кошек и рассказываю им истории. В последнюю ночь перед нынешним походом я взял с собой Тестер — дымчато-серую персиянку, — Диллинджера, черно-белого кота, которого мы называем также Бойсси Д'Англас, и котенка, мальтийскую полукровку по кличке Уилли. И я рассказывал им о других кошках, которые у меня были... мы всегда держали кошек. Я рассказывал им о Ф. Кисе, о нашем самом крупном, сильном и храбром коте Муки, который жил с нами в Европе и однажды обратил в бегство барсука. И стоило мне сказать:
«Барсук!» — Тестер спряталась под простынями, так она испугалась.
Несколько минут мы сидели в звенящей тишине. По небу неторопливо плыли облака, заслоняя звезды. Слабый ветер утих, но волны продолжали медленно и ритмично колыхать яхту. Москитов не было и следа.
— Ты еще не спишь, Лукас?
— Нет.
— Извини, что заставил тебя выслушивать эту ностальгическую чушь.
Я промолчал, и Хемингуэй добавил:
— Сорокатрехлетний человек имеет на это право. Если доживешь до моего нынешнего возраста, тебе станет ясно, что я имею в виду.
Я кивнул, глядя, как он устало допивает пиво.
— Что ж, еще один день погони за радиопризраками — и мы возвращаемся домой, — сказал он. — В воскресенье мы с Джиджи принимаем участие в кубинском чемпионате по стрельбе. Я хочу, чтобы перед состязаниями он провел спокойную ночь на суше. — Внезапно Хемингуэй заулыбался. — Ты видел, как вооружились парни, собираясь на охоту за подлодками? Пэт взял «ли энфилд», а Джиджи вычистил и смазал старый «манлихер» своей матери. Помнится, Полин брала его в Африку охотиться на львов...
— Зачем вы взяли их с собой? — спросил я. — Я имею в виду мальчиков.
Улыбка Хемингуэя увяла.
— Кажется, ты меня осуждаешь, Лукас?
— Нет, просто мне любопытно.
— Если в походе нас будут ждать опасности, — ответил писатель, — мы оставим парней на базе Кейо Конфитеса, а сами отправимся искать субмарины. А до тех пор пусть наслаждаются плаванием. Жизнь достаточно суровая штука, чтобы лишать их радостей.
Я допил пиво. Было уже поздно. Звезды спрятались за облаками, и во всем, даже в запахах, ощущалась глубокая ночь.
— Господи, — выдохнул Хемингуэй, — как жаль, что в выходные с нами не будет Бэмби. Он отлично стреляет по голубям. Почти так же хорошо, как наш маленький «popularisimo».
Один из гаванских журналистов, специалист по стрельбе, написал, что во всей Кубе не найдется такой четверки стрелков, которые сумеют превзойти Бэмби, Папу, Джиджи и Мышонка.
Мне очень хотелось бы, чтоб Бэмби был здесь в воскресенье — он стреляет столь же хладнокровно, как нервничает, играя в теннис.
Хемингуэй поднялся на ноги, и я впервые за все время пребывания на яхте увидел, как он несколько мгновений покачивался, стараясь обрести равновесие.
— Я спускаюсь вниз, Лукас. Посмотрю, как там мальчики, и лягу сам. Примерно через час тебя сменит Волфер. На рассвете мы отправимся к северному окончанию Ки-Романо... вдруг мы застанем там «Южный крест», по счастливой случайности или по воле богов.
Писатель вышел под тент мостика, скрылся в темноте и спустился по трапу к носовым каютам. Я слышал, как он негромко напевает, и разобрал слова:
У котенка пушистая шубка
И острые коготки,
Пушистый котенок будет жить вечно -
О, бессмертие!

* * *

Мальчики появились в финке в середине июня, незадолго до отъезда Геллхорн. Я ничего не знаю о детях, кроме того, что они делятся на две категории — невыносимо надоедливые и умеренно надоедливые, — однако сыновья Хемингуэя приятно меня удивили. Оба были худощавые и веснушчатые, с всклокоченными волосами и открытыми улыбками, хотя Грегори, младший, улыбался чаще и выражал любые чувства более явно, чем его старший брат. Тем летом 1942 года Патрику исполнялось четырнадцать, день его рождения был в конце июня, и в его облике только начинала сквозить серьезная угловатость юноши. Хемингуэй хвастался своим девятилетним сыном, который побивает всех в стрельбе по голубям, но тем летом Грегори было уже десять. Мальчик сказал мне, что он родился 12 ноября 1931 года. Я не знал, насколько это обычное дело, когда родители забывают возраст собственных детей, но ничуть не удивился тому, что с Хемингуэем случилось такое — особенно если вспомнить, что он виделся с мальчиками раз или два в году.
Ремонт главного вала «Южного креста» длился целую вечность, и яхта еще дважды возвращалась в доки Касабланки для устранения все новых неполадок, поэтому она вышла в море только в июле, и капитан три недели испытывал ее на плаву, лишь изредка уходя от берега за пределы видимости.
Тем не менее Хемингуэй с нетерпением ждал возможности пуститься по следу огромного корабля, и мальчики сразу же были зачислены в экипаж «Пилар».
Однажды жаркой ночью в середине июля я шел у задней стены финки, направляясь в «Первый сорт», чтобы поужинать там в компании Дикарки, и услышал, как Геллхорн и Хемингуэй препираются из-за его решения взять мальчиков с собой в поход. Голос Геллхорн поднялся до того пронзительного скрежещущего визга, какой бывает у женщин во время семейных дрязг. Поначалу Хемингуэй отвечал мягко и сдержанно, но по мере того, как продолжался спор, говорил все громче. Я не стал задерживаться и подслушивать, однако по пути от заднего дворика до дорожки услышал вполне достаточно.
— Ты сошел с ума, Эрнест? Что, если в своей дурацкой погоне за нацистами ты столкнешься с настоящей субмариной, и в этот момент на борту будут мальчики?
— Тогда они увидят, как я потоплю ее гранатами, — раздался голос Хемингуэя. — Их имена попадут во все газеты Штатов.
— Они обязательно попадут в газеты, если ты рассердишь капитана, и он отведет лодку на тысячу ярдов и расстреляет «Пилар» из шестидюймового палубного орудия.
— Все так говорят, — проворчал Хемингуэй. — Но ничего подобного не случится.
— Откуда тебе знать, что может случиться, Эрнест? Что ты знаешь о войне? О настоящей войне?
Теперь в голосе Хемингуэя слышался гнев:
— Уж не думаешь ли ты, что я незнаком с реалиями войны?
У меня было достаточно времени, чтобы поразмышлять над этими реалиями, когда хирурги миланского госпиталя извлекали из моей ноги двести тридцать семь кусков гребаной шрапнели...
— Не смей говорить при мне такие слова! — бросила Геллхорн. — Вдобавок, когда ты рассказывал об этом в прошлый раз, кусков было двести тридцать восемь.
— Это мелочи.
— Милый, — ровным голосом произнесла Геллхорн, — на сей раз, если тебе хватит смелости подойти к подлодке вплотную и твои гранаты не попадут в люк, ты сам превратишься в двести тридцать восемь кусков. И мальчики тоже.
— Не говори так, — сказал Хемингуэй. — Ты ведь знаешь, что я не подвергну Мышонка и Джиджи настоящей опасности.
Но мой план разворачивается полным ходом, и я не могу его остановить. Оборудование испытано и налажено. Экипаж изнывает от нетерпения...
— Твои люди изнывали бы от нетерпения, даже если бы ты пообещал бросить им говяжью кость, — перебила Геллхорн.
— Марти, все они отличные парни...
— Ну да, отличные парни, — язвительно произнесла Геллхорн. — Все сплошь интеллектуалы. На днях я застала Геста за чтением «Жизни Христа». Я спросила, почему он так быстро переворачивает страницы, и Гест ответил, что ему не терпится узнать, чем все кончится.
— Ха-ха-ха, — отозвался Хемингуэй. — Волфер замечательный человек и очень верный. Если бы я велел ему прыгнуть с самолета, сказав, что он получит парашют во время падения, он лишь ответил бы: «Слушаюсь, Папа», — и сиганул бы в люк.
— Вот и я о том же, — заметила Геллхорн. — Блестящий интеллект.
— ..вдобавок Волфер незаменим, — продолжал Хемингуэй, повышая голос. — У него огромный опыт морских путешествий.
— Да, — сказала Геллхорн. — Кажется, его дядя утонул на «Титанике».
Я ждал ответа, но Хемингуэй промолчал.
— И этот твой радист-пехотинец, — добавила Геллхорн. — Ради всего святого, Эрнест, он днями напролет читает комиксы.
И, кстати, ты заметил, милый? У него ужасно воняют ноги.
— Саксон — парень что надо, — проворчал Хемингуэй. — Обстрелянный ветеран. Да, он слишком много времени провел на войне... устал от боев. Что же до его ног, то он подцепил в джунглях кожную гниль. Грибок, распространенный в тихоокеанских тропиках.
— Грибок или нет, ты должен что-то с этим сделать, прежде чем загонять своих друзей на борт несчастной «Пилар». Вы и без того смердите после своих походов.
— Что значит — смердим?
— Я имею в виду, милый, что от вас дурно пахнет, когда вы сходите на берег. Вы все. Вы воняете рыбой, кровью, пивом и потом, вы облеплены рыбьей чешуей и грязью. Грязью, Эрнест. Почему бы тебе не мыться почаще?
К этому времени я удалился на приличное расстояние, но все же до меня донесся голос Хемингуэя:
— Марти, но ведь ни одна лодка не обходится без запахов рыбы, пива и пота. Мы не можем мыться, потому что вынуждены беречь пресную воду. Ты ведь знаешь, что...
Пронзительный голос Гелдхорн был еще слышен:
— Я говорю не только о яхте, Эрнест. Почему бы тебе не мыться почаще, когда ты находишься дома?
— Черт побери, Марти! — вскричал Хемингуэй. — По-моему, тебе пора в отпуск. Ты устала от боев больше, чем Саксон.
— Да, я страдаю от клаустрофобии сильнее любого из вас, — согласилась Геллхорн.
— Вот и отлично, киска. Отмени свое дурацкое плавание.
Вместо него мы отправимся к побережью Гуанбакоа, и ты сможешь написать тот, другой репортаж, который обещала «Кольерсу»...
— Какой другой репортаж?
— Ну, помнишь, о тамошних китайцах, которые сбывают огородникам человеческие фекалии... о том, как покупатели проверяют густоту продукта соломинкой. Я отвезу тебя на «Пилар», дам тебе соломинку...
Я зашагал по дорожке к коровнику и больше не разбирал слов, но шум ссоры доносился совершенно отчетливо.

* * *

Вплоть до конца июля у меня создавалось впечатление, что Хемингуэя куда больше интересует, как развлечь своих сыновей, нежели операции «Хитрого дела» и противолодочные маневры. Зато для мальчишек начались замечательные летние каникулы. Хемингуэй не только выставил их на стрелковые состязания в «Казадорес дель Серро», дорогом клубе для избранных, расположенном в пяти милях от финки, но и, как только Патрик и Джиджи начинали донимать его, бросал утреннюю работу. Он выходил с ними в море на «Пилар», играл в теннис и бейсбол.
Организация бейсбольной команды началась с того, что Хемингуэй поймал несколько мальчишек из деревни Сан-Франциско дель Паула, швырявших камнями по манговым деревьям. Мысль о том, что милые его сердцу деревья могут пострадать, приводила писателя в бешенство.
— Послушай, — сказал Пэтчи Ибарлусия, когда мы сидели во флигеле и печатали донесения, — неужели ты не хочешь, чтобы парни стали хорошими бейсболистами? Бросание камней — отличная тренировка для них.
Хемингуэй, не сходя с места, решил, что лучшей тренировкой будет игра в бейсбол. Он заказал для сорванцов форму, купил биты, мячи и перчатки. Возраст игроков колебался от семи до шестнадцати лет. Они назвали себя «Лас Эстреллас де Джиджи» — «Звездами Джиджи» в честь Грегори, и тут же начали состязаться с другими дворовыми командами из окрестностей Гаваны. Хемингуэй возил их на отремонтированном фургоне и выступал в качестве директора команды. Через две недели на тренировку группы Джиджи явились еще пятнадцать мальчишек, и Хемингуэй заявил, что для его босоногой лиги требуется еще один коллектив. Он вновь выписал чек, и теперь каждый день и вечер на ровном пустыре между финкой и деревней тренировались две команды в полной экипировке.
Агент 22, он же Сантьяго Лопес, состоял во второй команде и, несмотря на выпирающие ребра и тонкие, как тростинки, ноги и руки, зарекомендовал себя надежным подающим и великолепно вбрасывал мяч с левой стороны поля.
По вечерам, после отъезда Геллхорн по заданию «Кольерса», Хемингуэй возил сыновей ужинать в китайский ресторан «Эль Пасифико» на верхнем этаже «Флоридиты». Несколько раз я ездил с ними и подумал, что даже поездка на лифте до пятого этажа — хороший урок для мальчиков. Лифт был старый, открытого типа, со стальной решеткой вместо двери, и он останавливался на каждом этаже. На втором располагался танцевальный зал с китайским оркестром из пяти инструментов, издававших какофонию, которая напоминала ночные концерты кошек Хемингуэя. Третий этаж занимал бордель, в котором вновь хозяйничала Честная Леопольдина. Четвертый приютил опийную курильню, и когда лифт проезжал мимо распахнутых дверей, я заметил, как мальчики обменялись быстрыми взглядами при виде исхудавших до предела фигур, скорчившихся в продымленном помещении у своих трубок.
К тому времени, когда мы поднимались до ресторана на пятом этаже, у всех появлялось ощущение увлекательного путешествия и разыгрывался аппетит. Для нас там всегда держали особый столик под хлопающим тентом, с прекрасным видом на ночную Гавану. Мальчики заказывали суп из акульего плавника и слушали рассказы отца о том, как он лакомился обезьяньими мозгами прямо из черепа, когда в прошлом году вместе с Мартой побывал в Китае.
После ужина Хемингуэй порой возил сыновей во Фронтон на матч хай-алай. Патрику и Грегори нравился этот стремительный вид спорта, им нравилось наблюдать за тем, как игроки, многие из которых были их хорошими знакомыми, мчатся по площадке к стенам, ловят и бросают жесткие шары пятифутовыми выгнутыми корзинами «cestas», притороченными к запястью. Мячи летали с такой скоростью, что были практически невидимы, и представляли собой нешуточную опасность. Мальчики обожали не только саму игру, но и ставки. Они менялись с каждым таймом, и через каждые тридцать очков происходил расчет. Больше всего Патрику и Джиджи нравилось вкладывать ставку Хемингуэя в пустой теннисный мяч и швырять его букмекеру, который неизменно возвращал мяч обратно, требуя, чтобы его бросили с большей силой.
Молниеносные маневры игроков, мелькание стремительных шаров, неутихающие вопли голосов, объявляющих ставки, теннисные мячи с деньгами — каждую секунду в воздухе находилось хотя бы несколько — все это было для ребячьих сердец незабываемым праздником и кружило им головы. Хемингуэй был от этого в восторге.
Я ничего не смыслю в воспитании детей, но мне казалось, что привязанность Хемингуэя к сыновьям граничит с недопустимым потворством. Будь то в финке или в ресторане, Патрик и Джиджи могли пить, сколько хотят, и выказывали явную склонность к спиртному. Как-то утром я читал донесение, сидя у флигеля, и увидел, как Грегори плетется к бассейну. Хемингуэй встретил его приветственным возгласом. Он уже закончил утреннюю работу и прохлаждался в тени с бокалом виски с содовой в руках.
— Чем ты хочешь заняться сегодня, Джи? Пообедать во «Флоридите»? Грегори сказал, что сегодня слишком сильная волна, чтобы рыбачить, но мы могли бы ближе к вечеру пострелять по голубям.
Десятилетний юнец добрался до кресла и рухнул в него.
Лицо мальчика было бледным, руки тряслись.
— А может быть, сегодня лучше отдохнуть, — продолжал писатель, подавшись к сыну. — Ты сегодня плохо выглядишь.
— Кажется, я заболел, папа. Такое чувство, будто бы меня укачало.
— А, — с облегчением произнес Хемингуэй. — Это всего лишь похмелье. Я сделаю тебе «Кровавую Мэри».
Пять минут спустя он вернулся с бокалом и увидел Патрика, бессильно распластавшегося в кресле рядом с Джиджи.
— Ребята, — сказал Хемингуэй, подавая бокал младшему и внимательно присматриваясь к старшему. — Вам не кажется, что надо пить поменьше? Если вы не в состоянии справиться сами... — Он с наигранной суровостью сложил руки на груди, — то мы будем вынуждены укрепить дисциплину. Вы ведь не хотите в конце лета вернуться домой к маме с белой горячкой?

* * *

В результате эпидемии полиомиелита, вспыхнувшей в Гаване тем летом, общественные мероприятия в городе были отменены; вскоре после дня рождения Хемингуэя у Грегори проявились тревожные симптомы. Он слег в постель с воспалением горла, высокой температурой, болью в ногах. Меня отправили на «Линкольне» за доктором Сотолонго, и тот вызвал двух гаванских специалистов. Трое суток врачи появлялись и исчезали, простукивали колени мальчика, щекотали подошвы его ног, шепотом совещались, уходили и приезжали вновь.
Было очевидно, что диагноз неутешителен, но Хемингуэй, не обращая внимания на врачей, выгнал всех из спальни Грегори и остался с ним один. Почти неделю он спал на койке рядом с кроватью мальчика, кормил его, измерял температуру каждые четыре часа. Днем и ночью мы слышали через открытое окно негромкий голос писателя и изредка — смех Грегори.
Как-то вечером, когда мальчик уже поправлялся, мы сидели на склоне холма, и он вдруг заговорил о том, как проходило его затворничество.
— Каждую ночь папа ложился со мной и рассказывал истории. Замечательные истории.
— О чем? — спросил я.
— О том, как жил в Мичигане, когда был маленьким. О том, как он поймал свою первую форель, какие красивые леса были там до тех пор, пока не появились заготовители древесины. И когда я признался, что боюсь полиомиелита, папа рассказал о своих детских страхах, о том, как ему снились мохнатые чудовища, которые с каждой ночью становились все больше и больше, и когда чудовище уже было готово проглотить его, вдруг перепрыгивало через забор. Папа объяснил, что страх — совершенно естественная вещь и его не нужно стыдиться. Он сказал, что я должен научиться управлять своим воображением и что он знает, как это трудно для ребенка.
А потом он рассказывал мне истории о библейском медведе.
— О библейском медведе?
— Да, — подтвердил Грегори. — О медведе, о котором он прочел в Библии, когда был маленький и еще не научился как следует читать. О Глэдли, косоглазом медведе.
— Вот оно что, — сказал я.
— Но чаще всего, — продолжал мальчик, — папа рассказывал мне о том, как он рыбачил и охотился в лесах на севере Мичигана, что он хотел всю жизнь прожить там, навсегда остаться десятилетним, как я сейчас, и никогда не взрослеть.
А потом я засыпал.

* * *

Через неделю после того, как Грегори окончательно выздоровел, мы отправились на «Пилар» по следу «Южного креста» — Хемингуэй, мальчики, Фуэнтес и я, — и на обратном пути к порту Гаваны Хемингуэй взял курс на прибрежные коралловые рифы, чтобы Патрик и Джиджи смогли немного поплавать. В тот день я стоял на мостике, Хемингуэй с сыновьями гонялись за рыбами, а Фуэнтес на «Крошке Киде» снимал добычу с их трезубых острог. Нам было невдомек, что Грегори надоело возвращаться к шлюпке с уловом, и он начал вешать рыб себе на пояс, цепляя их за жабры и оставляя в окружающей воде кровавый след.
Внезапно он закричал:
— Акулы! Акулы!
— Где? — рявкнул Хемингуэй, плывший в сорока ярдах от мальчика. Фуэнтес и «Крошка Кид» находились еще тридцатью ярдами дальше, а Патрик уже почти подплыл к «Пилар», которая колыхалась на волнах в пятидесяти ярдах от шлюпки и в сотне от Грегори. — Ты видишь их, Лукас?
Мне не потребовался бинокль.
— Три штуки! — крикнул я в ответ. — У самого рифа по ту его сторону!
Акулы были крупные, около шести метров длиной, и они мчались к Грегори плавными виражами, очевидно, следуя запаху крови загарпуненных мальчиком рыб. В голубой воде Гольфстрима их блестящие вытянутые тела казались черными.
— Лукас! — Хемингуэй был встревожен, но держал себя в руках. — Возьми «томпсон»!
Я уже соскользнул по трапу и бежал к ближайшему оружейному ящику. Я вновь поднялся на палубу, захватив не только автомат — дистанция была слишком велика для стрельбы из него, — но и одну из автоматических винтовок «браунинг», имевшихся на борту. Эти массивные винтовки, приводимые в действие сжатым газом, лишь недавно появились на «Пилар» взамен пулеметов 50-го калибра.
Хемингуэй плыл навстречу сыну. И акулам.
Я поднял «браунинг» и положил его на ограждение мостика. Яхту сильно качало. Хемингуэй и мальчик оказались между мной и акульими плавниками, которые, набирая скорость, рассекали волны, бьющиеся о риф. Цели были видны очень плохо.
— Все в порядке, малыш, — сказал Хемингуэй Грегори. — Успокойся. Брось в акул чем-нибудь, чтобы отвлечь их, и плыви ко мне.
Сквозь прицел «браунинга» я увидел, как мальчик, окунувшись в воду с головой, делает что-то со своим поясом. Мгновение спустя он швырнул в приближающихся акул три или четыре мелкие рыбы и поплыл прочь от рифа со скоростью Джонни Вейссмюллера.
Хемингуэй встретился с Грегори на полпути и поднял его себе на плечи, стараясь, чтобы в воде оставалась как можно меньшая часть его тела. Потом он размашистыми гребками поплыл к шлюпке. Фуэнтес изо всех сил гнал «Крошку Кида» им навстречу, и все же между ними оставалось сорок-пятьдесят ярдов открытого пространства.
Я снял «браунинг» с предохранителя, дослал патрон в ствол и прицелился чуть выше головы мальчика. Акулы задержались у самого рифа и, взбивая бурлящую воду плавниками, начали рвать рыбу друг у друга. Хемингуэй продолжал плыть с мальчиком на спине, время от времени оборачиваясь и потом глядя на меня. Как только они поравнялись с «Крошкой Кидом», Фуэнтес помог ему поднять в шлюпку всхлипывающего Грегори, и только убедившись в том, что мальчику ничто не угрожает, Хемингуэй сам выбрался из воды.
Потом, уже на «Пилар», он негромко спросил меня:
— Почему ты не стрелял?
— Акулы были слишком далеко, а Грегори заслонял их.
Если бы они пересекли риф, я бы открыл огонь.
— "Браунинги" только что доставили на яхту, — заметил писатель. — Мы еще не учились стрелять их них.
— Я знаю, как ими пользоваться, — сказал я.
— Ты хорошо стреляешь, Лукас?
— Да.
— Ты смог бы прикончить этих трех бестий?
— Вряд ли, — ответил я. — По крайней мере, не всех.
Вода — лучшая преграда от пуль, а акулам, чтобы добраться до вас, было бы достаточно перед нападением нырнуть на два метра.
Хемингуэй кивнул и отвернулся.
Через несколько минут Грегори признался, что держал на поясе рыб, и Хемингуэй начал при помощи слов выбивать дурь из его головы. Воспитательный процесс продолжался весь обратный путь до Кохимара.

Глава 18

— Твой донесения не стоят выеденного яйца, Лукас, — заявил Дельгадо, от которого не укрылся тот факт, что за несколько недель не было сделано практически ничего.
— Мне очень жаль, — отозвался я. Я не мог, да и не хотел излагать в рапорте свое ощущение, что в ближайшее время произойдет нечто важное.
— Я серьезно. Можно подумать, я читаю сценарий одного из дурацких фильмов Энди Харди. В котором не участвует Джуди Гарланд.
Я пожал плечами. Мы встретились на тупиковой дороге, ведущей из Сан-Франциско де Паула. Дельгадо прибыл на мотоцикле, я — пешком.
Дельгадо сунул мой рапорт на двух страницах в свою кожаную сумку и забрался в седло.
— Где сегодня Хемингуэй?
— На яхте с сыновьями и парой друзей, — ответил я. — Опять гоняется за «Южным крестом».
— Тебе удалось услышать что-нибудь по рации яхты?
— Ничего. Ни одной передачи с абверовским шифром.
— Как же ты оказался на берегу, если Хемингуэй в море?
Я вновь пожал плечами:
— Он не пригласил меня с собой.
Дельгадо вздохнул:
— Ты позоришь звание разведчика, Лукас.
Я промолчал. Дельгадо покачал головой, завел двигатель и уехал, оставив меня в облаке пыли. Я дождался, пока он исчезнет из виду, и вошел в густой лес у заброшенного сарая.
Там меня ждал Агент 22 с маленьким мопедом, на котором он зачастую следил за лейтенантом Мальдонадо.
— Слезай, Сантьяго, — велел я. Юнец спрыгнул на землю и, как только я сел на мопед, устроился за моей спиной.
Он обхватил меня руками за пояс. Я обернулся и посмотрел в его темные глаза.
— Сантьяго, зачем ты это делаешь?
— Что делаю, сеньор Лукас?
— Помогаешь сеньору Хемингуэю... рискуешь... может, это кажется тебе игрой?
— Это не игра, сеньор. — Голос Сантьяго звучал вполне серьезно.
— Тогда зачем?..
Он отвернулся к сараю, но я успел заметить слезы в его темных глазах.
— Слово, которым называют сеньора Хемингуэя... в общем, я называю его так же. Человеком, которого у меня никогда не было.
Мне потребовалась секунда, чтобы понять, о чем он говорит.
— Папа?
— Si, сеньор Лукас, — отозвался мальчик и посмотрел на меня. Его худые руки крепче обхватили мой пояс. — Когда я хорошо выполняю его задания или хорошо играю при нем в бейсбол, Папа смотрит на меня, и в его глазах появляется такое выражение, как будто он смотрит на одного из своих сыновей. И тогда я представляю — только на мгновение, — что я тоже могу назвать его папой, и что это взаправду, и что он обнимает меня так же, как своих собственных детей.
Я не знал, что сказать.
— Пожалуйста, будьте осторожны с мопедом, сеньор Лукас, — велел мне десятилетний мальчишка. — Он нужен мне, чтобы вечером следить за Бешеным жеребцом, а когда-нибудь я должен буду вернуть машину джентльмену, у которого ее позаимствовал.
— Не беспокойся, — заверил я его. — Я ведь ничего не сломал, правда? Держись крепче, дружище. — Крохотный мотор с треском завелся, и мы, набирая скорость, помчались по дороге вслед за Дельгадо.

* * *

Пока Хемингуэй проводил почти все свое время с сыновьями, я мог без помех заниматься «Хитрым делом» и изучать противоречивые развед-сводку, стекавшиеся ко мне. Эта операция с самого начала выглядела бессмысленной, и я пытался сложить кусочки мозаики. Почему директора так интересует ребяческая затея писателя? Зачем было Яну Флемингу из БКРГ и Уоллесу Филлипсу из ОСС входить со мной в контакт?
Зачем назначать связным такого серьезного и опасного человека, как Дельгадо? С какой целью ликвидировали радиста «Южного креста» и кто его убил? В чем заключалась истинная миссия яхты и почему ее возглавляет столь бездарный агент, как Теодор Шлегель? Участвует ли в этой операции Хельга Соннеман, и если да, то получает ли она приказы от Шлегеля или сама командует им? Хемингуэй обнаружил шифры Мартина Кохлера — случайность ли это или тщательно спланированный замысел? Зачем ФБР переправляет громадные суммы Национальной кубинской полиции, действуя через грязного убийцу Мальдонадо, которому платят также Шлегель и Абвер?
Я от имени Хемингуэя разослал указания оперативникам «Хитрого дела» и теперь ломал голову над поступавшими сведениями. После нескольких дней этих занятий я начал задумываться — уже не в первый раз, — на кого, собственно, я работаю. Я с самого начала проникся недоверием к Дельгадо, а теперь не верил и в побуждения, двигавшие Эдгаром Гувером.
Меня лишили контактов с ОРС, я действовал независимо от местного отделения ФБР, если не считать того, что его агенты время от времени следили за мной. Меня прощупывали британская спецслужба и вновь организованный ОСС Донована, однако я не льстил себя мыслью, будто бы их занимают мои здоровье и благополучие. Оба агентства проявляли вполне законный интерес к этой нелепой операции... вот только я никак не мог уразуметь, в чем состоит их интерес. А пока я проводил дни напролет с Эрнестом Хемингуэем, шпионил по его заданию, шпионил за ним, сообщая ему только часть правды о ситуации, в которой мы оказались, и гадал, когда же мне велят предать его.
Я решил продолжать сбор информации, пытаясь понять, что происходит, и только потом сделать окончательный вывод О том, на кого работаю.
Это означало, что я должен следить за Дельгадо. Четыре последних дня я занимался этим все свое свободное время.
Успехи ФБР в слежке объясняются тем, что у него достаточно агентов для любой работы. О том, чтобы за каждым объектом наблюдал лишь один человек, не может быть и речи, особенно если тот достаточно подготовлен и ловок. Чтобы осуществлять слежку должным образом, необходимы несколько пеших групп, одна или две — на автомобилях, и по меньшей мере одна группа, которая движется, опережая объект, а также несколько запасных, готовых включиться в игру, если наблюдаемый что-либо заподозрит.
В моем распоряжении был только Агент 22. Но до сих пор мы справлялись неплохо.

* * *

Мы сели на хвост Дельгадо в тот самый миг, когда он влился в плотный поток городского транспорта на Гаванароуд. Мы держались позади примерно в шестидесяти ярдах; по шоссе мчались завывающие автомобили и великое множество юрких мопедов, таких же, как наш. Я укрылся за грузовиком с высоким штабелем бревен и лишь чуть-чуть высовывался из-за него, чтобы не потерять Дельгадо из виду. Судя по всему, он вновь направлялся в центр города. Последние дни мы следовали за ним до его номера в дешевом отеле «Куба», баров, ресторанов, однажды — до публичного дома, но не того, что находился под китайским заведением; дважды — до штаб-квартиры ФБР у парка и один раз до Малекона, где он долго прогуливался по набережной в компании лейтенанта Мальдонадо. Юный Сантьяго хотел приблизиться к нему вплотную и подслушать, о чем они разговаривают, однако мне удалось убедить его в том, что главная задача секретного агента внешнего наблюдения — не допустить, чтобы его разоблачили. Мы не хотели, чтобы Дельгадо или Мальдонадо заметили нас.
Сантьяго нехотя согласился, и мы продолжали наблюдение с расстояния пятидесяти шагов.
Сейчас был самый разгар дня 3 августа 1942 года, и еще до его окончания в моих руках должен был оказаться важнейший фрагмент мозаики, которому было суждено круто изменить ход событий.
Июль завершился болезнью и выздоровлением Грегори, а Хемингуэй продолжал злиться на ФБР, морскую разведку и своих приятелей из посольства за то, что те не поздравили его с успехом «Хитрого дела», предупредившего проникновение вражеских агентов в США через Амангасетт. Он поклялся больше не передавать им ни одного из перехваченных нами радиосообщений, пока мы сами не изучим их.
— Мы доставим им следующую партию нацистских шпионов связанными, с кляпами во рту — и пусть попробуют сделать вид, будто бы ничего особенного не произошло, — заявил писатель.
Август вновь принес скверные вести с фронтов. Немцы взяли Севастополь на Черном море и продолжали наступать, оттесняя русских по направлениям, которые свидетельствовали о намерении наци захватить Ленинград, Сталинград и Москву. Японцы оккупировали восточную Новую Гвинею, и в конце июля морским пехотинцам США было ведено готовиться к высадке на Гуадаканале либо одном из прочих Соломоновых островов, однако упорное противостояние на юге Тихого океана достигло поистине яростного накала. Японцы не отдавали без кровопролитной борьбы ни пяди оккупированных территорий. Тем временем французские коллаборационисты бросили все силы парижской полиции на поимку иностранцев еврейской национальности — по сообщениям прессы, тринадцать тысяч человек, — заперли их в Зимнем велодроме, после чего помогли немцам отправить арестованных неведомо куда.
— Мы с Хедли часто катались там на велосипедах, — с печалью произнес Хемингуэй, выслушав это известие в конце июля. — От всей души надеюсь, что ад действительно существует и Пьеру Лавалю суждено вечно поджариваться там на сковородке.
ФБР практически ежедневно сообщало об арестах все новых «нацистских агентов» — за один только день 10 июля 158 человек, — однако я подозревал (и Дельгадо подтвердил это), что ими были просто иностранцы немецкого происхождения и сомнительной гражданской принадлежности, преступление которых ограничивалось тем, что они состояли в нью-йоркской американо-германской Лиге отпускников.
Бои местного значения по-прежнему обходились без участия Марты Геллхорн — она путешествовала по кишащим подлодками районам Карибского моря в компании трех чернокожих слуг, — а наши наблюдения за Мальдонадо не выявили больше ни одного факта передачи денег. Теодор Шлегель в эти дни проводил почти все время на борту «Южного креста», а Хельга Соннеман дважды плавала на «Пилар» рыбачить вместе с Хемингуэем и его друзьями. Я сомневался, стоит ли это делать, ведь на борту находится оружие и сложная электроника, а мы подозревали, что фройляйн Соннеман — абверовский агент, однако, в ответ на мои упреки, Хемингуэй лишь пожал плечами и продолжал приглашать Хельгу в поместье и на ловлю марлинов. Ему нравилось бывать в ее обществе.
Из боев местного значения можно упомянуть также следующее: редактор Хемингуэя Перкинс написал, что в середине июля состоялась премьера фильма «Гордость Янки» с участием Гарри Купера. Перкинс похвалил игру Купера, но Хемингуэй лишь смеялся, читая мне эти строки.
— Куп бросает мяч, как девчонка, — утверждал он. — У Джиджи рука в десять раз сильнее. Черт возьми, даже малыш Сантьяго бегает, бросает и бьет битой лучше Гарри. Боюсь, мы никогда не узнаем, зачем Купера взяли на роль Лу Герига. — В ту же неделю пришла телеграмма от Ингрид Бергман.
Из нее можно было понять, что директору фильма «По ком звонит колокол» надоели ежедневные истерики актрисы, которая должна была играть Марию, он уволил ее и предложил роль Ингрид. — Я же сказал, что все улажу, — самодовольно заявил Хемингуэй, складывая телеграмму. Вспомнив, чем он занимался последние два месяца, я усомнился в том, что он мог «уладить» хоть что-нибудь. Хемингуэй отличался склонностью приписывать себе успехи в делах, к которым он не имел ни малейшего касательства.
Что же до боев совсем уж местного значения, август ознаменовался осложнением отношений между мной и Марией Маркес.

* * *

Я мог бы сказать, что сам не ведаю, как это получилось, но это была бы ложь. Это произошло из-за того, что мы спали вдвоем в одной комнате, из-за того, что на лежащей рядом женщине не было ничего, кроме тонкой ночной рубашки, и из-за моей собственной глупости.
Той ночью, когда мы опасались, что к нам заявится Мальдонадо и убьет Марию, она подтащила свою койку к моей и положила руку мне на плечо, но я не оттолкнул ее и на следующий день не раздвинул койки. Иногда, возвращаясь в «Первый сорт», я заставал Марию спящей у огня; порой я проводил несколько суток с Хемингуэем на «Пилар», но всякий раз Мария дожидалась меня, на плите томился кофе, который приносил Хуан или кто-нибудь из слуг, а если день был прохладный, в камине негромко потрескивало пламя. Все это до такой степени напоминало домашнюю обстановку, что я обленился, привык к уюту и мне стало нравиться, что рядом находится женщина.
Как-то в конце июля — вероятно, в воскресенье, когда состоялся чемпионат по стрельбе в клубе «Казадорес дель Серро», поскольку весь вечер в финке не было ни души — я отправился спать в полночь, а Мария легла рядом. В ту ночь камин не горел. Днем стояла знойная жара, и все окна были распахнуты, ловя малейшее дуновение воздуха.
Внезапно я очнулся и сунул руку под подушку, нащупывая «смит-и-вессон». Что-то вырвало меня из крепкого сна. Сначала я решил, что во всем виновата буря, сверкание молний над постройками фермы и раскаты грома над холмом, но потом сообразил, что меня разбудила рука Марии.
Честно признаюсь — я привык к тому, что она спит по соседству, привык к ее дыханию, чуть заметному запаху, к тому, что Мария каждую ночь клала руку мне на плечо, как будто она по-детски боялась темноты.
Однако нынешней ночью в ее прикосновении не было ничего детского. Ладонь девушки забралась под резинку моих пижамных брюк, ее пальцы гладили и ласкали меня.
Если бы я бодрствовал, то оттолкнул бы ее, но меня одолели эротические сны, несомненно, навеянные ее лаской, и теперь эти теплые сладостные прикосновения казались продолжением моих видений. Я лишь успел подумать — она ведь шлюха, «puta», но потом ее рука сжалась крепче, задвигалась быстрее, и мое сознание затуманилось. Мария перебралась со своей постели на мою, и я вскинул руки, но не оттолкнул ее прочь, а привлек к себе и сорвал с нее ночную рубашку.
Мария приподнялась надо мной, ее волосы рассыпались по щекам. Она потянула вниз мои брюки. На секунду свежий ночной воздух ошеломил меня, но лишь на мгновение — и вслед за теплом ее ладоней я ощутил жар ее тела, ее ног. Мы мягко, но быстро задвигались, не произнося ни слова, не соприкасаясь губами. Мария оседлала меня, выгнув спину; на ее груди выступили капли испарины, блестевшие при каждой вспышке молнии. Я уже не различал ударов грома, его заглушали толчки крови в ушах. Мое сердце яростно забилось, окружающий мир расплылся.
Больше года у меня не было женщины, и наша схватка продолжалась от силы минуту. Вероятно, Мария изголодалась не меньше — она вскрикнула и бессильно распласталась на моей груди секунды спустя после того, как ко мне пришел оргазм.
На этом следовало и закончить, но мы остались лежать рядом, задыхаясь, взмокшие, сплетенные, если не объятиями, то сброшенной одеждой, запутавшимися ногами и руками, и все началось вновь, в этот раз затянувшись на несколько минут.
Наутро мы с Марией не обменялись ни словом о том, что произошло ночью. Не было ни улыбок, ни слез, ни понимающих взглядов, только молчание, становившееся все более многозначительным каждый раз, когда мы оказывались рядом.
И следующим вечером, когда я вернулся после долгого совещания во флигеле с Хемингуэем, Ибарлусией, Гестом и другими, Мария бодрствовала и дожидалась меня. На старой каминной полке и на полу у постелей горели пять свечей. Потом была очередная жаркая ночь, только без бури в темноте — во всяком случае, за стенами дома. Однако внутри они продолжали бушевать еженощно, разумеется, если я не выходил в море на «Пилар» или — в последнее время — не следил далеко за полночь за Дельгадо.
Я не могу найти оправдания этим неделям нашей близости. Мария Маркес была проституткой, за которой гонялись несколько убийц, и меня связывала с ней исключительно обязанность защищать ее жизнь. Однако события, ежедневно происходившие в финке — все возраставшее отчуждение между Хемингуэем и его женой, тепло и уют, возникшие с приездом мальчиков, долгие летние дни и ночи в море, общее ощущение праздника и безвременья, охватившее всех обитателей усадьбы, — заставили меня расслабиться, с нетерпением ждать ужина в нашем с Марией домике, и еще более — ночей страстной, молчаливой любви.
Как-то ночью, через две недели после того, как все это началось, Мария вдруг расплакалась. Она лежала у меня на груди, и я почувствовал ее слезы, ощутил, как ее тело содрогается от рыданий, которых она не могла сдержать. Я поднял ее лицо и поцелуями собрал слезы, потом поцеловал ее в губы. Это были первые наши поцелуи. За ними последовали другие, и им, казалось, не будет конца.
Теперь я видел в ней не столько шлюху, сколько юную обманутую женщину из маленькой рыбачьей деревушки, которая бежала от жестоких мужчин, только чтобы столкнуться с еще большей жестокостью в Гаване. В своей жизни ей не приходилось выбирать — наверное, даже Леопольдина не спрашивала согласия Марии, когда сделала ей свое щедрое предложение. Вряд ли девушка сознавала, какими последствиями обернется ее «помощь»; но теперь она выбрала меня. А я выбрал обычную человеческую жизнь, которой не знал с детства — каждый вечер возвращаться домой к одной и той же женщине, если находился на суше; ужинать вместе с ней, а не в кухне усадьбы под враждебными взорами повара, потом ложиться в постель, зная и предвкушая, что произойдет дальше — и опять-таки с одной и той же женщиной. Я начал постигать ее желания, а она, в свою очередь, мои. Мне открылось нечто новое. Секс всегда был для меня лишь средством снять телесное напряжение, но сейчас... сейчас все было по-другому.
Однажды в предутренний час, когда Мария лежала рядом со мной, обхватив меня ногами и уткнувшись лбом в ямку на моей груди, она вдруг прошептала:
— Ты никому об этом не расскажешь, правда?
— Ни одной душе, — шепнул я в ответ. — Все это останется между нами и морем.
— Что? — переспросила девушка. — Не понимаю... Море?
Я растерянно моргнул, глядя в потолок. Это было расхожее кубинское присловье. Уж конечно, она слышала его в своей маленькой деревне. С другой стороны, ее деревня находилась в холмах, в нескольких милях от берега. Вероятно, тамошние мужчины изъяснялись иначе, чем рыбаки из приморских селений.
— Это наш секрет, — пояснил я. Кому я мог об этом рассказать? Неужели Мария опасается, что сеньор Хемингуэй станет относиться к ней хуже, узнав, что теперь она — «моя» женщина? Чего теперь боится Дикарка?
— Спасибо, Хосе, — прошептала она, прикоснувшись длинными пальцами к моей груди. — Спасибо.
Лишь впоследствии я осознал, что она благодарит меня не только за согласие хранить нашу тайну.

* * *

Как правило, когда мы с Сантьяго наблюдали за Дельгадо — даже во время его встреч с лейтенантом Мальдонадо, — он не предпринимал особых усилий, чтобы избавиться от слежки.
Однако сегодня, 3 августа, Дельгадо пустил в ход все свое умение сбрасывать «хвост». Тем не менее я был уверен, что он не заметил ни меня, ни мальчика.
Двигаясь в плотном потоке машин, Дельгадо приехал в Старую Гавану, припарковал свой мотоцикл в аллее Прогрессо, вошел в отель «Плаза», покинул его через кухонную дверь, пересек Монсеррат и вошел в причудливое здание «Бакарди-Билдинг», увенчанное огромным изваянием летучей мыши на башне. Я ссадил Сантьяго на углу и объехал вокруг квартала.
Когда я вновь оказался на Монсеррат, мальчик неистово замахал мне рукой с тротуара.
— Он вышел через задний ход, сеньор Лукас. Он сел в автобус номер три, идущий вверх по О'Рили. — Сантьяго запрыгнул на мопед позади меня, я пришпорил двигатель и помчался по узкой улице О'Рили.
Сантьяго ни на секунду не выпускал автобус из виду.
Дельгадо все еще находился внутри и, несомненно, выглядывал через заднее окно переполненного салона, пытаясь определить, не следят ли за ним. Скрываясь в потоке транспорта, я обогнал автобус и еще несколько машин, шедших впереди, после чего убавил скорость, а Сантьяго тем временем наблюдал, оглядываясь поверх плеча. Дельгадо вышел на площади Кафедрального собора, Сантьяго спрыгнул с мопеда и увязался за ним, а я продолжал ехать по Сан-Игнацио, минуя храм.
Развернувшись, я догнал мальчика, который мчался по тротуару. Забравшись в седло, он целую минуту не мог отдышаться и, не в силах говорить, указал на такси, ехавшее по улице Агиар. Следуя за такси, я развернулся на Ла Хабана Виеха, миновал «Флоридиту», и мы остановились на Парк-Сентрал, всего в половине квартала от того места, где Дельгадо оставил свой мотоцикл. Мы продолжали скрываться за машинами, а Дельгадо перешел улицу и оказался в районе Парк-Сентрал.
Я затормозил у тротуара под древними каменными стенами, некогда окружавшими Старую Гавану, и мы опустили подножку мопеда.
— Он сдвоил след по Парк-Сентрал на тот случай, если за ним тянется «хвост», — объяснил я мальчику. — Срежь угол парка и постарайся не потерять его из виду. Если он выйдет с южной или западной стороны, иди к углу Гран-Театро и следи за ним. Я поднимусь к отелю «Плаза» и буду наблюдать за обоими перекрестками. Если он появится, взмахни своим платком на уровне пояса.
Парк-Сентрал — не просто парк, а центр столицы, которую кубинцы, получившие независимость после испанско-американской войны, собирались превратить в город, не уступающий величием Парижу или Вене. Вокруг зеленых пальмовых рощ и над ними выросли затейливо украшенные частные и общественные здания в стиле рококо и нео-барокко — гордость Гаваны. Я увидел, как Дельгадо скрылся в толпе, обступившей белую мраморную статую Хосе Марти в центре тенистой площади, и понял, что он заметит всякого, кто вздумает идти за ним по парку. Дельгадо был настоящий мастер. Если мои предположения относительно того, где он намерен покинуть парк, окажутся ошибкой, мы его упустим.
Я скрывался в густой толпе, текущей по тротуару у северного окончания Парк-Сентрал, прохаживаясь от отеля «Плаза» на севере до внушительного здания отеля «Инглатерра» на западе и обратно, вглядываясь в лица пешеходов. Миновало несколько минут, и я уже был почти уверен, что Дельгадо вновь сдвоил след, вышел у «Бакарди-Билдинг» и исчез, когда на тротуаре напротив Гран-Театро появился Сантьяго. Он размахивал своим красным платком.
Я бегом спустился по улице. Мальчик указывал на юг в сторону точной копии вашингтонского Капитолия.
— Он вошел в Капитолио Насиональ, сеньор Лукас.
— Молодец, Сантьяго, — сказал я, хлопнув по его тощему плечу. — Оставайся здесь.
Я вошел в Капитолий, прошагал гулкими коридорами, миновав ромб в полу вестибюля, который считался географическим центром Гаваны. Центральный коридор был пуст, однако в одном из боковых послышался стук захлопнувшейся двери. Я двинулся туда, мягко ступая туфлями, в которых плавал на яхте, и стараясь, чтобы их подошвы не скрипели на полированном полу. Помедлив у стеклянной двери с морозным узором, я приоткрыл ее, заглянул в щелку и увидел, как в двадцати шагах от меня в тускло освещенном проходе мелькает парусиновый костюм Дельгадо. Внезапно он развернулся, но я успел притворить дверь.
До сих пор я думал, что он остановится в конце коридора, проверяя, не следят ли за ним, но теперь, кажется, догадывался, куда он направляется.
Я поспешно вернулся в вестибюль, взбежал по мраморным ступеням на второй этаж и быстрым шагом направился в восточное крыло здания, по пути дергая ручки дверей, пока не нашел незапертую, и очутился на балконе Национального музея естественных наук. Он являл собой жалкую пародию на музей, большинство его витрин пустовали, в оставшихся были выставлены плохо набитые чучела животных с пыльными стеклянными глазами, однако именно здесь Дельгадо было удобнее всего следить за тем, что происходит за его спиной, разглядывая отражения в стеклах. Я перемещался по балкону, пока не увидел его белые туфли в южной части главного выставочного зала, и быстро отступил назад, затаив дыхание.
Через десять минут, показавшихся мне вечностью, Дельгадо развернулся и подошел к запертой южной двери музея.
Чтобы стереть грязь и пыль с окна, мне пришлось действовать кулаком, но наконец я расчистил достаточно большой круг и увидел, как Дельгадо пересекает широкий бульвар к югу от Капитолия и входит в массивное здание табачной фабрики «Партагас». Вряд ли это был его очередной маневр. Я был уверен, что он стремился именно туда.
Я покинул музей через восточный выход и пересек бульвар на углу. Дельгадо вошел в фабрику через главную дверь, а я прошагал полквартала к югу и затем свернул в переулок, ведущий к погрузочным платформам. Оказавшись в огромном складском помещении здания, я понял, как трудно будет отыскать Дельгадо. Однако я знал, что большинство табачных фабрик держат маленькие бары позади цехов, в которых скручивают и упаковывают сигары. Если Дельгадо назначил здесь встречу, лучшего места нельзя было и придумать.
Шагая с самоуверенным видом, как будто я явился на фабрику по делам и знаю дорогу, я вошел через ворота склада в главный цех. Более сотни рабочих сидели здесь на скамьях, своих «galeras»; они разрезали закругленными ножами табачные листы и скручивали их. На возвышении у дальней стены цеха сидел человек, читавший вслух отрывки из дешевого романа; я знал, что обычай развлекать чтением рабочих сигарных фабрик восходит к прошлому столетию, когда Хосе Марти заставлял их выслушивать за работой патриотическую пропаганду. Теперь ее место заняли газеты по утрам и приключенческие либо любовные повести во второй половине дня.
Я двинулся между рядами «galeras». Большинство крутильщиков были слишком заняты, чтобы оторваться от дела; другие вопросительно смотрели на меня. Я кивал им с одобрительным видом и шел дальше. Некоторые из них обрабатывали «tripa», малый лист, определяющий форму сигары. Другие, покончив с «tripa», скатывали «hoja de fortaleza», «лист силы», придающий ей аромат, третьи нарезали и сворачивали «hoja de combustion», который обеспечивает равномерное горение. В последнюю очередь сигару смазывали рисовым клеем и накладывали большой верхний лист «сора», придающий сигаре товарный вид. Половина крутильщиков были мужчинами, и большинство — как мужчины, так и женщины — курили за работой сигары. Чтобы пересечь обширный цех, мне потребовалось две минуты, и за это время старик, сидевший у выхода, успел нарезать все листы и свернуть сигару.
Я прошел через боковую комнату, где «depalillos» вынимали из тонких листьев жилки и передавали листья «rezgagdos», которые раскладывали их по сортам. В дальней двери сортировочного цеха я мельком увидел «revizadores», которые протягивали сигары через отверстия в деревянной доске, проверяя соответствие их размера стандарту. Рассказывая мне об этом контроле качества, существующем на каждой сигарной фабрике Кубы, Пэтчи Ибарлусия не мог удержаться от непристойных шуток.
В темном коридоре за комнатой «revizadores» я увидел деревянную дверь с матовым стеклом, ведущую в маленький бар, в котором подавали сигары, ром и кофе. На двери висела табличка «перерыв». Выждав секунду, я чуть приоткрыл ее.
Дельгадо сидел в третьей от двери кабинке спиной к входу.
Мужчина, сидевший напротив, поднял лицо, как только дверь шевельнулась, но я закрыл ее, прежде чем он успел отчетливо меня рассмотреть. Мне же хватило одного взгляда на него.
Я торопливо прошел по коридору и скрылся в мужском туалете; в тот же миг дверь бара распахнулась и послышался звук шагов. В туалете было замазанное мелом окно, ведущее в переулок. Я поднял окно, выбрался наружу, завис в двух метрах над грязным кирпичным тротуаром и спрыгнул. Поднявшись на ноги, я быстро скрылся за поворотом переулка, прежде чем кто-нибудь выглянул из открытого окна.

* * *

Всю эту ночь мы с Марией занимались любовью, и наша страсть улеглась, только когда на рассвете в дверь «Первого сорта» негромко постучали. Это был Сантьяго, которому я велел явиться с докладом как можно раньше, и он, следуя моим распоряжениям, один раз ударил в дверь и отправился во дворик фермы дожидаться моих инструкций. Не знаю, отчего мы с Марией были так возбуждены и что поддерживало наши силы всю эту долгую ночь. Может быть, она почувствовала произошедшие во мне перемены и поняла, что наш маленький выдуманный мир начинает рушиться и реальность вот-вот сметет его, будто ураган.
Накануне вечером Хемингуэй объявил, что мы ранним утром выйдем в море на «Пилар». Состояние ног Дона Саксона ухудшилось до такой степени, что в этом походе он не мог исполнять обязанности радиста, поскольку никто не смог бы терпеть его соседство на яхте, пока он не вылечится. Отныне управляться с электроникой предстояло мне. Военно-морская разведка прислала Хемингуэю зашифрованный приказ следовать вдоль кубинского побережья до пещер, в которых, по некоторым предположениям, была устроена база снабжения германских подлодок. Хемингуэй взял в плавание Фуэнтеса, Геста, Ибарлусию, Синдбада-морехода, Роберто Герреру, меня и двух сыновей — Грегори и Патрика. Он сказал, что мы проведем в море около недели, выслеживая «Южный крест», направлявшийся в тот же район, но я решил, что Хемингуэй не воспринимает этот поход уж очень серьезно, если берет с собой мальчиков.
— Я должен остаться здесь, — сказал я. — Кто будет присматривать за «Хитрым делом»? — После открытия, сделанного мной на сигарной фабрике, я не хотел покидать сушу.
Хемингуэй ощерился и взмахом руки отмел мои возражения.
— Несколько дней «Хитрое дело» само позаботится о себе, — ответил он. — Ты отправляешься с нами, Лукас. Это приказ.
Выйдя утром из «Первого сорта», я отыскал Сантьяго, который терпеливо дожидался меня, сидя на невысоком каменном желобе в середине двора. Мы вместе зашагали по дорожке, ведущей мимо финки.
— Сантьяго, я на несколько дней ухожу в море с сеньором Хемингуэем.
— Да, сеньор Лукас. Я уже слышал.
Я не стал спрашивать, откуда он это узнал. Агент 22 стремительно превращался в нашего лучшего оперативника.
— Сантьяго, я не хочу, чтобы в наше отсутствие ты продолжал наблюдать за лейтенантом Мальдонадо. И за человеком, которого мы выслеживали вчера. И вообще за кем бы то ни было.
На лице мальчика отразилась растерянность.
— Но, сеньор Лукас, разве я плохо выполняю ваши задания?
— Ты отлично выполняешь свою работу, — сказал я, положив руку ему на плечо. — Работу настоящего мужчины. Но, пока мы с сеньором Хемингуэем находимся в море, наблюдать за Бешеным жеребцом... и другими людьми, которых мы выслеживали, бессмысленно.
— Разве вы не хотите выяснить, с кем встречается лейтенант? — озадаченно спросил Сантьяго. — Я думал, нам очень важно знать об этом.
— Это действительно важно, — ответил я. — Но сейчас мы знаем вполне достаточно, и нет никаких причин продолжать наблюдение, до того как я вернусь.
Мальчик вновь просиял.
— Когда вы вернетесь, мы сыграем в бейсбол со «Звездами Джиджи». Пусть сеньор Хемингуэй играет в команде своих сыновей, а вы — за противника.
— Может быть, — сказал я. — Да, пожалуй, это хорошая мысль. Честно. — Я говорил правду. Я любил бейсбол и терпеть не мог скучать, сидя на траве, пока другие играют. Одним из немногих предметов, которые я повсюду возил в своем рюкзаке, была бейсбольная перчатка, подарок дяди на день рождения, когда мне исполнилось восемь лет. Я надевал ее, играя в колледже, в школе юриспруденции и уже будучи штатным агентом ФБР во время импровизированных матчей на лужайке Белого дома. Я был бы не прочь выбить Хемингуэя с поля.
Мальчик улыбался и кивал:
— Но что мне делать, пока вы будете в плавании, сеньор Лукас?
Я дал ему три доллара.
— Купи себе мороженого на улице Обиспо. Купи еды для своей семьи.
— У меня нет семьи, сеньор Лукас. — Сантьяго, продолжая улыбаться, с сомнением посмотрел на купюры в своей руке и протянул их обратно.
Я сложил пальцы мальчика, и деньги оказались у него в кулаке.
— Купи миндальных пирожных. Пообедай в кафе, где тебя знают. Агент обязан поддерживать свои силы. Нас ждут тяжелые испытания.
В глазах мальчика зажегся радостный огонек.
— Si, сеньор Лукас. Вы очень щедры.
Я покачал головой.
— Это ваше жалованье, Агент 22. А теперь беги. И, пожалуйста, верни мопед таинственному незнакомцу. Мы достанем для тебя новый — на законных основаниях. Увидимся через неделю или даже раньше.
Мальчик в клубах пыли помчался по дорожке мимо финки.

* * *

Мягко урча двигателем, «Пилар» вышла из порта Кохимара.
Был безоблачный день, «brizas» — так местные жители называли северо-восточный муссон — принес прохладу, но был слишком слаб, чтобы поднять волну в водах Гольфстрима. Хемингуэй пребывал в радужном настроении и показывал сыновьям береговые ориентиры — Ла Терреза, огромный старый дом, в котором находился их любимый прибрежный ресторан, высокое дерево позади Ла Терреза, под которым писатель частенько сиживал, выпивая и болтая с местными рыбаками, а потом он предложил мальчикам попытаться отличить рыболовов от «guarijos», кубинских крестьян, на расстоянии трехсот ярдов и более.
— Мы не можем разглядеть их лица на этой дистанции, папа, — возразил Грегори.
Хемингуэй рассмеялся и положил руку на плечо младшему сыну.
— Тебе нет нужды видеть их лица, Джиджи. Понимаешь, «guarijo» очень нервничает, когда едет к морю или в город. Он надевает выходную рубашку со складками, обтягивающие брюки, широкополую шляпу и башмаки для верховой езды.
— Ну да, конечно! — воскликнул Патрик, забравшийся на ходовой мостик с сильным биноклем. — Ты уже рассказывал об этом, папа. И еще они всегда берут с собой мачете. Их можно разглядеть даже без оптики.
Грегори кивнул, уютно устроившись в отцовских объятиях.
— Да, теперь я вижу, папа. Крестьянина легко отличить по костюму. А как насчет рыбаков?
Хемингуэй вновь рассмеялся и указал на Фуэнтеса, который стоял в непринужденной позе на узком карнизе рубки по правому борту яхты.
— Рыбаки — веселые и самоуверенные парни, Джиджи, — ответил он. — Носят все, что им заблагорассудится — старую одежду, лохмотья, тряпки. И если ты посмотришь в бинокль Мышонка, то сможешь отличить их от «guarijos» по загорелым, мозолистым, покрытым шрамами рукам.
— Но крестьяне тоже загорелые, — сказал младший.
— Ты прав, Джиджи, но волосы на их руках темные. Однако даже на расстоянии ты можешь заметить, что волосы на руках рыбаков выгорели — они выбелены солнцем и солью.
— Да, папа, — отозвался мальчик, хотя к этому времени яхта отошла от берега так далеко, что фигурки рыбаков были едва видны, а тем более — их обнаженные руки.
В тот день мы шли юго-восточным курсом вдоль северного побережья Кубы. Мы рассчитывали заночевать на новой маленькой базе кубинского военно-морского флота на крохотном острове Кейо Конфитес, а утром отправиться к востоку на поиски пещер и «Южного креста». Воды Гольфстрима переливались синевой и пурпуром, в небе не появлялось ни облачка, с востока продолжал задувать мягкий «brizas», и море было усеяно бесчисленными рыбачьими лодками и прогулочными яхтами, большинство которых шли под парусом из-за нехватки горючего в военное время. Это был прекрасный день для плавания, но идиллия закончилась, едва стало известно, что «старший офицер» Уинстон Гест забыл погрузить на борт три упаковки пива, объявленные Хемингуэем минимальным количеством для шести-, семидневного похода. Я сидел внизу, делая заметки и размышляя о последствиях, которыми грозило свидание Дельгадо на сигарной фабрике, когда с палубы донеслись крики и ругань на испанском, английском и французском языках. Я взбежал по трапу, решив, что на поверхность поднялась немецкая подлодка — чего они почти никогда не делали в дневное время, — и нас вот-вот возьмут в плен или потопят.
Все, даже мальчики, громко проклинали Геста за забывчивость. Миллионер неподвижно стоял у штурвала, его щеки постепенно багровели, но глаза были опущены, а выражение лица становилось все более виноватым.
— Ладно, не бери в голову, Волфер, — сказал Хемингуэй, прерывая поток ругани. — Надеюсь, мы получим пиво на Кейо Конфитесе вместе с остальными припасами.
— А если нет, — с угрозой произнес Синдбад, — мы поднимем мятеж и вернемся на Кубу.
— Или поплывем до Майами, — подал голос Пэтчи Ибарлусия.
— Может быть, пиво найдется в секретных пещерах немцев, — сказал Патрик. — Ледяное баварское пиво, спрятанное в глубине пещеры среди штабелей бочек с горючим.
— Баварское пиво, квашеная капуста и сосиски, — простонал Грегори. — Но мы будем вынуждены прорываться сквозь охранные посты с рычащими немецкими овчарками.
— Я подожгу сеньора Геста и напущу на него собак, — посулил Синдбад.
— А мы прорвемся внутрь, пока они будут терзать Волфера, — добавил Патрик с ходового мостика. — Оставим весь подводный флот Германии без выпивки и жратвы. Боевой дух нацистов упадет, и они покинут Карибы. Нас наградят серебряным крестом.
— И золотыми открывалками для бутылок, — добавил Ибарлусия.
Фуэнтес, следивший за происходящим сузившимися глазами, со страдальческим выражением на лице заявил:
— От этих разговоров о пиве у меня разыгралась жажда.
Хемингуэй поднялся по трапу на ходовой мостик и встал к штурвалу. Гест, до сих пор управлявший яхтой из рубки, вздохнул и уселся на скамью.
— Смелее, парни! — крикнул Хемингуэй. — С господней помощью наши испытания скоро подойдут к концу!
Я покачал головой и спустился вниз, продолжая размышлять о лжи и коварстве, грозивших захлестнуть «Хитрое дело».

Глава 19

Помещением для раздумий мне служила «радиорубка» — бывший носовой гальюн «Пилар», напичканный электроникой на сумму 35 тысяч долларов. Здесь едва хватало места, чтобы сидеть на крохотном табурете между панелями коротковолновых приемников и флотских передатчиков. Две книги, копии тех, что я видел на «Южном кресте», лежали в непромокаемой сумке рядом с главной радиостанцией — там, где раньше висел рулон туалетной бумаги. Делая записи, я был вынужден класть блокнот на колено. При закрытой двери в рубке было очень жарко и тесно, но, по крайней мере, я мог уединиться. Теперь, когда на «Пилар» плыли девять мужчин, здесь было не сыскать отдельного места для сна и отправления тех потребностей, для которых прежде предназначался гальюн. Как гласила наша самая расхожая шутка — особенно ее любили повторять мальчики, — первой жертвой военных действий в наших рядах станет тот, кто упадет за борт, опорожняя кишечник в море.
Надев наушники, я почти не слышал голосов и шума, доносящихся сверху. Я пытался выбросить из головы мысли о нашем нелепом «походе» и сосредоточиться на важных вещах.

* * *

Человека, сидевшего напротив Дельгадо в баре сигарной фабрики, я рассматривал от силы две секунды, после чего закрыл дверь, но узнал его без малейшего труда. Я видел его фотографию два года назад, когда работал в Мехико, и совсем недавно заметил его имя и кличку в досье Теодора Шлегеля, которое мне показал Дельгадо. Это был тот самый человек: темные волосы, зачесанные назад по южноамериканской моде, доходящие на висках до ушей, те же печальные щенячьи глаза, правая бровь гуще левой (но именно левая бровь удивленно приподнялась, когда я приоткрыл дверь), полные чувственные губы с тонкой аккуратной полоской усов. На нем был светлый дорогой костюм и бордовый безупречно повязанный галстук со скромным узором из бриллиантов и золотым шитьем.
Это был гауптштурмфюрер СС Иоганн Зигфрид Бекер, к нынешнему времени — капитан Бекер, если в апрельскую аналитическую сводку ОРС не закралась ошибка. В апреле стало известно, что в начале мая Бекера отзывают из Рио в Берлин для нового назначения, вероятно, с повышением.
Бекеру исполнилось двадцать девять, он был почти моим ровесником. Он родился в Лейпциге 21 октября 1912 года и, закончив там колледж, сразу вступил в нацистскую партию.
В 1931 году его назначили в СС. Невероятное событие — девятнадцатилетний юнец в рядах наводящей ужас организации чернорубашечников, «батальона охраны», личных телохранителей Гитлера с 20-х годов, превратившейся в самую страшную из нацистских структур, которую отождествляли с Гестапо, концлагерями и ее собственной развед-службой, СД. — однако Иоганн Зигфрид Бекер был незаурядным молодым человеком. В партийных документах отмечались его талант организатора и неутомимость в работе. 20 апреля 1937 года Бекер получил звание второго лейтенанта и немедленно отправился в Буэнос-Айрес; он прибыл туда 9 мая на борту «Монте Паскуаль» и работал под прикрытием должности представителя берлинской экспортной фирмы «Коммерсио Алеман» вплоть до минувшего месяца, когда его вызвали в Берлин для очередного повышения и получения новых распоряжений.
Сотрудники ФБР и ОРС в Южной и Центральной Америке считали Бекера самым искусным немецким агентом в Западном полушарии. В 1940 году аргентинской полиции почти удалось разоблачить Бекера, однако эсэсовец переехал в Бразилию и предложил свои услуги абверовской организации, возглавляемой Альбрехтом Густавом Энгельсом, шефом Теодора Шлегеля — тем самым Альфредо, который подписывал расшифрованные нами передачи. В сообщениях, адресованных Берлину и перехваченных BMP в 1941 году, Энгельс называл Бекера «единственным по-настоящему профессиональным агентом» как в его собственной разведывательной сети, так и во всей Южной Америке, и признавался, что только «ум и энергия» эсэсовского офицера поддерживают на плаву разветвленную шпионскую организацию в Рио-де-Жанейро. Когда я работал в Колумбии и Мексике, меня более всего изумлял тот факт, что Бекер служил в СД. разведывательном отделе СС, а Энгельс возглавлял операции Абвера.
Сотрудники СД и Абвера ненавидели и презирали друг друга в той же мере, что и их руководители, Рейнхард Гейдрих и адмирал Канарис. Каждый из них мечтал, чтобы его организация была единственной разведывательной службой Третьего Рейха. Их соперничество было сродни противостоянию БКРГ и MI5, сродни крайней антипатии ФБР по отношению к ОСС Донована, с той лишь разницей, что в Германии борьба велась при помощи автоматного огня и удара ножом в спину — в буквальном смысле этого слова.
И вот теперь Иоганн Зигфрид Бекер, офицер СС и агент СД. получил из рук фюрера новый чин и, вероятно, куда более широкие обязанности и полномочия, в сущности, беспрецедентные, поскольку они «объединяли» усилия Абвера и СД в Южной Америке под единоличным руководством Бекера. И этот человек встречался на гаванской сигарной фабрике с моим связным и единственной ниточкой, ведущей от меня к Бюро, специальным агентом Дельгадо.
Об этом следовало хорошенько поразмыслить.
После сорокапятиминутного размышления я пришел к выводу, что существуют лишь четыре возможности.
Первая состояла в том, что Дельгадо — двойной агент и встречался с Бекером, намереваясь предать меня, Хемингуэя, ФБР или Соединенные Штаты.
Во-вторых, Дельгадо мог участвовать в куда более серьезной операции, нежели обеспечение моих каникул с «Хитрым делом», — операции, включавшей в себя превращение гауптштурмфюрера Иоганна Зигфрида Бекера в двойного агента, работающего против Третьего Рейха.
В-третьих, Дельгадо мог действовать под чужой личиной в роли оперативника либо платного осведомителя Бекера, либо предлагать свои услуги в качестве двойного агента с целью передачи дезинформации в Германию.
В-четвертых, еще какой-либо вариант, который я не сумел выявить.
Самым привлекательным выглядел третий; я застал Дельгадо в ситуации, в которой зачастую оказываемся мы, агенты ОРС (я и сам много раз проделывал нечто подобное, работая в условиях глубокой конспирации), и все же чувствовал себя неуютно.
Я понял, что более всего меня беспокоят странное стечение обстоятельств и редкостное согласие между Абвером и СД. Обстоятельства казались странными не только из-за почти абсурдной концентрации агентов разведки на Кубе и вокруг любительской затеи Хемингуэя, но также и из-за того, что Шлегель и Бекер начали свою кубинскую операцию — в чем бы она ни заключалась — несколько месяцев спустя после того, как ФБР и бразильская полиция практически ликвидировали их шпионские сети. Возможно, что ни тот ни другой не знали об арестах и потоках дезинформации, поступавшей теперь из Рио, но вероятность такого развития событий казалась пренебрежимо малой. С другой стороны, Шлегель покинул Бразилию до того, как ему стал угрожать арест, а ОРС стало известно, что Бекер столкнулся с трудностями при возвращении в Берлин нынешней весной, поскольку итальянская авиакомпания отложила трансатлантические полеты после трагедии Пирл-Харбора.
Еще сильнее меня тревожило сотрудничество СД и Абвера. За последние шесть лет я прочел об их взаимоотношениях больше любого другого агента ОРС. Вероятно, я изучил этот вопрос лучше, чем кто-либо в Западном полушарии, если не считать специалистов из ОСС Донована. Вот где пригодились мои познания в немецком, полученные в юридической школе.
На первый взгляд, разграничение полномочий СД и Абвера выглядело вполне логичным: люди Гейдриха занимались политическим шпионажем по всему миру, а армейская разведка Канариса вела обширную деятельность по сбору военной информации. Данное положение установилось в конце 1936 года, когда вражда между гиммлеровским СС и традиционным разведывательным корпусом Абвера достигла такого накала, что Гитлер был вынужден лично призвать их к примирению. Это «примирение» оказалось лишь еще одним громадным шагом СС и его разведывательного крыла, СД. на неуклонном пути к могуществу.
Генрих Гиммлер вступил на этот путь в последний день июня 1934 года, в «ночь длинных ножей», когда СС по прямому приказу фюрера ликвидировало Эрнста Рема и сотни прочих главарей коричневорубашечников СА, которые послужили Гитлеру ударной силой, когда он рвался к власти. Той кровавой ночью Гиммлер превратил СС из второстепенной организации в единственную ударную силу Третьего Рейха, уничтожив не только гомосексуалистов, руководивших СА, но также и их двухмиллионную уличную армию. Менее трех недель спустя после бойни Гиммлер назначил молодого Рейнхарда Гейдриха новым главой разведывательного крыла партии, СД.
Начиная с 1934 года главным соперником Гейдриха была не служба внешней разведки, но священное детище Канариса, Абвер. После «примирения» в 1936 году обе организации согласились подчиняться «десяти заповедям» немецкой разведки и поделили между собой области ответственности. На практике Гейдрих и его шеф Гиммлер делали все возможное, чтобы подорвать авторитет Канариса и опорочить его в глазах фюрера. Их конечной целью было уничтожение Абвера, который существовал уже сто лет, и подчинение всех полицейских, шпионских и контрразведывательных сил службе безопасности нацистской партии.
Генрих Гиммлер возглавлял как СС, так и СД. Рейнхард Гейдрих вплоть до его убийства в июне руководил Управлением безопасности Рейха, РСХА, состоявшей из следующих основных департаментов: РСХА I — отдел кадров, РСХА II — администрация, РСХА 111 — внутренняя разведка, РСХА IV — Гестапо, РСХА V — следственная группа, РСХААМТ VI — зарубежная разведка.
В 1941 году директором АМТ был назначен юный красавец, бригадир СС Вальтер Шелленберг. Тридцати двух лет от роду, Шелленберг выглядел намного более культурным и здравомыслящим человеком, нежели его погибший босс, Гейдрих, завсегдатай публичных домов, хладнокровный влиятельный интриган, получивший прозвище «пражский мясник» в ходе недолгого пребывания на посту наместника Богемии и Моравии, однако, по нашим сведениям, Шелленберг ничуть не уступал Гейдриху в решимости укротить и уничтожить Абвер.
В шпионских кругах Шелленберг прославился дерзким похищением двух британских агентов в Голландии в 1936 году.
Действуя под именем майора Шеммеля, он выразил желание примкнуть к заговору немецких генералов, планировавших убить Гитлера и заключить мир с Англией. Британская разведка проглотила наживку и направила в Голландию двух оперативников, которые должны были утром 9 ноября 1939 года встретиться с Шелленбергом в городе Венло. По сигналу Шелленберга его люди на большой скорости прорвались в автомобиле через пограничную заставу, после чего он сковал изумленных агентов наручниками и увез в Германию для допроса, отстреливаясь из пистолета от британской группы поддержки.
Этот случай ничуть не повредил репутации Шелленберга в глазах Гейдриха и Гитлера.
В 1940 году Шелленбергу почти удалось еще одно похищение — на сей раз герцога Виндзорского, бывшего английского короля Эдуарда VIII. Его восхваления в адрес Гитлера убедили нацистов в том, что слабоумный аристократ может оказаться полезен для пропаганды Третьего Рейха. Шелленберг задумал сложный план похищения герцога и герцогини в Испании, через которую бывший король и его супруга следовали к месту своей ссылки на Багамских островах. Однако тщательно продуманный замысел — БКРГ и ОРС узнали о нем значительно позже — дал осечку. Шелленберг не сумел выкрасть герцога, который в последний момент изменил свои планы и не появился в Испании.
Тем не менее неудача не замедлила продвижение Шелленберга к вершинам власти; Гейдрих приблизил его к себе и в июне минувшего 1941 года назначил руководителем РСХА АМТ VI.
Я с любопытством следил за деятельностью Шелленберга и АМТ VI. В то время как люди Абвера в Мексике и Южной Америке совершали одну за другой грубые ошибки, которые привели к аресту большинства его агентуры, оперативники СД действовали намного успешнее. Судя по всему, Шелленберг никому не доверял и превыше всего ценил личную отвагу.
Штаб-квартира АМТ располагалась отдельно от прочих административных зданий СД — в северо-западном районе центра Берлина по адресу Беркаерштрассе, 32, на углу Гогенцоллерндамм. Британские агенты, побывавшие в кабинете Шелленберга, рассказывали, что в его столе спрятаны два пулемета, из которых он мог расстрелять любого, кто попытался бы его убить.
Таков был человек, вызвавший Иоганна Зигфрида Бекера в Берлин, чтобы поручить ему особую операцию в Южной Америке либо в Карибском бассейне. Предполагалось, что эта операция одобрена — а возможно, и разработана — шефом Бекера Гейдрихом или даже самим главой СС Генрихом Гиммлером.
Зачем они привлекли к этой операции Абвер? Какое отношение к ней имеют «Южный крест» и смехотворный план Хемингуэя? И каким образом здесь замешан Дельгадо?
Сквозь треск разрядов послышался шум, и я распахнул глаза. Я быстро натянул наушники поплотнее и потянулся к записной книжке и непромокаемой сумке.
Кто-то вышел в эфир на частоте «Южного креста», используя шифр из блокнота убитого радиста.

* * *

Ни днем, ни вечером я не сумел выкроить время, чтобы наедине поговорить с Хемингуэем о радиопередачах. А рассказывать ему о них в присутствии посторонних мне не хотелось.
В сумерках мы бросили якорь у Кейо Конфитес. Этот клочок земли был слишком мал, чтобы назвать его островом или даже островком. Малыш Грегори сказал, что он похож на каток в Рокфеллеровском центре — не более тридцати ярдов в диаметре, плоский и пустой, если не считать барака в середине.
Кубинский военный флот выстроил этот барак и разместил в нем пост связи и базу снабжения для затеи Хемингуэя под названием «Френдлесс» и нескольких других морских операций, но единственным признаком, выдававшим его военное назначение, была высокая радиоантенна над крышей и огромный флагшток по соседству. Пока яхта приближалась к острову, на нем развевался кубинский флаг, а, едва мы приготовились бросить якорь, из барака плотно сомкнутой группой вышли три кубинца в морской форме. Один из них встал у флагштока по стойке «смирно», а офицер, посмотрев на часы, подал сигнал третьему, и тот извлек из ржавого горна каскад хриплых нот.
— Гляди, папа, — сказал Грегори, — только офицер носит мундир, да и тот старый и обтрепанный. На остальных всего лишь шорты-хаки.
— Ш-шш, Джиджи, — отозвался Хемингуэй. — Они надели то, что у них есть. Какая разница, что они носят?
Грегори пристыженно умолк, и тут же Патрик театральным шепотом осведомился:
— Что это за рыжая веревка на плече офицера, папа?
— Кажется, это галун, — ответил Хемингуэй.
Три кубинца опустили флаг, надоедливая труба утихла.
Один из солдат понес флаг в помещение, а офицер и его второй подчиненный в шортах смотрели, как мы бросаем якорь.
Еще до того как он зацепился за дно, Ибарлусия, Геррера и Гест спустили «Крошку Кида» на воду и погребли к берегу.
Десять минут спустя они отправились в обратный путь, и один взгляд на их лица подсказал нам, что на базе для нас не нашлось ни бутылки пива. Из шлюпки доносилось странное завывание, но мне было трудно поверить, что трое мужчин способны издавать такие звуки.
— У них есть пиво? — крикнул Хемингуэй с кормы.
— Нет! — Голоса мужчин смешивались с надсадным визгом. Казалось, они с чем-то борются.
— Приказы для нас?
— Нет, — ответил Роберто Геррера с носа шлюпки. Гест и Ибарлусия пытались удержать некий предмет, издававший стоны, будто ребенок, которого душат, но Геррера заслонял его.
— Они видели «Южный крест»? — допытывался писатель.
— Ага, — откликнулся Геррера. Шлюпка приблизилась к яхте на расстояние менее шести метров, и визг стал оглушающим.
— Что-нибудь из продовольствия? — осведомился Фуэнтес.
— Только бобы, — крикнул в ответ Ибарлусия. — Двадцать три банки бобов. И еще это. — Они с Уинстоном Гестом подняли в воздух визжащую свинью.
Патрик и Грегори рассмеялись, хлопая себя по голым ногам. На лице Хемингуэя отразилось отвращение.
— Зачем вы тащите ее на борт на ночь глядя? Хотите, чтобы проклятая тварь спала вместе с нами?
Ибарлусия обратил к нам сияющую улыбку. В сумерках его зубы казались белоснежными.
— Если мы оставим свинью на берегу, солдаты на завтрак полакомятся беконом, а на обед — бутербродами с ветчиной, и вряд ли они с нами поделятся.
Хемингуэй вздохнул.
— Оставьте животину в шлюпке. А ты... — прорычал он, указывая на Синдбада, который заливался грубым хохотом, стоя рядом с ним, — ты утром вычистишь «Крошку Кида».

* * *

Когда по соседству визжит свинья, а на яхте, занимая каждый сантиметр горизонтальной поверхности, храпят, постанывают и пускают газы девять мужчин, уснуть не так-то легко.
Около трех утра я поднялся по трапу на ходовой мостик;
Уинстон Гест стоял на вахте, выпрямившись и облокотившись о поручень. Я так и не понял, чего мы, собственно, ждем.
Может быть, Хемингуэй опасается, что у рифа всплывет немецкая подлодка и расстреляет кубинский барак?
— Прекрасная ночь, — прошептал Гест. Я встал у поручня напротив. Ночь действительно была славная: на берег с шелестом набегали волны, их фосфоресцирующие завитки почти сливались с сиянием Млечного Пути, протянувшегося в черном куполе над нашими головами. В небе не было ни облачка.
— Не спится? — спросил миллионер. Мы находились всего в двух метрах над головами людей, лежавших на матрацах вокруг рубки, но плеск волн о корпус яхты, ветер и шум прибоя заглушали наш шепот.
Я покачал головой.
— Тревожитесь из-за завтрашнего дня? — допытывался Гест. — Думаете, в пещерах притаились подлодки?
— Нет, — тихо ответил я.
Гест кивнул. Даже в тусклом свете звезд я видел его обожженные солнцем щеки, и нос, и легкую улыбку.
— Я тоже не боюсь, — сказал он. — Наоборот, хотел бы, чтобы они там оказались, и мы поймали хотя бы одну.
Тем, как Гест произнес эти слова, он напомнил мне ребенка, который хочет звездочку с неба. Если Гест действительно агент — Британии или другой страны, — то он чертовски хороший актер. Однако, как я уже упоминал, все люди нашей профессии обладают этим даром.
— Вы заметили, что Эрнест читает при свете фонаря, пока остальные спят? — спросил Гест.
Я кивнул.
— Знаете, что он читает?
— Нет. — Я от всей души надеялся, что речь идет не о какой-нибудь чепухе вроде «новых распоряжений».
— Одну из рукописей Марты, — сообщил Гест, понизив голос до такой степени, что из-за шума прибоя я едва разобрал его слова. — Книгу, над которой она сейчас работает;
Марта прислала ее из своего дурацкого путешествия. «Пурпурная орхидея», или что-то в этом роде. Она хочет, чтобы Эрнест прочел ее и выразил свое мнение. Именно этим он сейчас занимается... отстояв за штурвалом четырнадцать часов.
Я кивнул и посмотрел на кубинский барак, сверкавший в свете звезд. После наступления темноты там некоторое время горела лампа, но маленький гарнизон лег спать довольно рано.
— Да, эти бедолаги застряли тут надолго, — заметил Гест. — Эрнесто сказал, что офицера загнали на этот островок за то, что он спал с женой командира, а остальные двое отбывают наказание за мелкое воровство.
Я кивнул. Я поднялся на мостик не для того, чтобы почесать язык, но если Гест хочет поболтать, что ж, ради бога.
Я продолжал размышлять о двух радиопередачах, которые перехватил днем.
— Кстати, о женах, — прошептал Гест. — Как она вам понравилась?
— Кто? — Я не имел ни малейшего понятия, кого он имеет в виду.
— Марта. Третья супруга Эрнеста.
Я пожал плечами.
— Должно быть, у нее стальные нервы, если она до сих пор катается вокруг Кариб на маленькой лодчонке.
Гест фыркнул.
— Вы хотели сказать — стальные яйца, — чуть слышно прошептал он. — Марта всегда считала, что именно она настоящий мужчина в семье.
Я окинул взглядом крупное тело Геста, силуэт которого выделялся на фоне светящихся волн, перехлестывавших через риф. После секундной заминки он продолжал торопливым шепотом:
— Эрнест показал мне несколько страниц книги, которую она пишет... роман о муже и жене, которые живут в усадьбе, похожей на финку «Вихия». Муж ходит босиком, в шортах, всегда грязный, слишком много пьет, говорит одни глупости и так далее. Эта книга взбесила меня, Лукас. Совершенно очевидно, что Марта описывает Эрнеста, выставляя его в дурном свете. А он, уставший как собака, с больной головой после четырнадцатичасовой погони за субмаринами под палящим солнцем, на полном серьезе читает ее стряпню и делает пометки. Марта просто использует его, вот и все.
Я облокотился о поручень. Гест тяжело вздохнул.
— Я знаю, мне не следовало бы все это говорить, но вы и сами живете в финке, Лукас. Если не в самой усадьбе, то достаточно близко. Вы видите Марту и Эрнеста и понимаете, что я имею в виду.
Я промолчал, и Гест кивнул, словно я соглашался с ним.
— За неделю до ее отъезда в это дурацкое путешествие по заданию «Кольерса», — шепотом продолжал он, — Эрнест попросил меня отправиться на утреннюю пробежку вместе с ней... с Мартой. В тот день состоялся первый круг соревнований по голубиной стрельбе, и он не хотел, чтобы Марта бегала одна. И я побежал вместе с ней. Из нее никудышная бегунья.
Поэтому я опередил ее на полмили, вернулся, опять убежал вперед на полмили и опять вернулся — убедиться, что она еще переставляет ноги... ну, вы понимаете.
Над морем в свете звезд промчалась чайка. Мы с Гестом проводили ее взглядами. Она летела совершенно бесшумно.
Гест поднял воображаемую винтовку и целился в чайку, пока она не скрылась за бараком кубинцев.
— И вдруг, когда мы вновь поравнялись, чтобы пробежать бок о бок несколько шагов, — зашептал Гест, — она меня спросила, что я думаю о ее выборе мужа. «Вы об Эрнесте?» — спросил я, и Геллхорн ответила: «Нет... я имею в виду, что вы думаете о моем выборе?» — и, хватая воздух, словно собака, которая вот-вот свалится от усталости, объяснила, что вышла за Хемингуэя, потому что он очень хороший писатель — «не великий», подчеркнула она, «но очень хороший» — и что он поможет ей вырасти как литератору и сделать карьеру. «К тому же, — добавила она, — книги, которые он уже написал, всегда будут приносить доход. Это очень удобно».
— Меня словно обухом хватили, Лукас, — продолжал Гест. — Настоящая стерва, меркантильная эгоистичная сучонка! Говорить об Эрнесте такие вещи в моем присутствии!
Она ни словом не обмолвилась о том, что любит его, вы понимаете, что я имею в виду? Говорила только о том, что он поможет ее карьере. Какова мерзавка!
Гест шептал все громче, в его голосе слышалась нервная нотка, и я кивком указал на спящих. Хемингуэй спал в носовом трюме вместе с сыновьями, и все же кто-нибудь мог услышать возбужденный голос миллионера. Я приподнял бровь.
Он виновато кивнул, и его голос упал до едва слышного шепота.
— Вдобавок в Гаване и Кохимаре каждый человек... все, кроме Эрнеста, знают, что у Марты была интрижка с Хосе Регид ором.
— El Canguro? — изумленно прошептал я.
— Да, Кенгуру, — ответил Гест. — Красавец игрок хайалай. Он принадлежит к тому типу мужчин, которые больше всего нравятся Геллхорн. И считается хорошим другом Эрнеста. Мерзавец под стать Марте.
Я с сомнением покачал головой, потом прошептал:
— Я иду вниз. Если, конечно, вы не хотите, чтобы я вас сменил. День был долгий и трудный.
— Через полчаса на вахту заступит Пэтчи. — Гест неловко потрепал меня по плечу. — Спасибо, Лукас. Спасибо за то, что поговорили со мной.
— Не за что, — отозвался я и бесшумно спустился по трапу.

* * *

Утром мы отправились на юго-восток. Кейо Конфитес и Кейо Верде остались за кормой, а к югу от нас на горизонте промелькнули Кейо Романо и Кейо Сабинал — в сущности, не острова, а вытянутые участки материка — после чего мы продолжали плыть вдоль побережья залива, минуя Пунта Матерниллос. Свинья не давала нам покоя. Ее оставили в шлюпке, но теперь она визжала, не умолкая.
— Давай я забью ее, опалю и соскребу щетину, — предложил Фуэнтес. — Это вынудит ее заткнуться и сбережет нам нервы.
— Я не хочу разводить грязь на палубе, — сказал Хемингуэй, стоя за штурвалом в рубке. — И не хочу останавливаться, чтобы ты занимался этим в шлюпке.
Фуэнтес покачал головой.
— Эта тварь сведет нас с ума, прежде чем мы доберемся до пещер.
Хемингуэй кивнул:
— У меня появилась идея.
«Пилар» свернула на север к крохотному островку, казавшемуся белым миражем над синим морем. Он был вчетверо меньше по площади, чем Кейо Конфитес, его высшая точка выступала из воды менее чем на полметра. Он был практически лишен растительности, и подход к нему не был закрыт рифом. По моим оценкам, островок находился примерно в двадцати пяти милях от Конфитеса и в двадцати — от Кубы.
— Его нет на картах, — сказал Гест.
Хемингуэй вновь кивнул:
— Я заметил его, когда мы в прошлый раз патрулировали этот район. Он как нельзя лучше годится для нашей цели.
— Для нашей цели? — переспросил Гест.
Хемингуэй оскалил зубы.
— Нам нужен загон для свиньи. — Повернувшись к Фуэнтесу, он добавил:
— Иди на корму, Грегорио, переправь «е1 cedro» на «Крошке Киде» по мелководью и покажи ей новый дом. Мы захватим ее вечером или завтра утром на обратном пути.
Мальчики со смехом смотрели, как свинья подбежала к воде и, окунув копытца в набегающие волны, взвизгнула и помчалась к противоположному берегу островка.
— Ей нечего есть, — заметил Грегори. — И пить.
— Я велел Грегорио разрубить кокосовый орех и налить в одну из его половинок воды, — сказал Хемингуэй. — Тогда поросенок не будет страдать от жажды до нашего возвращения. А завтра мы его съедим.
— Кого? Поросенка или орех?
— Свинью, — ответил Хемингуэй.
Во второй половине дня мы добрались до подозрительных пещер. Сюда нас направила военно-морская разведка США, и, как это нередко случается, наш поход обратился чем-то вроде шутки, а не серьезным заданием. Хемингуэй причалил к деревне и спросил у местных жителей, знают ли они какие-либо крупные пещеры на берегу. Ему ответили, что, разумеется, знают, и это выдающийся туристический объект Кубы. Хемингуэю дали в проводники мальчика, сверстника Сантьяго.
«Пилар» проплыла вдоль берега около мили, и он велел бросить якорь. Фуэнтес остался на яхте, а остальные по очереди осмотрели малую пещеру. Выцветший плакат на белой полоске пляжа, безграмотно написанный по-испански, гласил:
«ПОСЕТИТЕ ЖИВОПИСНЫЕ ПЕЩЕРЫ — ДЕСЯТОЕ ЧУДО СВЕТА».
— Живописные пещеры... — мрачно пробормотал Хемингуэй. Его лицо приняло багровый оттенок, который нельзя было объяснить воздействием солнца. Писатель явно пребывал в дурном настроении.
— Парень утверждает, что с начала войны в пещерах не было туристов, — сказал Гест. — Здесь вполне могут прятаться немецкие подлодки.
— Да, папа! — вскричал Грегори. — Пещеры напичканы едой и боеприпасами!
— Надеюсь, там найдется хотя бы пиво, — пробурчал Ибарлусия. Он был настроен еще хуже, чем Хемингуэй.
Вслед за провожатым мы прошагали по едва заметной тропинке, миновали нагромождение камней и вошли в самую широкую пещеру в скале. У Хемингуэя с собой был пистолет в старой кобуре, Ибарлусия нес автомат, Патрик прихватил «манлихер» своей матери. Остановившись у входа в пещеру, мы могли видеть только каменный свод, исчезавший в темноте, но, судя по эху, пешера была очень длинная. Из ее глубин задувал холодный влажный ветерок, очень приятный после долгого дня под жарким солнцем.
— У меня есть лампа, — сказал Роберто Геррера.
— А у нас — фонарики! — наперебой закричали сыновья Хемингуэя.
— Они не нужны, — заявил провожатый. — Я включу свет.
— Свет? — переспросил Хемингуэй.
Вспыхнули сотни разноцветных лампочек. Они опоясывали огромную пещеру, будто рождественские огоньки — елку, висели на сталактитах и между ними, окружали темные отверстия, а одна гирлянда была прикреплена к высшей точке свода пещеры почти в тридцати метрах над нашими головами.
— Ух ты! — воскликнул Грегори.
— Только этого не хватало, — проворчал Хемингуэй.
— Гляди, папа! — крикнул Патрик, устремляясь вперед. — Пещера сужается! Это там немцы прячут свои припасы! Наверное, этот ход ведет в очередной крупный туннель. Не могли же они оставить свои вещи здесь, на виду!
Мальчик-кубинец не знал, куда ведет туннель, только то, что туда любят забираться молодые парочки. Там не было электрического освещения, поэтому мы зажгли лампу, включили фонарики и вслед за Грегори и Патриком прошли несколько сотен шагов по узкому петляющему коридору. На одном из перекрестков Синдбад поранил руку об острый камень. У Геста был с собой носовой платок, но остановить кровотечение с его помощью не удалось, и Синдбад с Гестом Геррерой и нашим юным проводником отправились назад.
— Принесите немецких сосисок и пива, и мы устроим пикник на берегу! — крикнул Гест, исчезая в узком проходе.
Патрик, Грегори, Хемингуэй и я продолжали двигаться вперед. Я смотрел в затылок писателя, подныривавшего с лампой в руке под нависающие камни и сталактиты. Он пытался не отстать от сыновей. Кое-где нам приходилось брести по грязи, покрывавшей скользкие камни. В других местах мы переходили вброд небольшие озера, которые имели глубину несколько сантиметров, но вполне могли соединяться с бездонным морем. Туннель все не заканчивался. Мы шли, ползли и протискивались по нему, казалось, несколько часов.
Зачем это Хемингуэю?
Только теперь я начинал понимать, каким образом в его сознании перемешиваются реальность и фантазия. Хемингуэй не понаслышке знал, что такое война, знал, что ожидает человечество. Он понимал, что его старшему сыну придется воевать — вероятно, и младшим тоже, если война затянется надолго. В это последнее лето, перед тем как страшная бойня захлестнет Америку, он устроил сыновьям детское развлечение; «Хитрое дело», охота за подлодками — это был способ превратить ужасную военную реальность в семейную игру, беззаботную и романтическую, с элементами опасности, но без тошнотворной кровавой трагедии настоящей войны.
Либо он был безумцем.
Я почувствовал прилив гнева, но тут же забыл о нем, услышав крик Джиджи:
— Папа! Папа! Туннель сужается. Он меньше носового люка «Пилар»! Я готов спорить, что здесь находится вход в тайный склад!
Мы присели на корточки у узкого отверстия под острым выступом большого камня, которое вело в темный наклонный туннель со склизким каменным полом. Мальчики были правы в одном: главный коридор здесь оканчивался.
— Ты сможешь забраться туда, Лукас? — спросил Хемингуэй, лежа на животе и рассматривая туннель в свете фонарика. Тесный лаз загибался влево, к еще меньшему отверстию.
— Нет, — ответил я.
— Я могу, папа! — вскричал Патрик.
— Хорошо, парни, — сказал Хемингуэй, возвращая фонарик младшему сыну. — Джиджи, ты меньше, ты поползешь первым. Мышонок, ты вытянешь его за лодыжки, если он застрянет.
— Можно я возьму пистолет, папа? — прерывающимся от волнения голосом спросил Патрик.
— Твои руки должны быть свободны, иначе ты не сможешь ползти, — ответил Хемингуэй. — А если ты сунешь его в задний карман, он может зацепиться. Если тебе понадобится пистолет, я подам его тебе.
На лицах мальчиков отразилось разочарование, но они согласно кивнули.
Хемингуэй потрепал их по спинам.
— Ползите до конца, парни, — если там есть конец. Желаю удачи. Я знаю, вы не отступитесь. Вы отлично понимаете, как важно для нас найти тайник.
Мальчики кивнули, их глаза блестели в свете лампы. Грегори втиснулся в отверстие и исчез. Патрик последовал за ним секунды спустя. Они оба пробрались сквозь два первых сужения. После того, как сыновья исчезли из виду, Хемингуэй непрерывно окликал их, но из узкого туннеля доносился только голос Патрика, да и то едва слышно. Потом воцарилась тишина.
Хемингуэй привалился спиной к стене пещеры. Я увидел на его щеках и носе лопнувшие сосуды — крохотные жилки, незаметные при солнечном свете. Он сиял от удовольствия.
— Что, если мальчики застрянут? — спросил я.
Хемингуэй посмотрел на меня бесстрастным взглядом.
— Значит, такова их судьба, — ответил он. — Но я добьюсь, чтобы их представили к награде.
Я покачал головой. Мы оказались наедине впервые с того дня, когда я перехватил две радиопередачи, но сейчас был не самый удачный момент, чтобы заводить о них разговор. Хемингуэй без труда смешивал реальность и выдумку, но я предпочитал разделять их.
Десять минут спустя в туннеле послышался приглушенный звук, и в отверстии появились подошвы туфель Патрика.
Мы помогли ему выбраться наружу, и еще через несколько секунд из туннеля выполз Грегори. Оба были вымазаны грязью с ног до головы, шорты Грегори были разорваны в нескольких местах. Он снял рубашку и завернул в нее какой-то объемистый предмет. Из узла доносилось позвякивание. Грязь на груди Грегори смешивалась с кровью из маленьких порезов, а на руки обоих мальчиков было страшно смотреть. Оба были чрезвычайно возбуждены.
— У самого конца, папа! — произнес младший так громко, что его голос эхом отразился в темном туннеле. — У самого конца, там так тесно, что даже я не мог проползти, и уже подумал, что у нас ничего не выйдет... и вдруг нашел вот это!
— Он нашел их, папа! Я помог ему завернуть их в рубашку... мы думали, что там ничего нет, но он нашел! — воскликнул Патрик с таким же возбуждением, что и младший брат.
Хемингуэй поднес лампу поближе, а Грегори трясущимися пальцами развязывал узел.
— Молодцы, парни. Отличная работа. — Хемингуэй волновался не меньше сыновей. Внезапно я почувствовал себя лишним, взрослым человеком, затесавшимся в ребячий мир.
— Ты справился, Джиджи! Ты сумел! — приговаривал Хемингуэй, хлопая Грегори по спине с такой силой, что десятилетний мальчик едва не выронил узел. — Посмотрим, что ты принес.
Грегори вынул четыре бутылки; кое-где сквозь грязь виднелось коричневое стекло.
— Это бутылки из-под немецкого пива, папа, — сказал Патрик, стирая с одной из них грязь. — Мы заметили их в луче фонарика. Они взаправду немецкие!
Хемингуэй взял бутылку, осветил ее лампой, и его лицо помрачнело.
— Они были там, папа, — продолжал Грегори. — Немцы.
Мы решили, что туннель кончился, но потом нашли бутылки.
Наверное, их главный склад находится в одном из маленьких туннелей, которые ответвляются от главного коридора. Сегодня мы не успеем осмотреть их все, но можем вернуться сюда завтра утром! Я залезу в самые узкие. Я ни капли не боялся, папа, даже тогда, когда мои плечи застряли, и Патрику пришлось тянуть меня изо всех сил. Я ничуть не испугался, папа!
Патрик следил за выражением отцовского лица.
— Но ведь это действительно немецкие бутылки, правда, папа? На одной из них сохранилась этикетка с немецкими словами...
Хемингуэй поставил бутылку на пол.
— Да, это бутылки из-под немецкого пива, — сказал он. — Выпущенного в Штатах выходцами из Германии. Это пиво сварено в Висконсине. Должно быть, бутылки зашвырнули туда туристы, которые прошли до конца туннеля, чтобы...
Воцарилась тишина, нарушаемая только шипением пламени лампы. Внезапно Грегори отвернулся к стене и залился слезами. Его плечи вздрагивали от беззвучных рыданий. Я заметил, что Патрик закусил губу; он тоже плакал. Казалось, и Хемингуэй готов расплакаться в любую минуту. Его огромная рука легла на маленькое плечо Грегори.
— Ты действовал отважно и решительно, дружище. Я горжусь тобой. Более того...
Хемингуэй выдержал паузу, но Грегори все еще плакал, отвернувшись к стене. Патрик поднял лицо.
— Более того, я представлю вас к награде за то, что вы возглавляли экспедицию. А также...
Теперь и Грегори обернулся. Он продолжал негромко всхлипывать, но уже слушал.
— А также, — добавил Хемингуэй, усмехнувшись, — добьюсь, чтобы со временем вас перевели в морскую разведку.

* * *

Мальчишка-кубинец получил за труды доллар — целое состояние — и отправился в деревню пешком. Той ночью мы встали на якорь в бухте Живописных пещер. Хемингуэй распорядился открыть ларец со спиртным, и каждый член экипажа, даже Патрик и Грегори, получили по три стаканчика виски.
Мы разложили на берегу огромный костер из плавника и пробили существенную брешь в наших продовольственных запасах. Торопясь добраться до пещер, мы не поймали ни одной рыбы, поэтому Фуэнтесу пришлось выложить хлеб, говядину в банках, замороженных цыплят и тонко нарезанную ветчину из ящика со льдом, разнообразные овощи и свежеприготовленный картофельный салат. Хемингуэй съел несколько сэндвичей из сырого лука на черном ржаном хлебе и запил их своей порцией виски.
Той ночью мы не выставляли вахту.
Утром мы отплыли на несколько миль севернее к острову, названному мальчиками «Кейо „Cedro“», чтобы забрать свою свинью.
— Будь я проклят, — сказал Хемингуэй.
— Наша свинья пропала, — отозвался Грегори.
— Вместе с островом, — заметил Уинстон Гест.
Разумеется, остров остался на месте, лишь ушел на метр под воду — крохотная песчаная полоска в двадцати милях от ближайшей суши.
Грегори осмотрел горизонт в бинокль.
— Интересно, куда поплыла наша «cedro»? — произнес он.
— Наверное, прямиком на Кубу, — ответил Хемингуэй. — Разве что если мы подошли к островку не с юга, а севера.
— Мне уже доводилось видеть такое, — объяснил Фуэнтес. — Риф достаточно высок, чтобы остров не залило во время прилива... но если прилив сильный, то он — фьюить — исчезает.
— Бедная «cedro», — сказал Грегори.
— Надо было оставить ее у кубинцев, — добавил Синдбад.
— К черту кубинцев, — заявил Хемингуэй. — Не будем задерживаться у Кейо Конфитеса и отправимся прямиком домой.
Мы не можем гоняться за «Южным крестом» и вообще за кем бы то ни было без провизии, которую для нас должны были завезти на Конфитес. Мы пополним запасы и вернемся через несколько дней.
— Тебе опять придется день и ночь стоять у штурвала, Эрнест, — напомнил Гест.
Хемингуэй пожал плечами. Ибарлусия обсудил с мальчиками, как следует обозначить на карте клочок суши, который то появляется, то пропадает, и сошлись на названии «Сауо Cedro Perdido» — «Остров потерянной свиньи».

* * *

Вечером, на обратном пути к Кохимару, мне удалось на некоторое время уединиться с Хемингуэем на ходовом мостике. Я вынул шифровальный блокнот и показал писателю первую из перехваченных передач.
— Проклятие, — сказал он. — Ее точно передали с «Южного креста»?
— Тот же абверовский шифр, которым пользовался Кохлер, — ответил я.
Хемингуэй закрепил штурвал и поднес фонарь к блокноту.
ДВА АГЕНТА ВЫСАДЯТСЯ 13/8 ШИР 21°25 ДОЛГ 76°48'30"
23-00 U516 — Проклятие, — вновь сказал он. — 13/8 — это, вероятно, 13 августа, меньше чем через неделю. U516 — это номер подлодки, которая высадит двух шпионов. Надо взглянуть на карту, но мне сдается, что точка с этими координатами находится поблизости от Бахия Манати, Пойнт Рома или Поит Иисус.
— Именно так, — негромко произнес я. — Пойнт Рома.
Я уже проверил по карте.
— Почему ты не рассказал об этом раньше? — спросил Хемингуэй.
— Не было удобного случая, — ответил я. — Мы договорились не посвящать остальных в эти дела.
— Да, — произнес Хемингуэй, пристально глядя на меня в свете звезд. — Но... черт возьми, Лукас! — Он освободил штурвал и несколько минут всматривался в океан и темную массу приближавшегося берега. — Впрочем, неважно. Пойнт Рома — отличное место для высадки двух человек. Когда-то там был маяк, но он уже пять лет бездействует. Залив мелкий, но до самого мыса глубокая вода. Сахарную мельницу «Манати» давно забросили, но ее дымовая труба отлично видна с океана, и, выбравшись на сушу, агенты могут дойти до шоссе по старой железнодорожной ветке.
Несколько минут я молча ждал, пока он раздумывал. Наконец он сказал:
— Мы не будем докладывать об этой шифровке, Лукас.
Я ничуть не удивился.
— В прошлый раз эти ублюдки из посольства и ФБР не поверили мне, — негромким, но весьма твердым голосом произнес Хемингуэй. — Теперь мы сами притащим им двух пленников и послушаем, что они скажут.
— А если пленники не захотят, чтобы их куда-то тащили? — спросил я.
Хемингуэй улыбнулся.
— Захотят, Лукас, поверь мне.
Некоторое время я смотрел в сторону земли. Сегодня волнение на море было сильнее вчерашнего, ветер дул к берегу, и мы мчались к нему, словно лошадь, которая спускается по крутому склону.
— Ну, в чем дело? — спросил Хемингуэй.
— Вы думаете, это всего лишь игра, — ответил я, не оборачиваясь.
— Конечно, игра. — Я только слышал его голос, но буквально ощущал, как он улыбается у меня за спиной. — Все хорошее, что мы встречаем в жизни, все трудности и даже невзгоды — это всего лишь игра. Да что с тобой такое, Лукас?
Я промолчал. На рассвете мы вошли в порт Кохимар.

* * *

Утро выдалось серым и дождливым. Я вошел в усадьбу через главный вход и постучал в дверь спальни Хемингуэя. Он открыл мне, стоя на пороге в пижаме. Его волосы были всклокочены, глаза сонно моргали. С разворошенной кровати на меня свирепо взирала большая черная кошка — кажется, ее звали Бойсси.
— Какого дьявола... — заговорил Хемингуэй.
— Одевайтесь, — велел я. — Жду вас у ворот в машине.
Хемингуэй вышел из дома две минуты спустя. У него в руках был пробковый термос. Я решил, что это чай, и только потом уловил запах виски.
— Может быть, теперь ты объяснишь, какого дьявола... — вновь заговорил он.
— Приходил мальчик, — сказал я, на высокой скорости ведя «Линкольн» по раскисшей дорожке. Автомобиль выскочил в ворота, которые я открыл заранее, спустился по холму и помчался по шоссе в Гавану.
— Какой мальчик? — спросил Хемингуэй. — Сантьяго?
Один из...
— Нет, — сказал я. — Чернокожий, мы его не знаем. Будьте добры, помолчите минуту.
Заметив, с какой быстротой я гоню машину по залитым дождем дорогам, Хемингуэй более не открывал рта.
Через шесть миль, у конца длинного спуска, по которому Хемингуэй всегда велел своему шоферу Хуану ехать по инерции, я свернул направо на проселок. Боковые стекла сразу забрызгало водой и грязью. Дорога уперлась в скопление заброшенных хижин, стоявших у проросшего сорняком тростникового поля. Там нас ждал чернокожий юнец с мопедом.
Я остановил машину и вышел под дождь. Хемингуэй хлебнул из термоса, положил его на переднее сиденье и выбрался из салона.
За канавой виднелся второй мопед. Его наспех замаскировали срезанными ветвями, но переднее колесо влажно поблескивало в тусклом свете. Спрятать тело даже не пытались.
Сантьяго бросили в грязную канаву головой вниз. Под дождем его костлявые ноги казались белыми, к правому колену прилипли травинки, на левой ступне не было сандалии. Подошва была морщинистая, словно подушечка пальца после долгого купания. Я с трудом подавил нелепое желание надеть ему на ногу сброшенную сандалию.
Он лежал головой вниз в скрюченной позе, и тем не менее его глаза были покойно прикрыты, лицо запрокинуто, он чуть заметно улыбался, словно наслаждаясь каплями, текущими по его лицу. Руки Сантьяго были раскинуты ладонями вверх, как будто он пытался поймать эти капли. Его горло было разрезано от уха до уха.
Из груди Хемингуэя вырвался неясный звук. Он отступил на шаг от канавы.
Я кивнул чернокожему мальчику, он завел двигатель мопеда и поехал к городу, стараясь не поскользнуться на разбитой грязной дороге.
— Когда? — спросил Хемингуэй.
— Приятель Сантьяго нашел его ночью, — ответил я. — Примерно в то время, когда мы увидели портовые огни.
Хемингуэй спустился в канаву, не обращая внимания на грязь, чавкавшую под его башмаками, и опустился рядом с мальчиком на колено. Его огромная загорелая рука коснулась маленькой белой ладони Сантьяго.
— Вы и теперь считаете, что все это лишь игра? — спросил я.
Хемингуэй рывком повернул голову и взглянул на меня с неприкрытой ненавистью. Я смотрел на него с тем же чувством. Помедлив мгновение, писатель перевел взгляд налицо мальчика.
— Вы догадываетесь, что будет дальше? — спросил я.
С минуту слышались только удары капель по траве и лужам на дороге, по нашим спинам и телу мальчика.
— Да, — сказал наконец Хемингуэй.
Я молча ждал.
— Первым делом мы похороним Сантьяго, — продолжал писатель. — Потом найдем лейтенанта Мальдонадо. Потом я убью его.
— Нет, — сказал я. — Ничего подобного.

Глава 20

"КОНФИДЕНЦИАЛЬНОЕ ДОНЕСЕНИЕ
АГЕНТА ФБР/СРС Дж. ЛУКАСА
ДИРЕКТОРУ ФБР Дж. ЭДГАРУ ГУВЕРУ
9 АВГУСТА 1942 ГОДА.
В согласии с Вашим заданием мне было поручено выявить и задокументировать «истинную суть» Эрнеста Миллера Хемингуэя, гражданина США, 43 лет. Это донесение представляет собой попытку суммировать результаты моих наблюдений до настоящего времени.
Я совершенно убежден, что Эрнест Хемингуэй не является сознательным либо невольным агентом какой-либо зарубежной страны, властной структуры либо группировки. Тем не менее он ведет жизнь глубоко законспирированного разведчика — одного из тех преданных своему делу, мнительных, упорных агентов, которые снятся в ночных кошмарах специалистам по контршпионажу. Причины, побудившие его замкнуться в раковине искусственно созданной личности, понять очень трудно.
Эрнест Хемингуэй — человек, придающий большое значение словам и мыслям. Возвеличивая в своих литературных произведениях и самой своей жизнью действие, поступок, он зачастую смешивает их с импульсом, а реальность — с созданной им самим мелодрамой. Эрнест Хемингуэй без труда обзаводится друзьями и с еще большей легкостью теряет их. Он воспринимает лидерство в обоих смыслах слова «воспринимать» и берет людей под опеку с естественностью аристократа. По отношению к знакомым он бывает как верен, так и вероломен. В его повседневной жизни великодушные поступки чередуются с периодами безжалостного жестокосердия. В течение одного дня он может проявлять сочувствие и сострадание и тут же показывает себя закоренелым эгоистом. В качестве доверенного лица он, как правило, надежен, но полностью полагаться на него нельзя. Умелый капитан яхты, наделенный инстинктами прирожденного морехода. С оружием аккуратен, но при этом в его поведении ощущается недостаток зрелости. Заботливый, но нередко чересчур беспечный отец. Как писатель... но мне трудно судить о литературных талантах Хемингуэя.
Могу также сообщить, что Эрнест Хемингуэй ценит печатное слово больше, чем все люди, с которыми мне когда-либо доводилось общаться. Он читает газеты по утрам, повести — сидя в туалете, журналы «Нью-йоркер» и «Харперз» — выпивая у своего плавательного бассейна, исторические книги — за обедом, романы — в рубке своей яхты, пока кто-нибудь другой стоит за штурвалом, иностранные газеты — выпивая во «Флоридите», письма — в промежутках между стрелковыми состязаниями, сборники рассказов — в открытом море, дожидаясь, пока на крючок попадется рыба, рукопись книги своей жены — при свете керосиновой лампы на борту яхты, стоящей на якоре у безымянного островка близ кубинского побережья во время операции по поиску подводных лодок.
У Хемингуэя обостренная чувствительность к воспоминаниям и нюансам, а также к похвале и оскорблению. Можно решить, что подобные склонности характерны скорее для университетского профессора, пленника башни из слоновой кости, но вместо этого мы видим Хемингуэя таким, каким он создает себя для нас — дикарем с волосатой грудью, охотником на крупных зверей, искателем приключений, который много пьет и похваляется своими сексуальными подвигами.
Эрнест Хемингуэй отличается внушительным обликом и ловкостью, однако бывает неуклюж, будто слон в посудной лавке. У него слабое зрение, и тем не менее он прекрасно бьет птиц влет. Он непрерывно причиняет себе травмы и раны.
Я свидетель тому, как он вонзал рыболовный крючок в подушечку большого пальца, ранил собственные ноги багром и щепками, защемлял ступню автомобильной дверцей, а голову — в проеме ворот. Если у него есть какая-то религия, то это — упражнение и тренировка; Хемингуэй непрерывно принуждает окружающих к тем или иным тяжелым и небезопасным упражнениям, например, он заставил старшего офицера «Пилар», миллионера по фамилии Гест, заниматься дорожными работами и ежедневно пробегать несколько миль в компании нынешней миссис Хемингуэй. Однако при малейшем признаке простуды или першении в горле Хемингуэй часами и даже сутками лежит в постели. Он привык вставать рано, но может проспать до обеда.
Вряд ли вы умеете боксировать, господин директор — даже если вам доводилось спарринговать, вашим партнером наверняка был раболепный сотрудник Бюро, лояльный подчиненный, который предпочел бы оказаться в больнице с сотрясением мозга, чем нанести хороший удар по вашей бульдожьей физиономии, но Эрнест Хемингуэй — прекрасный боец.
На прошлой неделе, когда он пьянствовал у бассейна со своим другом доктором Геррерой Сотолонго, я уловил в его речи замысловатую боксерскую метафору: «Первым делом я схлестнулся с Тургеневым и легко одержал верх. Усердно потренировавшись, я побил Мопассана, но лишь ценой четырех своих лучших рассказов. Я выстоял два раунда против Стендаля и, кажется, во втором из них имел преимущество. Но никому не удастся стравить меня с Толстым, разве что если я сойду с ума или мне дадут фору. Однако и в этом случае моей главной целью останется вышибить с ринга Шекспира, а это очень и очень трудно».
Я не имею ни малейшего понятия о писательском труде, господин директор, но понимаю, что эти слова Хемингуэя — извините за грубое выражение — дерьмо собачье.
Был еще один случай с боксом, который, по моему мнению, гораздо лучше характеризует Хемингуэя, нежели его похвальбы.
Не так давно, однажды ночью, когда мы вышли в море на яхте, он рассказал мне о тех временах, когда ему было шестнадцать или семнадцать лет и он учился в школе в Оук-Парк, штат Иллинойс; он увидел в чикагской газете объявление об уроках бокса. Хемингуэй очень хотел научиться боксировать, поэтому он записался на уроки и внес плату. По его словам, предложение звучало весьма заманчиво, поскольку среди инструкторов было несколько знаменитых боксеров Среднего Запада — Джек Блэкберн, Гарри Герб, Сэмми Лэнгфорд и другие. Хемингуэй даже не догадывался, что это старая как мир ловушка для простаков: ученики оплачивают уроки авансом, и уже после первого занятия их выносят с ринга. Лишь немногие появляются во второй раз.
Первый учебный бой Хемингуэя прошел в полном согласии с упомянутым сценарием: его нокаутировал местный профессионал Янг А'Хирн (я однажды спарринговал с А'Хирном, господин директор, но к этому времени он стал пожилым человеком сорока пяти лет, изрядно ожиревшим, и кочевал из зала в зал, предлагая себя в качестве партнера всякому, кто соглашался поставить ему четвертак на выпивку). Как бы то ни было, Хемингуэй изумил мошенников тем, что в следующую субботу пришел на тренировку. На сей раз инструктор, некий Морти Хеллник, «проучил» его, нанеся удар в живот после гонга. Юного Хемингуэя рвало целую неделю, а на очередной тренировке Хеллник намеренно ударил его ниже пояса. «Моя мошонка распухла до размеров кулака», — сказал он мне. Но в следующую субботу он пришел опять.
Главное в том, господин директор, что этот юнец прошел весь курс обучения, невзирая на трудности. Вероятно, он был единственным «учеником», освоившим программу до конца.
Он вновь и вновь возвращался на ринг, чтобы получить очередную порцию побоев.
Я не знаю толком, кто он и что он, и зачем вы послали меня шпионить за ним, предать или даже убить его; но я должен предостеречь вас, господин директор — этот человек не сдается, не отступается и не складывает руки. Какое бы применение вы ни искали ему, знайте — он упрям, крепок, привычен к боли и невероятно настойчив.
Этим и исчерпываются мои наблюдения и анализ".

* * *

Я сидел за пишущей машинкой во флигеле, перечитывая свое донесение Гуверу. Разумеется, я и не думал отправлять его, и даже не стал бы сочинять, если бы не провел всю ночь в размышлениях за бутылкой виски, однако мне доставило определенное удовольствие перечесть его при свете дня — особенно тот отрывок, в котором упоминается спарринг директора с раболепными подчиненными, слишком трусливыми, чтобы врезать ему по бульдожьей физиономии. Прежде чем сжечь лист и бросить его в огромную пепельницу, я минуту-другую раздумывал, не то ли это чувство свободы, которое приходило к Хемингуэю, когда он излагал в своих произведениях выдумки, вместо того чтобы придерживаться фактов. Наверное, нет — ведь я написал в своем донесении чистую правду.
Я вложил в бурый бумажный конверт свой настоящий двухстраничный рапорт, сунул пистолет за пояс брюк, прикрыл его мешковатой футболкой, и, прежде чем ехать в Гавану на встречу с Дельгадо, отправился в главный дом усадьбы.
После вчерашнего серого затяжного дождя наступило чудесное воскресенье — прохладное синее небо, ровный северо-восточный пассат. Проходя мимо бассейна, я слышал шорох пальмовых листьев. От подножия холма доносились крики «Звезд Джиджи», игравших в бейсбол с командой «Los Munchanos». Одного из «Munchanos» не хватало, но о Сантьяго не спрашивал никто. Его место на поле занял другой, и игра продолжалась.

* * *

Мы похоронили мальчика накануне, в субботу, в тот самый день, когда его нашли, — опустив простой сосновый гроб в могилу в отдаленной части кладбища между старым виадуком и дымовыми трубами Гаванской электрической компании. Присутствовали только Хемингуэй и я, если не считать седого старика могильщика, которого мы при помощи мзды уговорили добыть гроб в городском морге и выделить участок для захоронения. Даже Октавио, чернокожий приятель Сантьяго, обнаруживший его тело, не пришел на спешно организованную церемонию.
После того как мы с Хемингуэем и могильщиком опустили маленький гроб в сырую яму, возникла неловкая заминка.
Старик отступил на шаг и снял шляпу. Капли воды стекали по его лысине и морщинистой шее. На Хемингуэе была старая рыбачья кепка — он ее не снял, и дождь барабанил по длинному козырьку. Он посмотрел на меня. Мне нечего было сказать.
Писатель подошел к краю могилы.
— Этот мальчик еще мог жить, — негромко заговорил он; его слова едва слышались из-за шороха дождя. — Он не должен был умереть. — Хемингуэй посмотрел на меня. — Я принял Сантьяго в нашу... — Он оглянулся через плечо на могильщика, но подслеповатые глаза старика упорно смотрели в грязь. — Я принял Сантьяго в нашу команду, — продолжал Хемингуэй, — потому что каждый раз, когда я приезжаю во «Флоридиту», чтобы попасть в посольство, мою машину окружает толпа мальчишек, прося денег, умоляя разрешить почистить мои ботинки или предлагая услуги своей сестры. Они уличные бродяги, изгои. Родители бросили их, либо умерли от туберкулеза или спились. Малыш Сантьяго был одним из них, но он никогда не протягивал руку за подаянием и не предлагал почистить мне обувь. Он ждал поодаль до тех пор, пока машина не трогалась и другие мальчишки не разбегались нищенствовать на перекрестках, и тогда он бежал рядом с автомобилем, не уставая, ничего не говоря, даже не глядя на меня — пока мы не оказывались у посольства или на шоссе.
Хемингуэй умолк и посмотрел на высокие трубы Гаванской электрической компании.
— Ненавижу эти проклятые трубы, — сказал он тем же тоном, которым произносил надгробную речь. — Когда ветер дует с гор, они наполняют вонью весь город. — Он вновь посмотрел на могилу. — Спи спокойно, юный Сантьяго Лопес.
Мы не знаем, откуда ты появился в этом мире, знаем лишь, что ты уйдешь туда, куда со временем уходят все люди, куда в какой-то из дней последуем и мы.
Хемингуэй вновь оглянулся на меня, словно внезапно осознав смысл своих слов. Потом он продолжал, повернувшись к узкой могиле:
— Несколько месяцев назад еще один мой сын Джон, мой Бэмби, спросил меня о смерти. Он не боялся идти на войну, он боялся страха смерти. Я рассказал ему о том, что, когда меня впервые ранили в 1918 году, я очень боялся внезапно умереть — боялся до такой степени, что не мог спать без ночника, — но я рассказал ему также о своем храбром друге по имени Чинк Смит, который однажды прочел цитату из Шекспира, она очень понравилась мне, и я попросил его записать ее для меня. Это строки из второй части «Генриха Четвертого», я выучил их наизусть, и с тех пор они всегда со мной, будто невидимая медаль Св. Кристофера. "Ей-богу, мне все нипочем; смерти не миновать. Ни в жизнь не стану труса праздновать.
Суждено умереть — ладно, не суждено — еще лучше. Всякий должен служить своему государю, и что бы там ни было, а уж тот, кто помрет в этом году, застрахован от смерти на будущий". Тебе не суждено увидеть будущий год, Сантьяго Лопес.
Но ты был храбрым человеком, и не важно, сколько тебе было лет, когда тебя настигла безжалостная судьба.
Хемингуэй отступил на шаг. Старый могильщик откашлялся.
— Нет, сеньор, — сказал он по-испански. — Прежде чем предать земле этого ребенка, нужно прочесть из Библии.
— Это обязательно? — с удивлением произнес Хемингуэй. — Разве Шекспира недостаточно?
— Нет, сеньор, — ответил старик. — Без Библии нельзя.
Хемингуэй пожал плечами:
— Что ж, если это «nessessario»... — Он взял пригоршню земли — точнее, грязи, и вытянул руку над могилой. — Коли так, прочтем из Екклесиаста: «Род проходит, и род приходит, а земля пребывает вовеки... Восходит солнце, и заходит солнце, и спешит к месту своему, где оно восходит». — Хемингуэй бросил землю на маленький гроб, отодвинулся и посмотрел на старика, который стоял, опираясь на лопату. — Этого достаточно?
— Si, senor.

* * *

Когда мы возвращались с похорон в дождливых вечерних сумерках, Хемингуэй сказал:
— Назови хотя бы одну причину, которая помешала бы мне охотиться за лейтенантом Мальдонадо.
— Может быть, мальчика убил не он.
Хемингуэй свирепо воззрился на меня:
— А кто же? На прошлой неделе ты сам сказал мне, что Агент 22 следил за Бешеным жеребцом.
— Не называйте его так.
— Бешеным жеребцом?
— Нет. Агентом 22.
— Кто еще мог его убить, если не Мальдонадо? — осведомился писатель.
Я отвел взгляд от залитого дождем лобового стекла.
— Я запретил Сантьяго следить за ним и вообще за кем бы то ни было вплоть до нашего возвращения. Не думаю, что он ослушался меня.
— И все-таки он за кем-то наблюдал, — заявил Хемингуэй.
Я покачал головой.
— Дорога, на которой его нашел Октавио, ведет к хижинам, где он ютился, когда была жива его мать. Еще Октавио сказал, что Сантьяго отсыпался там, когда в городе бывало слишком шумно.
Несколько минут Хемингуэй вел машину молча.
— Лукас, — заговорил он наконец, — кто еще мог убить мальчика?
— Отвечу позже, — сказал я.
— Отвечай немедленно, или у тебя не будет никакого «позже», — потребовал писатель. — Объясни, кто ты такой, на кого работаешь и кто, по твоему мнению, мог убить мальчика, или вылезай из машины и не возвращайся в усадьбу.
Я колебался. Если бы я ответил хотя бы на один из его вопросов, это означало бы, что я больше не работаю ни в ФБР, ни в ОРС. По лобовому стеклу метались «дворники». Шум сильного дождя, бьющего по матерчатой крыше «Линкольна», звучал, словно удары капель по гробу Сантьяго. Я понял, что уже не работаю ни на ФБР, ни на ОРС.
— Я работал в ФБР, — заговорил я. — Эдгар Гувер прислал меня шпионить за вами и докладывать о ваших действиях через связника.
Хемингуэй остановил машину на обочине. Мимо мчались грузовики, обдавая нас брызгами. Хемингуэй повернулся на водительском сиденье и, пока я говорил, не спускал с меня глаз.
Я рассказал ему о Дельгадо, о досье Тедди Шлегеля, Инги Арвад, Хельги Соннеман, а также об Иоганне Зигфриде Бекере.
Я объяснил, каким образом ФБР и Абвер передавали деньги Мальдонадо и его шефу, Хуанито Свидетелю Иеговы. Я рассказал о своей встрече с командором БКРГ Яном Флемингом по пути на Кубу и о беседе с Уоллесом Бета Филлипсом по прибытии сюда. Я рассказал о винтовочном выстреле во время нашей пиротехнической атаки на усадьбу Стейнхарта, а также о второй радиопередаче, которую я перехватил на пути к пещерам.
— И что же говорится в этой, второй? — ровным голосом осведомился Хемингуэй.
— Не знаю, — ответил я. — Ее закодировали неизвестным мне цифровым шифром. Думаю, она не предназначалась для наших ушей.
— Ты имеешь в виду, что кто-то хотел, чтобы мы расшифровали первую передачу... о двух агентах, которые высадятся на сушу в следующий вторник?
— Видимо, да, — ответил я.
— Зачем?
— Не знаю.
Хемингуэй посмотрел в лобовое стекло.
— Они взяли нас в кольцо — ФБР, может быть, BMP, британская группа... как бишь ее?
— БКРГ, — сказал я. — Кажется, так.
— ОСС, — продолжал Хемингуэй, — немецкая разведка...
— Обе ее ветви, — перебил я. — Абвер и РСХА АМТ IV.
— Впервые слышу, — проворчал Хемингуэй. — Я не знал даже, что в германской разведке существуют какие-то две ветви.
— Я знаю, — сказал я. — А вы не имеете об этом ни малейшего понятия.
Хемингуэй сердито посмотрел на меня.
— А ты?
— А я имею.
— Почему ты мне рассказываешь все это? — спросил он. — И какого дьявола я должен тебе верить, если все, что ты говорил раньше, было враньем?
Я ответил только на первый вопрос.
— Я рассказываю вам об этом, потому что они убили мальчика. И еще потому, что они готовят нас к чему-то, чего я не понимаю.
— Так кто же убил мальчика?
— Это мог сделать Мальдонадо, — сказал я. — Если Сантьяго был неосторожен и лейтенант знал, что за ним наблюдают, он мог дождаться нашего отплытия, проследить за мальчиком до хижин и перерезать ему горло.
— Кто еще?
— Например, Дельгадо.
— Сотрудник ФБР? — В голосе Хемингуэя зазвучало презрение. — Я думал, что вы стреляете только в людей, которые уклоняются от армейского призыва так же, как вы сами.
— Дельгадо — особый случай, — объяснил я. — Если он именно тот, за кого я его принимаю, то ему уже доводилось убивать. И я не знаю наверняка, на кого он работает теперь.
— Думаешь, он перекинулся к фрицам?
— Возможно, — ответил я. — Немецкие разведывательные сети в нашем полушарии не стоят выеденного яйца, но у них много денег. Они вполне могли подкупить наемника вроде Дельгадо.
— Кто еще, Лукас? Кто еще мог расправиться с парнишкой?
Я пожал плечами.
— Теодор Шлегель, хотя это не в его духе. Он скорее нанял бы для этой работы кого-нибудь из немцев или сторонников Германии, проживающих в Гаване. Это могла сделать Хельга Соннеман...
— Хельга?
Я процитировал ему несколько выдержек из ее досье.
— Ради всего святого, — пробормотал Хемингуэй. — Можно подумать, каждый встречный-поперечный лично знаком с Гитлером.
— Даже ваши гости, — сказал я.
— Мои гости?
— Ингрид Бергман встречалась с ним, помните? А Дитрих получила от немецкой разведки предложение работать на них.
— И послала их ко всем чертям.
— Так она говорит.
Хемингуэй оскалился:
— Ты мне не нравишься, Лукас. Ты совсем мне не нравишься.
Я промолчал.
После нескольких мгновений тишины — даже дождь прекратился — он сказал:
— Назови мне хотя бы одну убедительную причину, которая помешала бы мне сейчас же вышвырнуть тебя из автомобиля и пристрелить, если ты появишься рядом с усадьбой или моими детьми.
— Такая причина имеется, — ответил я. — Происходит что-то странное. Кому-то потребовалось, чтобы вы захватили двух агентов, которые высадятся тринадцатого.
— Зачем?
— Не знаю, — сказал я. — Идет сложная игра, и вы со своим дурацким «Хитрым делом» — пешки в ней. Думаю, вам понадобится моя помощь.
— Чтобы ты мог докладывать обо всем Эдгару Гуверу?
— Моя работа в ФБР закончена, — ровным голосом отозвался я. — Как и прежде, я буду посылать отчеты, но не стану сообщать ничего важного до тех пор, пока мы разберемся, что происходит.
— Думаешь, это опасно?
— Да.
— Для Джиджи и Мышонка или только для нас с тобой?
Я помедлил.
— Думаю, опасность грозит всем, кто вас окружает.
Хемингуэй потер подбородок.
— Неужели ФБР поднимет руку на американского гражданина, его семью и друзей?
— Не знаю, — ответил я. — Гувер предпочитает устранять людей путем утечек сведений, намеков и шантажа. Но мы даже не знаем толком, действительно ли угроза исходит от ФБР.
В этой игре замешаны британцы, ОСС и обе ветви германской разведки.
— "Estamos copados", — произнес Хемингуэй. «Нас обложили». Я знал, что ему нравится звучание этой фразы, но сейчас он говорил всерьез.
— Да, — сказал я.
Хемингуэй вырулил на Центральное шоссе и погнал машину к финке «Вихия».

* * *

Прежде чем отправиться на свидание с Дельгадо, я зашел в главный дом усадьбы. Хемингуэй сидел в гостиной в своем расписанном цветами кресле рядом со столиком, ломившимся от бутылок и бокалов. У него на коленях сидела большая черная кошка, и еще восемь или девять лежали поблизости на ковре. Я заметил, что он вскрыл банку лососины и две маленькие жестянки сардин. Он держал на колене бокал с жидкостью, напоминавшей цветом неразбавленный джин. По его каменному взгляду и суровому выражению лица я догадался, что он сильно пьян.
— А, сеньор Лукас, — заговорил он. — Кажется, я не успел представить вас своим лучшим друзьям, «los gatos».
— Нет, — сказал я.
— Вот эта черная красотка — Бойсси Д'Англас, — произнес Хемингуэй, поглаживая по голове мурлыкающую кошку. — С Френдлесс ты уже знаком. Того, что поменьше, зовут Брат Френдлесс, хотя на самом деле это не он, а она. Вот Тестер, а этот заморыш — ее котенок-вундеркинд. Толстомордый кот на краю ковра — Волфер, рядом с ним Доброхот, названный так в честь Нельсона Рокфеллера, нашего многоуважаемого посланца доброй воли в несчастных, забытых богом и никому не нужных странах к югу от могущественных «Estado Unidos».
Все утро Френдлесс пил вместе со мной молоко с виски, Лукас, но с него уже довольно, и он и не захочет показывать тебе свои трюки. Знаешь ли, кошки никогда не делают то, чего им не хочется. Но они не откажутся выпить с тобой виски и молока, если они любят тебя, и если в этот момент им хочется выпить. Да, кстати, это Диллинджер, названный, как ты понимаешь, в честь бандита с большим членом. Я подозреваю, такое имечко создавало у него комплекс превосходства, но этому пришел конец... Пока мы гонялись за субмаринами, Диллинджера и остальных самцов кормила Марти. Вы знали об этом, сеньор Лукас?.. Сеньор шпион Лукас... сеньор соглядатай Лукас?
«Я слышал твою похвальбу, слышал, как ты орал на нее, а она — на тебя», — подумал я, но ничего не сказал.
Хемингуэй ухмыльнулся.
— Сука. — Он погладил Бойсси по голове. — Нет, это я не тебе, крошка. Сегодня я послал Марти телеграмму, Лукас.
Понятия не имею, где она сейчас, поэтому отправил копии на Гаити, в Пуэрто-Рико, Сент-Томас, Сент-Бартс, в Антигуа, Бимини и все прочие пункты ее гребаного маршрута. Хочешь услышать, что было написано в телеграмме?
Я молча ждал.
— Там написано: «Кто ты — военный корреспондент или моя жена?» — Хемингуэй с довольным видом кивнул и, аккуратно ссадив кошку на ковер, осторожно поднялся на ноги и налил в бокал еще на три пальца джина. — Хотите выпить, специальный агент Джо Лукас?
— Нет, — ответил я.
— Самодовольная сука, — сказал писатель. — Называет операцию «Френдлесс» чушью и вздором. Говорит, мы все занимаемся онанизмом. И еще она заявила, будто бы после «По ком звонит колокол» я не написал ни единого стоящего слова.
«Ах ты, сука, — сказал я ей. — Мои книги еще долго будут читать, после того как тебя сожрут черви». — Он уселся, сделал глоток и, прищурясь, посмотрел на меня. — Тебе что-нибудь нужно, Лукас?
— Я еду в город. Беру вашу машину.
Хемингуэй пожал плечами.
— Ты точно не хочешь выпить? — спросил он.
Я покачал головой.
— Если ты не хочешь выпить со мной хорошего джина, — любезным тоном произнес он, — то я могу распорядиться, чтобы тебе приготовили чай со льдом. А можешь выхлебать ведро соплей или отсосать у дохлого ниггера. — Он вновь ухмыльнулся и указал на бутылки, ведерки со льдом и бокалы.
— Спасибо, не хочу, — сказал я, вышел из дома, пересек террасу и спустился к машине, стоявшей на подъездной дорожке.

* * *

Чтобы не вспоминать в тысячный раз о грядущей встрече с Дельгадо и возможной размолвке, по пути в город я думал о Марии.
Разумеется, я не сказал ей о смерти мальчика, но она почувствовала, что со мной творится неладное, и весь вечер вела себя тихо и с пониманием отнеслась к моему желанию побыть одному. Когда я попытался уснуть, она легла на соседнюю койку и положила руку на мою постель, но меня даже не коснулась; я смотрел в потолок, и она не спускала с меня глаз.
Когда я поднялся, чтобы отправиться во флигель и написать свой дурацкий доклад Гуверу, она отыскала мои парусиновые туфли и рубашку и принесла их мне, не говоря ни слова и грустно глядя на меня. На мгновение я представил себя обычным человеком, который может поделиться с другим своей печалью, поговорить о том, что его мучает. Прошлой ночью я отделался от этой мысли при помощи виски и воображаемого донесения директору; вот и сейчас, когда впереди показались дымовые трубы Гаванской электрической компании, я выбросил эту мысль из головы.
Пистолет лежал рядом на пассажирском сиденье. Вести машину, заткнув его за пояс сзади, было неудобно. Я дослал в ствол патрон, чего, как правило, не делаю, и положил в карман с полдюжины запасных обойм. Это было глупо с моей стороны; если нам с Дельгадо придется улаживать кое-какие вопросы, все будет кончено еще до того, как я успею перезарядить оружие.
С другой стороны, никогда не помешает иметь при себе несколько запасных обойм, но так и не пустить их в ход... и т, д. и т, п.
Я припарковал машину в Старой Гаване и зашагал к явочному дому, до которого оставалось шесть кварталов. Я хотел прибыть туда точно в указанное время.
Разумеется, Уоллес Бета Филлипс не ошибся, описывая происшествие на улице Симона Боливара в Веракрусе. Двое абверовских агентов явились на встречу за полтора часа до назначенного срока и расположились в прихожей, чтобы устроить для меня западню. Но я уже почти два часа находился в доме, укрывшись в шкафу в дальнем конце коридора. Филлипс упомянул, что один из соседей видел мальчишку, который «бросил камень во входную дверь», после чего началась стрельба. Но это был не ребенок, а двадцатипятилетний карлик-пропойца по прозвищу Эль Гиганте, которому я заплатил сто пятьдесят песо и велел бросить камень и улепетывать во весь опор.
Сегодня я не должен появиться раньше срока.
Пистолет давил мне на поясницу, но я пристроил его таким образом, что Дельгадо смог бы заметить оружие, только если бы обыскал меня. На мне была свободная куртка, и я научился мгновенно выхватывать из-под нее пистолет и стрелять.
Все же доставать оттуда оружие было неудобно, однако, держа его в наплечной или поясной кобуре, я бы сразу выдал себя, равно как если бы по привычке сунул пистолет за пояс брюк точно над левым передним карманом. Я поймал себя на мысли, что предпочел бы оружие покрупнее калибром — на тот случай, если придется стрелять сквозь стены или двери явочного дома, но скрыть пистолет большего размера было бы затруднительно.
«Где бы я спрятался, будь я Дельгадо и пожелай я избавиться от специального агента Лукаса?» Вероятно, снаружи либо внутри одной из полуразвалившихся хижин, стоявших на узкой улице. Однако нельзя было исключать, что Лукас придет в явочный дом переулком или каким-либо иным путем.
«Значит, в доме? Но где?» В маленькой комнате без окон, выходящей в гостиную. Лечь на пол в темноте, забаррикадировать черный ход, чтобы в него никто не мог войти, и дождаться, когда в проеме входной двери покажется силуэт Лукаса.
Помедлить одну-две секунды, пока он прошагает по гостиной, в которой нет ничего, кроме маленького стола, за которым не спрячешься, а стена за его спиной остановит пули и заглушит выстрелы. Потом уйти, оставив труп крысам.
Дверь явочного дома была чуть приоткрыта. За окнами без стекол было темно. Подавив желание нащупать пистолет за поясом, я поднялся на полусгнившее крыльцо и вошел внутрь.
Дельгадо смотрел на меня со своего обычного места за столом. Он сидел верхом на стуле, подпирая подбородок тыльной стороной правой ладони, лежащей на спинке стула. Я знал, что он левша. Его левая рука висела вдоль тела, и ее не было видно. Вместо обычного белого парусинового костюма он надел свежую свободную рубашку. Его кожа казалась темнее, а волосы — светлее, чем прежде.
Я положил на стол конверт и остался стоять, глядя в холодные серые глаза Дельгадо. В тусклом свете показалась его левая рука. Как всегда, он вскрыл запечатанный конверт и прочел донесение.
— Издеваешься? — произнес он наконец.
Я стоял в свободной позе, расставив ноги, сунув левую руку в карман и свесив правую вдоль бедра.
— Дурацкая пещера для туристов, детишки с пивными бутылками, свинья, погибшая на затопленном песчаном островке? И это все?
— Нас послала туда военно-морская разведка, — ответил я.
Дельгадо фыркнул.
— Морская разведка. — Он швырнул две странички на стол. Его левая рука опустилась под стол, он продолжал смотреть на меня ледяным взглядом. — И за все это время вы ни разу не видели «Южный крест»?
— Нет, — сказал я. — Он вернулся в порт Гаваны. Теперь он стоит на якоре неподалеку от Касабланки.
— И вы не перехватили ни одной его передачи?
Я покачал головой, внимательно следя за ним. В случае необходимости Дельгадо действовал молниеносно. Если он выхватит пистолет, я буду вынужден стрелять в корпус... целиться в голову слишком рискованно. Если бы я знал, где находится его оружие — вполне возможно, он держал его под столом, и в этот самый миг я был у него на мушке, иными словами, в безнадежном положении, — то исход решала бы не столько моя и его реакция, сколько наше хладнокровие во время перестрелки. Я зарядил патроны с пустотелыми пулями и насек их кончики ножом, поэтому, если хотя бы одна из них попадет в цель, все будет кончено. Но Дельгадо, разумеется, подготовился точно так же.
Он быстро выдернул левую руку из-под стола. Я не испугался, и моя правая рука не шелохнулась.
Он бросил на стол черно-белую фотографию.
— Ты знаешь этого человека, Лукас?
— Да, — безразличным тоном отозвался я. — Я видел его досье. Иоганн Зигфрид Бекер из СД. А что с ним?
— Он уехал из Бразилии, — сообщил Дельгадо, глядя на меня.
— Знаю, — сказал я. — В аналитическом бюллетене ОРС за май месяц указано, что он сейчас в Берлине.
Дельгадо медленно покачал головой.
— Бекер в Гаване. — Помолчав минуту, он добавил:
— Не хочешь спросить, по какой причине?
— Это имеет какое-либо отношение к моей нынешней работе? — спросил я.
— Ни малейшего, — ответил Дельгадо. — В сущности, ты ведь не выполняешь здесь никакой работы, правда?
По лужайке за окном пробежали два мальчика. Я смотрел на них, не отворачивая лица от Дельгадо. Входя в дом, я сместился влево, чтобы моя спина не была обращена к открытой двери. Я не знал, сколько людей работает на Дельгадо. Они вполне могли засесть в хижине напротив и ждать моего ухода, целясь и точку, которую я должен миновать, шагая по улице.
Я никак не мог помешать им, мне оставалось лишь сосредоточиться и не позволить волоскам на своей шее встать дыбом.
— Бекер приехал сюда, потому что его бразильская сеть находится на грани провала, — сказал Дельгадо. — И, уж конечно, наш гауптштурмфюрер не вернется в этот ад. Он начал переговоры с... э-ээ... с местными представителями, предлагая себя в качестве свидетеля обвинения либо двойного агента.
— Зачем вы мне это рассказываете? — спросил я.
Дельгадо потер нижнюю губу. Капли пота проступили на его щеках и стекали по подбородку. В тесной комнате было очень жарко.
— Я рассказываю тебе об этом, Лукас, потому что мы не хотим, чтобы ты столкнулся с герром Бекером в каком-нибудь притоне и снес ему голову, либо сдал его здешней полиции, пока мы не завершим переговоры.
— "Мы"? — переспросил я.
— Я, — ответил Дельгадо.
— Хорошо, — сказал я. — Что-нибудь еще?
— По крайней мере, не от меня.
Я отправился к выходу, стараясь не выпускать его из виду.
— Лукас! — Его левая рука вновь исчезла под столом.
В это мгновение я оказался в луче солнечного света и не мог как следует рассмотреть Дельгадо, сидевшего в полумраке. — Мне очень жаль, что так получилось с парнишкой.
Я сунул руку за спину, сделав вид, что хочу почесаться.
— Вы знаете, кто его убил?
— Нет, конечно, — сказал Дельгадо. — Но я прослышал о похоронах и сделал надлежащие выводы. Передай своему дружку писателю, чтобы он не использовал детей в своих шпионских играх.
— Вы даже не догадываетесь, кто расправился с Сантьяго? — спросил я, глядя ему в глаза.
Дельгадо скривил губы, изображая улыбку:
— Его звали Сантьяго?

* * *

Когда я вернулся, усадьба казалась вымершей. Потом я вспомнил, что сегодня у слуг выходной, а Уинстон Гест и Пэтчи Ибарлусия собирались пригласить мальчиков на ужин в «Эль Пасифико».
Я постучался в дверь хозяйского дома и, не услышав ответа, вошел внутрь.
Хемингуэй сидел там, где я его оставил — в своем цветастом кресле в центре комнаты, справа от подноса с выпивкой, но ни одной кошки здесь не оказалось. Колени, на которых прежде лежала Бойсси Д'Англас, стискивали взятый с яхты «манлихер», дуло которого упиралось в шею под подбородком писателя. Приклад винтовки стоял на ковре. Хемингуэй разулся и просунул большой палец ноги в скобу, положив его на курок.
— Ты вовремя, Джо, — сказал он. — Я ждал тебя. Хочу показать тебе кое-что интересное.

Глава 21

Я стоял в пяти метрах от Хемингуэя и смотрел на дуло «манлихера», упиравшегося ему в подбородок. Я не знал, заряжена ли винтовка. Мне не понравилось, что писатель назвал меня Джо. Наедине он никогда не обращался ко мне по имени.
— "Estamos copados", — сказал Хемингуэй. — И вот что мы делаем, когда нас окружают. — Он взялся за ствол обеими руками и наклонил его вперед, при этом палец его ноги сдвинул с места спусковой крючок. На Хемингуэе были только заляпанная синяя рубашка и грязные шорты-хаки.
Я промолчал.
— В рот, Джо, — произнес он. — Небо — самая мягкая часть черепа. — Он вдвинул ствол в рот на несколько сантиметров и нажал спусковой крючок пальцем ноги. Курок сухо щелкнул. Хемингуэй поднял голову и улыбнулся. В его улыбке мне почудился вызов.
— Это было чертовски глупо, — сказал я.
Хемингуэй аккуратно прислонил винтовку к подлокотнику кресла и поднялся на ноги. Он был сильно пьян, но без труда сохранял равновесие.
— Что ты сказал, Джо? — спросил он, сжимая пальцы в кулаки.
— Это было чертовски глупо, — повторил я. — А если и нет, то сунуть ружейный ствол в рот может только «maricon».
— Будь добр, повтори, Джо, — попросил Хемингуэй, отчетливо выговаривая слова.
— Вы слышали, что я сказал.
Хемингуэй кивнул, шагнул к черному ходу и жестом поманил меня за собой. Вслед за ним я вышел из дома.
Остановившись у бассейна, он снял грязную рубашку, аккуратно сложил ее и повесил на спинку металлического кресла.
— Тебе лучше раздеться, — по-испански сказал он. — Я намерен пустить тебе кровь, и как можно больше.
Я покачал головой:
— Мне не хочется этого делать.
— Плевать мне, чего тебе хочется, — сказал Хемингуэй. — И на тебя мне плевать. — Вновь перейдя на испанский, он с сильным кубинским акцентом добавил:
— Насрать мне на твою беспутную мать.
— Мне не хочется этого делать, — повторил я.
Хемингуэй встряхнул головой, словно прочищая мозги, потом быстро шагнул вперед и нанес удар слева мне в лицо.
Я уклонился, поднял кулаки и начал смещаться вправо по дуге, памятуя о том, что он видит левым глазом хуже, чем правым. Хемингуэй вновь ударил. Я отразил удар.
Его первые удары, как и кубинское ругательство, были всего лишь провокацией. Мне сразу стало понятно, что он, как и я, предпочитает контратаку. Начало боя между двумя сторонниками подобной тактики зачастую бывает вялым и монотонным.
— Piropos, senor? — язвительно произнес я, улыбнувшись ему. — Pendeio. Puta. Maricon. Bujaron.
Хемингуэй набросился на меня. За считанные мгновения я успел сообразить, что могу без труда убить его, но так и не понял, кто из нас сильнее в кулачном бою.
Хемингуэй сильно ударил слева по моим губам. Я поставил блок, и он нанес правый хук, целясь в корпус. Я отскочил назад, и все же его огромный кулак вонзился мне в ребра, отчего я едва не задохнулся. Хемингуэй тут же добавил левый, а потом и правый удары сбоку в обход моего блока. Каждым из них он мог свернуть мне скулы, но удары пришлись в затылок.
У Хемингуэя был сокрушительный прямой удар. Разумеется, это давало ему значительное преимущество, но оно зачастую обращается против боксеров-любителей, которые надеются завершить бой в первые минуты нокаутом или нокдауном.
Порой они забывают о необходимости держать дистанцию.
Хемингуэй вошел в клинч, схватил мою рубашку левой рукой и вновь нанес мне хук справа. Я подставил плечо, низко пригнулся и трижды ударил его в живот.
Из его груди со свистом вырвался воздух, он крепко обхватил меня руками, чтобы отдышаться. У него оказался слабый живот, но он привык держать удар и не думал опускать руки. Он ухватил меня за волосы, но те были слишком коротки, чтобы надежно уцепиться за них. Используя преимущество в весе, он двинулся вперед, стремясь прижать меня спиной к стене дома. Я уперся подбородком ему в плечо, сопротивляясь изо всех сил; теперь он мог бить меня только сзади. Тем не менее его удары по почкам были очень болезненными. Упираясь ногами в землю и понимая, что, прижав меня к стене своим массивным телом, Хемингуэй сможет нанести мне серьезную травму, я боднул его в подбородок, и, как только голова писателя запрокинулась назад, оттолкнул его от себя.
Хемингуэй смахнул пот с глаз и сплюнул кровь. Я ударил его по лицу тыльной стороной руки Он зарычал, метнулся вперед, и я встретил его сильным хуком справа.
Он устоял на ногах. Я был не в лучшей форме для боя, но не до такой степени. Мой правый хук — даже если он пришелся сбоку, а не в челюсть — в прошлом сваливал противников и покрупнее. Бить Хемингуэя по голове было все равно, что лупить наковальню.
Он вновь набросился на меня и схватил за руки. Его большие пальцы быстро задвигались, впиваясь между мышцами моих плеч и предплечий, стараясь передавить сухожилия бицепсов. Я резко поднял колено, но он молниеносно сместился в сторону, и удар пришелся не в промежность, а в бедро.
Я ударил вновь, он выпустил мои руки, отпрянул назад, и я дважды попал кулаком ему в правое ухо. Ухо тут же начало расплываться, но я почувствовал, что его большие пальцы сделали свое дело — моя левая рука онемела, а в правой возникли жжение и пульсация, как будто я отлежал ее во сне.
Уроки чикагского детства явно пошли ему впрок.
Описывая круги, мы двинулись к бассейну. Хемингуэй тяжело дышал. Он наткнулся спиной на металлическое кресло и отшвырнул его прочь. В это мгновение я попытался провести комбинацию, но он отразил оба удара и, пока я отступал, угодил кулаком мне в лоб над левым глазом. Бровь сразу начала опухать, но не так быстро, чтобы глаз полностью заплыл, прежде чем кончится схватка.
Хемингуэй вновь вошел в клинч, хватая ртом воздух. Его пот и дыхание пахли джином.
Он сильно ударил справа, целясь мне в промежность, и наверняка превратил бы мои мужские сокровища в месиво, если бы я не отпрыгнул вверх и назад. Я подставил под удар внутреннюю часть бедра и почувствовал, как немеет моя правая нога; в ту же секунду левый кулак Хемингуэя врезался в мой правый висок с такой силой, что я закружился волчком.
Несколько мгновений я видел только красные искры и слышал рев и шум крови, водопадом низвергавшейся внутри черепа. Но я удержался на ногах и, как только прекратилось вращение, нанес правый апперкот в ту точку, где, по моим расчетам, должен был находиться противник.
Я промахнулся на несколько сантиметров, и все же мой кулак пробил его защиту и угодил ему в обнаженную грудь.
Сквозь рев крови в ушах звук удара показался мне грохотом молота на скотобойне.
Я отпрянул и закрылся, ожидая контратаки; я вновь отбросил в сторону кресло, затряс головой, чтобы прийти в себя, и надеясь, что не упаду в бассейн. Несколько секунд ничего не происходило, и за это время ко мне отчасти вернулось зрение, а шум крови утих. Хемингуэй стоял согнувшись, извергая содержимое желудка на камень. Его правое ухо распухло до непристойности и напоминало гроздь красного винограда, борода была испачкана кровью и блевотиной, а левый глаз почти закрылся от удара, которого я не мог припомнить.
Я чуть опустил руки, которыми прикрывал голову, и, подволакивая ноги, шагнул вперед, собираясь предложить ничью.
Все еще тужась от рвоты, Хемингуэй нанес справа удар наотмашь, который сорвал бы мою голову с плеч, если бы я не поднырнул под его кулак. Оставаясь в согнутом положении, я приблизился к нему и дважды ударил в живот.
Хемингуэй вцепился в мою рубашку, словно ища опоры, вздернул меня кверху, выпрямился и ударил лбом мне в подбородок.
У меня во рту хрустнул зуб. Я попытался отступить, но Хемингуэй вновь схватил меня левой рукой, правой круша мои ребра. Оскалив огромные зубы, он старался укусить меня за ухо и за горло. Я отбросил его двумя прямыми короткими резкими ударами в скулы и услышал, как трещит, разрываясь, моя рубашка. Хемингуэй раскрылся, и я без помех нанес сильный хук ему в солнечное сплетение, в последний момент сдержав силу удара, чтобы не убить его.
Он сложился пополам и зашатался, но не упал. Секунду спустя, задыхаясь и отступая назад, он наткнулся на металлическое кресло и тяжело рухнул на каменные плитки.
Я шагнул вперед, вытер кровь с левого глаза и замер в ожидании.
Хемингуэй медленно поднялся на оба колена, потом на одно и, наконец, на ноги. Его правое ухо вздулось и кровоточило, на правой скуле расплывался пурпурный синяк, левый глаз закрыла опухоль, губы и борода были покрыты кровью, а волосы на груди еще и блевотиной. Он ухмыльнулся, показав окровавленные зубы и, покачиваясь, двинулся вперед, вновь поднимая руки и сжимая распухшие кулаки.
Я схватил его за локти, подтянул к себе и зацепился подбородком за его плечо, чтобы он не мог боднуть или оттолкнуть меня.
— Мир? — выдохнул я.
— К черту... — прохрипел писатель и слабо ударил меня по ребрам.
Я отпихнул его, попытался провести свинг в окровавленный подбородок, промазал и упал на колено.
Хемингуэй сверху ударил меня по голове с такой силой, что в моих глазах вспыхнули искры, и уселся рядом на плитки.
— Берешь... назад., слова насчет «maricon»? — выдохнул он.
— Нет. — Проведя языком по вздувшимся губам и деснам, я нащупал осколок сломанного зуба и выплюнул его. — Идите к черту.
Хемингуэй рассмеялся, тут же умолк, ощупал ребра, сплюнул кровь и усмехнулся, на сей раз осторожнее.
— Muy buena pelea, — сказал он.
Я качнул головой и сразу пожалел об этом — окружающий мир накренился и поплыл перед глазами.
— Драка... не бывает... славной, — выдавил я, хватая ртом воздух. — Это пустая трата времени... и сил... — Я провел ладонью по губам. — А также зубов.
Я посмотрел на свои руки. Костяшки пальцев распухли и были исцарапаны. Казалось, по ним проехал небольшой автомобиль.
Хемингуэй перекатился на колени и двинулся ко мне.
Я тоже поднялся на колени, готовясь встретить его, но мои руки поднимались так медленно, словно к запястьям были приторочены свинцовые грузы. «Этому сукину сыну сорок три года, — подумал я. — Можно себе представить, как он боксировал в моем возрасте».
Хемингуэй неловко обхватил меня руками. Я ждал тычков ударов и вдруг почувствовал, что он похлопывает меня по спине. Он что-то говорил, но я не слышал его слов из-за водопада, который вновь зашумел у меня в голове.
— ..в дом, Джо. Марти оставила в холодильнике бифштексы, — сказал писатель. — И бутылку хорошего виски на льду.
— Вам хочется есть? — спросил я, пока мы помогали друг другу подняться на ноги, налегая друг на друга в поисках опоры.
Плитки у бассейна были забрызганы кровью, ветер трепал какие-то длинные синие ленты — я узнал в них остатки своей рубашки.
— Я голоден, как волк, — ответил Хемингуэй, разворачивая меня к двери дома. — Это и неудивительно. Мой желудок пуст.

* * *

Тем вечером Мария обращалась со мной еще заботливее, чем накануне.
— Бедный, бедный Хосе, — бормотала она, прикладывая холодные влажные полотенца к моим рукам, ребрам и лицу. — Я часто видела своих братьев в таком состоянии. Надеюсь, твоему противнику тоже досталось?
— Еще как. — Холодное полотенце коснулось моих избитых ребер, и я поморщился. Я лежал на спине в одних трусах.
На Марии была только просвечивающая ночная рубашка.
Фитиль в лампе был прикручен до минимума.
— На тебе осталось хотя бы одно живое место, Хосе? — прошептала девушка.
— Только одно, — ответил я.
— Покажи.
Я показал ей без помощи рук.
— Ты уверен, что оно не пострадало? — прошептала Мария. — Оно красное и воспаленное.
— Заткнись, — сказал я и осторожно уложил ее на себя.
— Мы не станем целоваться в губы, чтобы не потревожить твой рот, — шепнула она. — Но я могу целовать тебя в другие места, правда?
— Да, — ответил я.
— Нужно полечить твои опухоли.
— Заткнись, — повторил я.
Мы уснули только на рассвете.

* * *

На следующий день мальчики отправились рыбачить с Гестом, Ибарлусией и Синдбадом. Мы с Хемингуэем бродили по усадьбе, словно два восьмидесятилетних старика, переживших крушение поезда. Мы решили, что нам необходимо подкрепиться, и сошлись в том, что подкрепление должно быть жидким.
Откупорив вторую бутылку джина, мы заперли дверь и принялись за дела. Вскоре обеденный стол был завален картами. Хемингуэй искал лист номер 2682. Согласно легенде, изображенные на ней прибрежные воды были нанесены на карту в 1930 — 31 годах американским судном «Никомис».
— Долгота семьдесят шесть градусов, сорок восемь минут и тридцать секунд, — сказал Хемингуэй, сверившись с расшифрованным текстом и вновь повернувшись к карте. — Широта двадцать один градус двадцать пять минут. — Он постучал по бумаге распухшим пальцем. — Это Пойнт Рома, — сообщил он, подтверждая вывод, к которому мы пришли, изучая бортовые карты «Пилар».
Я вновь взглянул на карту. Пойнт Рома находился у северного побережья Кубы неподалеку от исследованных нами пещер. Его окружали крупные островки Сабинал, Гуахаба и Романо, к северо-западу располагался большой — Бахия де Нуэвитос. В этом районе «Южный крест» проходил морские испытания, а «Пилар» провела множество бесплодных дней.
— Идеальное место для высадки, — заметил Хемингуэй. — Побережье там практически пустынное, между Нуэвитос и Пуэрто-Падре ничего нет. Вход в бухту Манати имеет ширину от пяти до шести саженей, но с тех пор, как закрылась сахарная мельница в юго-западной части бухты, он значительно сузился. Во всем районе лишь несколько хижин, а на этом берегу вообще ничего. — Он обвел пальцем протоку, ведущую к Бахия Манати. — Подлодка наверняка выберет именно этот путь.
Я посмотрел на промеры глубины. У самого берега она составляла от пяти до восьми саженей, но уже в пятидесяти ярдах дно опускалось до ста девяносто пяти, а потом и двухсот двадцати пяти саженей. Субмарина могла легко проскользнуть мимо Пойнт Рома и Пойнт Иисус на расстоянии двухсот ярдов и войти в узкий канал, не опасаясь сесть на риф или песчаную отмель.
— От входа в бухту видна старая труба мельницы, — продолжал Хемингуэй. — В дневное время они могут сориентироваться по ней через перископ, а с наступлением темноты отправить лодки в точку с указанными координатами.
Я кивнул и ткнул пальцем в развилку железнодорожных путей, соединявших берег бухты с сахарной мельницей.
— Они ведут к тростниковым полям?
— Когда-то вели, — сказал Хемингуэй. — По короткому отрезку тростник доставляли к прессам и к причалу. Теперь все заброшено.
— A «Doce Apostles»? — спросил я, указывая на россыпь точек по обе стороны узкой протоки, подходящей к рельсам.
— Двенадцать Апостолов — это крупные скальные формации, — объяснил Хемингуэй. — Когда-то у их подножий стояли хижины рабочих, но теперь скалы заросли деревьями. — Он провел пальцем вдоль берега чуть к северу. — Видишь протоку Энсенада Хиррадура, сразу за Пойнт Рома и заброшенным маяком?
Я кивнул. Если верить карте, протока была широкая и мелкая, глубиной три четверти сажени.
— Уж не думаете ли вы, что они высадятся здесь?
— Нет, — сказал Хемингуэй. — В этом нет нужды. Полагаю, они подплывут на плотике прямо к старому маяку на Пойнт Рома. Здесь нет ни камней, ни скал, ни деревьев, ни иных препятствий. Но мы могли бы войти в Энсенада на шлюпке и спрятать ее в мангровых зарослях.
— На шлюпке, — повторил я. — На «Крошке Киде»?
Хемингуэй покачал головой.
— Я оставлю его у «Пилар». Яхта не сможет пройти по такой мелкой воде, особенно при восточном ветре. В любом случае ее там негде укрыть. Придется раздобыть что-нибудь другое.
— Плоскодонку? — спросил я. — Челнок?
Хемингуэй поскреб щетину на подбородке и поморщился.
— У меня на примете кое-что получше, — сказал он. — Быстроходная посудина, которая пройдет даже по дождевой луже. У Тома Шелвина есть отличный скоростной катер, он держит его в Кохимаре. Он мой должник и разрешает мне брать судно, когда я пожелаю. Кажется, катер называется «Лорейн», в честь жены Тома. Шелвин не может плавать на нем из-за дефицита горючего.
— Скоростной? — переспросил я.
— Еще бы. На нем установлен двигатель мощностью сто двадцать пять лошадей — почти вдвое больше, чем у «Пилар», а тянуть ему приходится меньше половины ее массы. Очень мелкая осадка. Топливные баки для сверхдальних плаваний.
— Похоже, на нем перевозили спиртное во времена Сухого закона, — заметил я.
— Именно, — ответил Хемингуэй и вновь указал на карту. — Лучшего места для высадки не придумаешь. В четверг капитан осмотрит окрестности при свете дня, а в темноте войдет в бухту. Какое время указано в передаче?
— Одиннадцать вечера, — ответил я.
Писатель кивнул.
— Будет светить луна, но тринадцатого числа она взойдет только после полуночи. Агенты высадятся на Пойнт Рома и пойдут по железнодорожным путям к сахарной мельнице в юго-западной части бухты. Оттуда они отправятся вдоль тупиковой ветки, которая ведет от мельницы до города Манати в двенадцати милях в глубь суши. Там они сядут на попутную машину и доедут до дороги, проходящей через Ринкон и Сао-Гуасимадо Центрального шоссе, потом свернут направо к Гаване и американской военно-воздушной базе в Камагуэе, либо налево, к Гуантанамо. — Он посмотрел на меня. — Чтобы поймать их, мы должны быть на месте в двадцать три ноль-ноль тринадцатого, в четверг. Как ты думаешь, когда нам следует там появиться, Лукас? Тринадцатого на закате?
Я вспомнил о событиях на улице Симона Боливара в Веракрусе. Там меня ждали. И я знал, что на Пойнт Рома нас тоже будут ждать.
— Тринадцатого, задолго до заката, — сказал я. — До полудня.
— Ты шутишь, черт побери?
— Мне, черт побери, не до шуток.
Хемингуэй вздохнул и погладил свою короткую бороду.
Вновь поморщившись, он посмотрел на свои распухшие пальцы.
— Так и быть. Отправляемся послезавтра. Как мы все это организуем? Оставим «Пилар» и мальчиков дома?
— Думаю, не стоит, — ответил я. — Лучше сделаем вид, как будто утром в среду отправляемся в обычный поход. Патрик и Грегори, вы, я, экипаж — вся компания. Высадите меня где-нибудь на побережье и вернетесь в Кохимар за катером Шелвина, а я встречу вас вечером в среду на базе Кейо Конфитес. Той же ночью мы отправимся в Бахия Манати.
— Грегорио, Пэтчи, Волфер и другие ребята не захотят оставаться в тылу, — возразил Хемингуэй.
Я посмотрел на него.
— М-да, — сказал он. — Жаль, но ничего не поделаешь. — Он провел рукой по волосам. — Перед отправлением нам придется много поработать. Нужно перенести с «Пилар» боеприпасы и пару «ninos» &lt;Детишки (исп.).&gt;.
Я знал, что Хемингуэй говорит не о детях. Он велел Фуэнтесу изготовить для автоматов Томпсона особые чехлы из овечьих шкур, пропитанных маслом. Когда экипаж яхты занимал места по боевому расписанию, чехлы висели на поручнях палубы и мостика. Ибарлусия заметил, что, когда чехлы покачиваются, они похожи на детские люльки, поэтому автоматы получили прозвище «ninos». В моменты, когда у Хемингуэя случались подобные приступы остроумия, мне хотелось ударить его.
Я посмотрел на свои вздутые кулаки и отложил это желание до лучших времен.
Хемингуэй скатывал карты.
— Итак, мы с тобой прячемся в кустах, среди мангровых корней или скал, а в одиннадцать вечера тринадцатого числа немецкие агенты выбираются на берег... и что тогда?
— Мы узнаем это в одиннадцать вечера тринадцатого числа, — ответил я.
Хемингуэй с отвращением посмотрел на меня. Я воспринял это так, что мне пора уходить, и вернулся во флигель, чтобы заняться «Хитрым делом».

* * *

Главной моей заботой была вторая из двух перехваченных радиограмм. Я не солгал Хемингуэю, когда говорил, что она закодирована другим шифром, который я не могу разгадать, но при этом я кое-что утаил.
Послание было передано группами по пять цифр, такими же, как в книжном шифре: q-f-i-e-n/w-w-w-s-y/d-y-r-q-q/t-eo-i-o/ w-q-e-w-x/ и так далее. Беда лишь в том, что это был не книжный шифр. В тексте не были указаны ни номер страницы, ни ключевые слова, ни вступительная фраза.
Мне уже доводилось сталкиваться с шифрами обеих немецких разведок, и я предположил, что имею дело с корреспонденцией СД. Внешняя разведка Рейха, в отличие от армейской, предпочитала пользоваться для быстрой надежной шифровки цифровыми системами. Ключ к этим кодам представляет собой группу цифр длиной в шесть или семь символов, случайным образом выбранных агентом, ведущим передачу. Он заранее сообщает эту последовательность человеку или людям, для которых предназначены его послания. Эти цифры означают, сколько позиций следует отсчитать вверх или вниз по алфавиту, чтобы получить нужные буквы.
Если, к примеру, он выбрал строку 632914, то первую букву текста — q — следует заменить буквой, отстоящей от нее на шесть позиций, то есть w либо k. Вторая буква передачи, f, означает i либо с, расположенные в алфавите в трех позициях от нее, и так далее.
Компетентные шифровальщики способны взломать такой код, если у них достаточно времени и вычислителей. «Вычислителями» обычно работают люди, в основном женщины — сотрудники цифровых отделов криптографических лабораторий, которые подставляют всевозможные числа, изучают тысячи, десятки тысяч и миллионы комбинаций, анализируя повторы и частотность тех или иных букв, и тому подобные данные. Однако, если агент вставляет в текст ложные группы и пользуется другими нехитрыми трюками, расшифровка даже такого простого кода затягивается на месяцы и представляет собой весьма трудоемкий процесс. А я никогда не был силен в арифметике.
Я был почти уверен — и это тревожило меня больше всего, — что первое сообщение, переданное книжным шифром, предназначалось для нас. Все получилось слишком просто — найти блокнот Кохлера и отыскать на «Южном кресте» две книги; вдобавок последующие передачи шифровались прежним кодом. Кто-то постарался сделать так, чтобы мы узнали о высадке на Пойнт Рома. И этот же «кто-то» сделал все, чтобы мы не прочли настоящее послание.
Это не могло не беспокоить меня. Я не верю в интуицию и паранормальные способности — даже в «шестое чувство», которое якобы появляется со временем у любого разведчика, но весь мой опыт и подготовка предостерегали меня на подсознательном уровне, что эта цифровая шифрограмма не сулит нам ничего хорошего.
Дельгадо был у меня на подозрении, и я не мог просить его переправить радиограмму в лаборатории ФБР и ОРС для расшифровки. Также было немыслимо обратиться в гаванское отделение ФБР, рассказать о своем задании специальному агенту Ледди и ждать от него помощи, поскольку тем самым я навлек бы на себя гнев Гувера за то, что действовал в обход предписанных каналов и раскрыл свою легенду. Помимо всего прочего, расшифровка даже несложного цифрового кода заняла бы месяцы, а у нас не было столько времени.
Я уже обдумывал один жестокий, но действенный способ дешифровки, когда во флигеле появились агенты 03 и 11.
Агентом 03 звался пожилой швейцар из отеля «Амбос Мундос». Агентом 11 был «черный священник», друг Хемингуэя отец дон Андрее. Я нередко встречал его на воскресных вечеринках Хемингуэя, на которые он обычно приезжал в ярко-красной спортивной рубашке. Но сегодня на нем была черная сутана с воротником, застегнутым со спины. В этом облачении он выглядел старше и намного внушительнее.
— Мы пришли сказать дону Эрнесто, что богатый человек с большой яхты, сеньор Шелл, уезжает через час, — заговорил отец Андрее. Швейцар энергично кивнул.
— Вы уверены? — по-испански спросил я, переводя взгляд с одного на другого.
— Да, сеньор Лукас, — ответил швейцар. — Наш портье, сеньор Альварес, забронировал для сеньора Шелла место на трехчасовом самолете. Сеньор Шелл потребовал подать машину к половине второго для поездки в аэропорт.
Я кивнул. В минувшем месяце Тедди Шелл, он же Теодор Шлегель, почти все время проводил на берегу, переезжая из отеля в отель. Он больше двух недель не встречался с лейтенантом Мальдонадо и поднимался на борт «Южного креста» только для коротких прогулок вдоль побережья.
— Куда он летит? — спросил я.
— В Рио-де-Жанейро, — ответил Черный священник. Недавно Хемингуэй объяснил мне, откуда взялось это прозвище.
Хемингуэй здесь был ни при чем. Отца Андреев окрестили так после того, как его назначили в самый бедный приход Гаваны в наказание за былые грехи — в частности, за то, что он несколько лет был пулеметчиком на Гражданской войне в Испании. Большинство прихожан дона Андреса принадлежали к низшим слоям кубинского общества — иными словами, это были негры, отсюда и кличка Черный.
— Это точно? — спросил я, хотя и знал, что в три часа дня из аэропорта Хосе Марти вылетает единственный рейс — в Рио.
На лице швейцара появилась оскорбленная мина.
— Да, сеньор Лукас. Я собственными глазами видел билет.
— В оба конца или только в один? — допытывался я.
— Только в Рио, — ответил швейцар.
— Мы решили, что он сматывает удочки, — добавил дон Андрее. — И подумали, что сеньору Эрнесто следует об этом знать.
— Правильно, — согласился я. — Я расскажу ему. Благодарю вас за усердие, джентльмены.
— Это важно? — спросил швейцар, улыбаясь щербатым ртом.
— Да, эти сведения могут оказаться очень ценными, — ответил я.
Священник неловко замялся:
— Не лучше ли нам лично доложить об этом Эрнесто?
— Я передам ему ваше сообщение, отец, — сказал я. — Обещаю. Сейчас он отдыхает. Нынче утром у него болит голова.
Священник и швейцар обменялись понимающими взглядами.
— Нужно ли проследить за сеньором Шеллом до аэропорта? — спросил дон Андрее.
Я покачал головой:
— Мы позаботимся об этом. Еще раз благодарю вас за профессионализм.
Когда они отправились восвояси, я прошел мимо плавательного бассейна и заросшего теннисного корта к маленькому гаражу. Шофер Хуан, мывший «Линкольн» у его ворот, с подозрением воззрился на меня. Хуан частенько вел себя так, словно его мучает запор или иная хворь, и явно недолюбливал меня.
— Чем могу служить, сеньор Лукас? — Слова были выбраны безупречно, однако в тоне его голоса угадывались надменность и вызов. Работники финки до сих пор не решили, как ко мне относиться — в их глазах я стоял выше наемного слуги, но, уж конечно, ниже почетного гостя. Вдобавок они возложили на меня ответственность за появление в их дружной семье проститутки. По всей видимости, Мария нравилась им, но, подозреваю, они затаили на меня зло за то, что я уронил престиж усадьбы.
— Просто кое-что ищу, — сказал я, входя в полумрак тесного строения. Здесь царил уютный запах, свойственный всем гаражам, в какой бы части света они ни находились.
Хуан отложил шланг и встал в воротах.
— Сеньор Хемингуэй требует, чтобы никто, кроме него и меня, не прикасался к его инструментам.
— Да, — сказал я, открывая металлический ящик и роясь в его содержимом.
— Сеньор Хемингуэй весьма категоричен в этом требовании.
— Да, конечно. — Я выбрал моток серой изоленты и большую плоскую отвертку длиной около двадцати сантиметров.
Закрыв ящик, я обвел взглядом деревянный верстак. Там среди запыленного хлама стояли банки с краской и гвоздями... ага, вот что мне нужно. Я взял маленькую жестянку с тавотом и открыл крышку. Банка была заполнена на треть, вполне достаточно. Отыскав кусок свинцовой трубы, я сунул его в задний карман.
— Сеньор Хемингуэй особенно настаивает, чтобы, кроме него и меня, никто не позволять трогать... — Негодование шофера достигло такой степени, что он начал путаться в грамматике.
— Хуан! — отрывисто произнес я.
Коротышка моргнул:
— Да, сеньор?
— У тебя есть форменная куртка и фуражка на тот случай, если нужно отвезти сеньора Хемингуэя или его гостей на официальное мероприятие?
Хуан вновь прищурился.
— Да, сеньор... но он редко просит...
— Принеси их, — велел я достаточно суровым голосом, чтобы положить конец спорам, но не оскорбить его.
Хуан моргнул и посмотрел на мокрый «Линкольн». Он был вымыт, но его еще нужно было протереть.
— Сеньор Лукас, я должен...
— Пожалуйста, принеси форму и фуражку, — непререкаемым тоном проговорил я. — Сейчас же.
Хуан кивнул и торопливо зашагал прочь. Его дом находился у подножия холма среди скопления крытых железом хижин под названием Сан-Франциско де Паула.
Минуты спустя он вернулся с обоими предметами. Куртка и фуражка воняли нафталином. Как я и думал, куртка оказалась мала для меня, но фуражка пришлась впору. Я взял ее и сказал:
— Протри машину, отполируй ее мастикой и подготовь к поездке через двадцать минут.
— Слушаюсь, сеньор Лукас.
Я отправился в «Первый сорт». Домик был пуст. Мария помогала слугам наводить чистоту в финке. Я вынул из тайника «магнум», проверил обойму и сунул тяжелый пистолет за пояс. Потом я подошел к бельевой веревке, на которой висел мой темный костюм, отглаженный Марией, и надел его. Темные брюки, пиджак и фуражка вполне могли сойти за форму.
Когда я вернулся к «Линкольну» с ключами, автомобиль сиял. Я захватил в доме бутылку виски и упаковал в бурый бумажный пакет вместе с отверткой, трубой, рулончиком изоленты и банкой тавота. Хуан стоял у машины и с сожалением поглядывал на фуражку.
— Сеньор Хемингуэй спит, — сообщил я. — Не буди его, но, как только он проснется, скажи, что я ненадолго взял автомобиль.
— Да, сеньор Лукас. Но...
Я вывел «Линкольн» на подъездную дорожку и выехал в ворота.

* * *

Я не был похож на шофера — мои руки и лицо распухли и были покрыты синяками, и хотя за месяцы, проведенные под жарким солнцем, моя кожа потемнела еще сильнее прежнего, вряд ли кто-нибудь принял бы меня за кубинца. Все же я надеялся, что Шлегель не обратит внимания на скромного водителя и не вспомнит меня по совместному ужину в усадьбе. Он принадлежал к тем людям, которые не замечают слуг.
Я проехал через Сан-Франциско дель Паула, под огромным испанским лавром, крона которого простиралась на всю ширину дороги, потом спустился по холму и свернул на Центральное шоссе. Мимо промчалось кафе «Эль Бриллианте» с грубой настенной росписью, изображавшей гигантский сверкающий алмаз, и покатил по затяжному спуску к предместьям Гаваны.
Воспоминания о вчерашней драке с писателем тревожили меня гораздо больше, чем ноющие костяшки пальцев и вздутая губа. Кулачный бой — самый яркий пример незрелости и глупости. Я спровоцировал Хемингуэя на драку, потому что узнал его взгляд, когда вошел в гостиную и увидел, как он смотрит на дуло «манлихера». Полтора года назад я видел такое же выражение в глазах бывшего главы НКВД Вальтера Кривицкого в номере отеля «Бельвью» в Вашингтоне, округ Колумбия.
«Estamos copados», — любил повторять Хемингуэй. — «Нас окружили». Мне кажется, ему нравилось, как эта фраза звучит по-испански. Именно это я дал понять Кривицкому 9 февраля 1941 года, сидя вместе с ним в его номере. Он отличался силой и умом, уже четвертый год был в бегах, водил за нос русских разведчиков, убийц из ГПУ, агентов европейских и американских шпионских сетей Абвера, BMP и следователей ФБР. Однако сила и сообразительность могут выручать человека только до тех пор, пока его противники не ожесточились до предела.
В глазах Кривицкого читалась усталость, и взгляд Хемингуэя выдавал такое же отчаяние загнанной жертвы. «Estamos copados».
В конце концов Кривицкий обратился ко мне за помощью.
— Я здесь не для того, чтобы помогать вам, — сказал я. — Моя задача — не допустить, чтобы немцы захватили вас и допросили, прежде чем убить.
— Но ФБР, несомненно...
— Вы рассказали ФБР все, что знали, — ответил я бывшему русскому разведчику. — Все, что вы знали о Советском Союзе и Германии. ФБР больше не нуждается в вас. Вы никому не нужны.
Кривицкий посмотрел на грязную стену своего номера и негромко рассмеялся.
— Знаете, я обзавелся оружием. В Виргинии. Но я выбросил его в окно поезда.
Я вынул из плечевой кобуры пистолет и протянул его щуплому человеку с кустистыми бровями.
Кривицкий проверил, заряжен ли пистолет, и навел его в мою сторону.
— Я могу убить вас, специальный агент Лукас.
— Разумеется, — сказал я. — Но Ганс Веземанн и другие не спустят с вас глаз. Они ждут, что завтра утром вы попытаетесь скрыться.
Кривицкий кивнул и сделал большой глоток из бутылки с водкой, стоявшей на прикроватном столике. Ганс Веземанн состоял в ликвидационной группе, единственным заданием которой было устранение одного-единственного человека, Вальтера Кривицкого. И Вальтер знал, что, если такая группа направлена по следу, жертва почти никогда не остается в живых.
Мы проговорили всю ночь напролет. Темой нашей беседы была безнадежность. «Estamos copados».
В конце концов Кривицкий, разумеется, застрелился из моего пистолета, приставив дуло к правому виску, а не сунув его в рот. Хемингуэй был прав, утверждая, что небо — самая мягкая часть черепа, и стрелять в него надежнее всего — не все, но достаточно многие самоубийцы остаются живыми, ведя растительное существование, после того как пуля отразилась от их черепа внутри, повредив небольшую часть мозга. Однако пуля моего пистолета успешно положила конец страхам Вальтера Кривицкого.
Утром, перед тем как мы принялись изучать морские карты, Хемингуэй показал мне свою только что завершенную рукопись. Я мельком глянул на нее. Это было предисловие к сборнику рассказов «Мужчины на войне». Текст состоял из более чем десяти тысяч слов, около пятидесяти печатных страниц. Я изумился безграмотности Хемингуэя — к примеру, он редко опускал "е" перед « — ing» и делал иные элементарные ошибки, которые стоили бы мне должности, вздумай я подать в ФБР рапорт, написанный таким образом. Еще я удивился, увидев множество вставок, замен и исправлений.
— Прочти, — велел Хемингуэй.
Я прочел рукопись, в которой он утверждал, будто бы этот сборник послужит патриотическому воспитанию, знакомя американскую молодежь с истинной природой войн, на примере истории человечества. Хемингуэй рассказывал о том, что каждый июль, в годовщину своего ранения у Фоссалита ди Пьяве, он перечитывает повесть Фредерика Маннинга «Середина судьбы, или Ее личные мы». «Это великолепная, достойнейшая книга о людях, оказавшихся на войне», — писал он и объяснял, что вновь и вновь перечитывает ее, чтобы напомнить самому себе реальные события и быть честным перед собой.
По его мнению, предназначение этого сборника в том, чтобы показать, какова война на самом деле, а не какой ее обычно представляют.
Однако, посмотрев вчера утром в глаза Хемингуэя, я понял, что воображаемая война, романтическая схватка «Пилар» с субмаринами в тропических морях до сих пор занимают его гораздо больше, чем лежащий в канаве труп мальчишки с перерезанным горлом.
Кривицкий сознавал реалии бытия. «Estamos copados». Он многие годы ходил по краю пропасти, гораздо дольше, чем Хемингуэй. Кривицкому хватило глотка водки, ночной беседы и пистолета, который я ему одолжил.
«Не затем ли вы прислали меня сюда, господин Гувер? — думал я по пути к отелю „Амбос Мундос“. — Не к этому ли сводится ваша игра с Хемингуэем? Не в том ли заключается моя роль — пить с ним и разговаривать, пока не придет время вложить ему в руку пистолет?»

* * *

Теодор Шлегель не узнал меня. На мгновение мне показалось, что он узнал «Линкольн», но таксомоторный парк Кубы состоял из великого множества моделей и марок, поэтому, окинув машину любопытным взглядом, он забрался на заднее сиденье, а слуги отеля не без труда уложили два его чемодана в багажник. Он не дал им на чай, лишь сказал: «Aeroporto» и кивком велел мне отправляться. Располагая громадными суммами от Абвера, он не оставил беднягам хотя бы несколько монеток.
Пока мы выбирались из Гаваны, Шлегель читал газету. Он не опустил ее, даже когда я свернул в тупик за пределами пригородов. Он поднял глаза, лишь когда я остановил машину.
— Зачем вы... — на плохом испанском заговорил он и запнулся, увидев дуло, нацеленное ему в лицо.
— Выходите из машины, — распорядился я.
Шлегель замер у «Линкольна» с вытаращенными глазами.
Он поднял ладони.
— Опустите руки, — сказал я, открывая багажник и выбрасывая чемоданы на обочину одной рукой, а другой держа пистолет.
Шлегель посмотрел на чемоданы, заморгал и обвел взглядом окрестности. Я остановил машину в десяти шагах от канавы, в которой мы нашли труп Сантьяго. В глазах пухлощекого абверовца читалось все возраставшее беспокойство, но это место явно было незнакомо ему. Тем самым он ответил на один из моих вопросов.
— Я знаю вас, — вдруг сказал Шлегель, и в его дрогнувшем голосе прозвучало облегчение. — Вы были на...
— Заткнитесь, — велел я. — Повернитесь кругом. — Я обыскал его. Оружия при нем не было. — Берите чемоданы и шагайте прямо к той хижине.
— Что вы...
— Заткнитесь! — прикрикнул я по-португальски и ударил стволом пистолета ему в шею, оставив красный след и выдавив несколько капель крови. — «Spazieren Sie! Schnell!» &lt;Идите! Быстро! (нем.)&gt;.
Мы отправились к ближайшему домику. Взбираясь по скользкому от грязи холму с тяжелыми чемоданами в руках, Шлегель слегка запыхался. Вокруг не было ни души. В зарослях кустов на задах хижин звенели насекомые. Домик сгорел несколько лет назад, осталась только обугленная стена без крыши.
— Повернитесь кругом, — сказал я, как только мы вошли в тень домика. Шлегель выронил чемоданы. Я заметил, что он ступает осторожно, стараясь не выпачкать сажей и золой свой белый костюм. Там, где стена преграждала путь ветру, было очень жарко.
— Послушайте, — заговорил Шлегель по-английски. — Вы запомнились мне как приличный, культурный человек.
Вам нет никакой нужды целиться в меня из пистолета. Если вам нужны деньги, я мог бы...
Его голос еще дрожал, но в нем зазвучали уверенные нотки.
Он начал поворачиваться, и в тот же миг я ударил его сбоку по голове свинцовой трубой, обмотанной изолентой.

* * *

Шлегель пришел в себя лишь через десять минут, и я уже начинал опасаться, что ударил его слишком сильно, когда он дернулся и застонал. За это время я обыскал его вещи: одежда, белье, бритвенный прибор, восемь галстуков, деловой дневник, в котором не было ничего, явно напоминавшего шифры или коды, и папка с документами, касавшимися его работы в компании «Акос Марафон» в Рио. На дне большего чемодана я также обнаружил 9-миллиметровый «люгер» и 26 тысяч долларов хрустящими сотенными купюрами.
Шлегель вновь застонал и шевельнулся. Я стоял позади него чуть сбоку и следил за ним. Он опять шевельнулся. Я увидел, как дрогнули его ресницы. Вспомнив, что случилось, и осознав, где он находится и что с ним происходит, он широко распахнул глаза.
Вероятно, труднее всего ему было понять, в чем, собственно, дело. Прямо перед ним, у него на виду стояли чемоданы — наверху переворошенного содержимого одного из них лежали пистолет и деньги, на стопке белья в другом — аккуратно сложенные белый пиджак, брюки, синяя сорочка, белые туфли и красный галстук. Я заметил, что Шлегель осматривает самого себя; он почувствовал, что его руки связаны изолентой за спиной и увидел, что на нем остались только трусы, майка и черные носки. Потом он обратил внимание на то, что его привязали к бочке из-под горючего, и опять застонал. Стон заглушила липкая лента, которой я заклеил ему рот.
Я подошел поближе, поставил ногу ему на щиколотки и слегка надавил, так что он перекатился вместе со ржавой бочкой. Лицо Шлегеля побагровело от прилившей крови. В руке у меня были две полосы липкой ленты, и я прижал их поверх глаз немца, прежде чем он успел отвернуться. Из-под ленты на его губах послышался очередной стон. Я перекатил его обратно, так, чтобы его ноги коснулись земли и ему было легче дышать.
— Слушайте меня внимательно, Шлегель, — быстро заговорил я по-немецки. — От того, что вы скажете в ближайшие несколько минут, будет зависеть ваша жизнь. Будьте очень осторожны. Говорите только правду и ничего не скрывайте. Вы меня поняли?
Шлегель попытался что-то сказать, потом кивнул.
— Sehr gut &lt;Очень хорошо (нем.).&gt;. — Я сорвал ленту с его рта. Шлегель вскрикнул, но я прижал острие ножа к его шее, и он умолк.
— Имя! — отрывисто произнес я. Я уже давно решил, что немецкий — самый лучший язык в мире для допросов.
— Теодор Шелл, — по-английски ответил Шлегель. — Я технический советник сталелитейной компании «Марафон» в Рио-де-Жанейро, с филиалом в Сао... Ай! Не надо этого делать! Полегче!
Я вспорол его майку вдоль спины, запустил лезвие ножа за резинку трусов и разрезал их. Кое-где на его теле выступила кровь.
— Ваше имя, — повторил я.
От страха Шлегель тяжело задышал. Он ерзал на бочке, его ноги в черных носках тщетно искали опоры в рыхлой почве, лицо еще больше покраснело.
— Теодор Шлегель, — прошептал он.
— Ваша кодовая кличка?
Шлегель облизал губы.
— О чем вы? У меня нет никакой...
Я провел острием ножа по его ягодицам. Шлегель завизжал.
— Можете орать, если хотите, — сказал я. — Вас никто не услышит. Но всякий раз, подняв шум, вы будете наказаны.
Визг прекратился.
— Ваше кодовое имя?
— Салама.
— На кого вы работаете — на Абвер или АМТ VI?
Толстяк нерешительно замялся. Я переложил пистолет в левую руку, взял правой отвертку и окунул ее лезвие в тавот.
— Кто вы? — зашептал Шлегель. — Что вам нужно? Кто вам платит? Хемингуэй? Я заплачу больше. Вы еще не видели деньги... А-а! Господи! Прекратите! Ради всего святого!
— Заткнитесь, — велел я и, как только воцарилась тишина, нарушаемая лишь всхлипами Шлегеля, повторил:
— Абвер или АМТ VI?
— Абвер, — ответил Шлегель. — Пожалуйста, не повторяйте больше этот прием с ножом. Я заплачу вам любые...
— Молчать! — Я принюхался. От страха Шлегель обмочил бочку и свои ноги. — Расскажите об Альфредо, — произнес я.
— Альфредо? — переспросил Шлегель. — Подождите минуту! Стойте! Да... я вспомнил эту кличку. Альфредо — это Альбрехт Энгельс. Он находится в Бразилии.
— А передатчик Альфредо?
— Мы называем его «Боливар».
— Вы им пользовались?
— Nein... nein! &lt;Нет... нет! (нем.)&gt; Это правда! В прошлом году я потратил двадцать «contos»... тысяч долларов из своих личных денег, чтобы установить передатчик в Гавее.
— Имя радиста? — спросил я.
— Первым был Георг Кнаппер. Год назад его переправили в Штаты. Теперь со мной работает Рольф Траутманн.
«Работал», — подумал я. Четыре месяца назад Траутманн был арестован в ходе совместной операции ФБР и бразильской полиции, пока Шлегель плавал на «Южном кресте».
— Какова роль гауптштурмфюрера Бекера в вашей нынешней деятельности? — спросил я.
Я заметил, как напряглось тело Шлегеля. Какой бы ужас ни внушал ему я, куда больше он боялся Бекера.
— Кто? — заговорил было он и тут же вскрикнул:
— Нет!
Не надо! Матерь божья... Стойте! Остановитесь! Я все скажу!
Ради бога, прекратите!
Я вынул лезвие отвертки и вытер ее о траву.
— Итак, Бекер, — сказал я.
— Он работал с нами в Бразилии, — выдохнул немец. Его ноги тряслись. Из-под липкой ленты вытекали слезы, подрагивая на щеках и подбородке.
— Откуда он — из Абвера или СД? — спросил я. До сих пор я не задавал вопросов, на которые не имел ответов.
— СД. — выпалил Шлегель. — АМТ VI.
— Это он возглавляет вашу нынешнюю операцию? — спросил я, приложив нож к спине Шлегеля.
— Да, да, да.
— В чем она состоит? — ровным тоном произнес я. — Цели, задачи, расписание. Имена агентов. Нынешнее положение дел.
— Я не... Да! Нет! Остановитесь! Прошу вас!
Я дождался, пока он прекратит всхлипывать.
— Операция «Ворон», — выдохнул Шлегель. — Совместная операция Абвера и СД. Одобрена адмиралом Канарисом и майором Шелленбергом.
— Ее смысл?
— Проникновение в фонд «Викинг». Использование...
— Проникновение? — переспросил я. — Стало быть, «Викинг» к ней непричастен?
— Нет, они... Ох, прекратите! Это правда! Яхта куплена для них. Мы... я вносил деньги в фонд. Но они думают... они не знают... О господи! Я говорю правду!
— Продолжайте.
— Мы использовали радиооборудование «Южного креста» для связи с подводными лодками и Гамбургом, — сказал Шлегель.
— Задачи? — спросил я.
Шлегель покачал головой.
— Я их не знаю. Бекер не... А-а!
На сей раз он кричал долго. Я оглянулся через плечо на открытую дверь. У меня не было гарантии, что в переделах слышимости никого нет, но я полагался на глубоко укоренившийся инстинкт самосохранения кубинцев и рассчитывал, что нас не потревожат.
— Это правда, — сказал Шлегель, окончательно раскиснув. — Гауптштурмфюрер Бекер ничего не сообщил мне. Мы платили Кубинской национальной полиции, но я не знаю, для чего предназначены деньги.
— Кто их получал?
— Лейтенант Мальдонадо, — ответил Шлегель, содрогаясь всем телом. — Он передает их вышестоящему начальнику, некому Хуанито Свидетелю Иеговы. Тот, в свою очередь, платит генералу Валдезу.
— Предназначение денег?
— Не знаю. — Шлегель заранее затрясся, но я не шевельнулся.
— Как получилось, что вы не знаете этого, дружище?
— Клянусь! Клянусь своей матерью! Гауптштурмфюрер Бекер не доверял мне.
— Имена остальных агентов, — произнес я и, на секунду прикоснувшись к спине Шлегеля ножом, переложил его в левую руку и вновь взял отвертку.
Шлегель как заведенный мотал головой.
— Я знаю только Бекера, нынешнего радиста «Южного креста». Шмидта... он бывший сержант СС, болван и тупица... и больше никого... Подождите! Прошу вас, не надо! Остановитесь!
Я остановился лишь на несколько секунд. К этому времени Шлегелю, должно быть, казалось, что лезвие добирается до его глотки, но пострадала только его гордость. Отвертка была стальная и холодная, но хорошо смазанная. Я подумал о предисловии Хемингуэя к «Мужчинам на войне». Он похвалялся, будто бы знает, «какова война на самом деле, а не какой ее обычно представляют». Он не имел об этом ни малейшего понятия.
— Кто еще? — спросил я. Мне не терпелось побыстрее покончить с этим делом. — Вы пустили агентов по следу исчезнувшей проститутки. Кто эти люди?
Шлегель замотал головой с такой силой, что капли пота с его лица долетели до меня, хотя я стоял в метре от него.
— Правду, я говорю вам правду. Я больше никого не знаю.
Для поисков девчонки мы привлекали фалангистов... сочувствующих. Но найти ее не удалось. Настоящие агенты в поисках не участвовали. Но должны быть высадки на сушу... одна из них намечена на тринадцатое... Не надо! Стойте!
— В чем цель высадок? — спросил я.
— Не знаю, клянусь! Это люди Абвера. Двое. Их выбросит подлодка, где-то у кубинского побережья, но где именно, я не знаю.
— Зачем? — Я не рассчитывал получить ответ.
— Чтобы встретиться с агентами ФБР, — выдохнул Шлегель.
Я едва не выронил нож и отвертку.
— Продолжайте, — с трудом произнес я после секундной заминки.
Шлегель все еще вертел головой.
— Я узнал об этом случайно. Поверьте. Гауптштурмфюрер Бекер ничего мне не говорил. Я узнал об этом от кубинца... от лейтенанта Мальдонадо, который сказал, что герр Бекер собирается связаться с ФБР, и после высадки агентов с подлодки эти контакты будут продолжены.
— С кем именно из ФБР? — уточнил я.
— Не знаю. Клянусь. Не знаю. Пожалуйста, отпустите меня. Прошу вас как мужчина мужчину. Умоляю вас как христианина.
— Какова цель встреч с людьми из ФБР? — спросил я.
— Прошу "вас. Умоляю. У меня жена. Я хороший человек.
Вы не должны... Прекратите! Черт побери! Остановитесь!
— Цель?
— Я не должен этого знать... но догадываюсь... у нас в Рио прошли слухи... Бекер намекнул, хотя и косвенно... — Шлегель тяжело дышал и молол языком, мешая немецкие, португальские и английские слова. Я терпеливо слушал.
— ФБР и Абвер сносятся через посредника, — говорил он. — Слухи об этом ходят уже по меньшей мере год.
— И эта высадка каким-то образом связана с ним, — сказал я.
— Думаю, да... не знаю. Возможно. Бекер сказал, что это очень важная операция. От нее зависит будущее Рейха. Пожалуйста, отпустите меня.
— Кто убил мальчика? — спросил я.
— Мальчика? Какого мальчика? — Было очевидно, что он не знает о гибели Сантьяго.
— Имена агентов, кроме радиста и Бекера?
Шлегель вновь замотал головой.
— Подождите... нет, подождите! Подождите, остановитесь! На Кубе есть еще два наших человека.
— Кто они? — Я сдерживал тошноту. Было очень жарко, от обугленной стены хижины несло гарью. — Где они находятся?
— Не знаю. Это группа ликвидаторов. Группа людей, специально подготовленных для...
— Их имена, — повторил я.
— Я не знаю имен. Честно.
— Хельга Соннеман — агент?
— Не знаю...
Шлегель вскрикнул, потом еще раз. Обретя наконец дыхание, он сказал:
— Клянусь всем святым и моей верой в фюрера, я не знаю их имен. Я не знаю, кто такая Соннеман — агент или просто богатая вздорная сучонка. Я знаю только, что один из ликвидаторов связан с командой Хемингуэя. Бекер постоянно получает от него информацию о ходе любительской операции Хемингуэя.
— Его кличка?
— Панама.
— Кличка его напарника?
— Колумбия.
— Группа ликвидаторов, — произнес я. — Вы уверены, что она состоит только из двух человек?
— Их двое. Это точно. Бекер получает сообщения от двух человек.
— Мужчины или женщины?
— Не знаю. Клянусь, не знаю.
— Кого они намерены ликвидировать? — негромко спросил я.
Шлегель опять замотал головой, и капли пота долетели до углей и обгорелых балок. Он нахмурил брови, и серая лента на его глазах сморщилась.
— Не знаю. Но, кажется, они до сих пор не получили радиограмму с приказом... завершить выполнение задания.
Наконец-то мы добрались до причин всего происходящего.
— Дайте мне ключ цифрового шифра, — сказал я.
— У меня нет... О господи! Хватит! Прошу вас!
— Ключ для шифра, — повторил я.
— Вы должны мне поверить. Это шифр Бекера. Он передал его через меня радисту «Южного креста», но у меня плохая память на цифры, и я забыл... Не надо!
Крики постепенно утихли.
— Если у вас плохая память, вы должны были где-то записать его, — сказал я. — Если хотите жить, герр Шлегель, то отыщете его для меня в течение десяти секунд.
— Нет. Я не могу... Подождите! Да! Он в моем дневнике.
На третьей страничке от конца. Там столбик телефонных номеров.
Я вынул книжку и нашел нужную страницу. Рядом с фамилиями дельцов из Рио выстроились номера телефонов.
В Бразилии использовалась семизначная нумерация.
— Пятая строка сверху, — выдохнул Шлегель. — Я был вынужден записать его, чтобы не забыть.
— Два-девять-пять, — произнес я. — Один-четыре-один три? — Напряжение, отразившееся на лице Шлегеля, подсказало мне, что он солгал.
— Я его проверю, — негромко сказал я. — Вы уйдете отсюда только после проверки. И если он не подходит...
Тело Шлегеля обмякло — только этим словом можно описать, что с ним произошло. Казалось, из него вышел весь воздух, он сдулся и превратился в желеобразную оболочку вокруг бочки из-под горючего, смутно напоминающую человека. К своему стыду, я вынужден признаться, что уже видывал такое.
— Это тот самый номер, — громко простонал он. — Только его нужно читать наоборот.
Я швырнул отвертку в угли, подошел ближе, поднял нож и разрезал ленту на его запястьях, потом сорвал повязку с его опухших красных глаз.
Я поднял «люгер» и сунул его в карман пиджака. Подойдя к двери и посмотрев на канаву, в которой мы нашли труп Сантьяго, я сказал:
— Почиститесь. Оденьтесь. Упакуйте свои чемоданы.
Десять минут спустя я подвел Шлегеля к машине. Он шагал, словно старик, его тело продолжало содрогаться. Я намеревался напоследок пустить в ход свинцовую трубу, облить Шлегеля виски, доставить его в аэропорт и заплатить какому-нибудь парню, чтобы тот помог моему «подвыпившему приятелю» не пропустить свой рейс до Рио. Однако отпущенный мне на день запас удачи был израсходован с избытком, а толстому изнеженному Шлегелю и без того пришлось туго. Я знал, что он убьет меня, как только представится удобный случай, но не сегодня. И не слишком скоро.
Я отвез его в аэропорт. Всю дорогу он просидел с обвисшими плечами, опустив лицо. Добравшись до места, я вынул его чемоданы из багажника и поставил их на обочину. К деньгам Шлегеля я даже не притронулся.
Он стоял, дрожа всем телом и глядя себе под ноги.
— Надеюсь, вы понимаете, что за вами будут следить до тех пор, пока вы не займете свое место в самолете. — негромко сказал я. — Если вы кому-нибудь позвоните или заговорите с кем-нибудь, мои люди вернут вас ко мне. Вы поняли?
Шлегель кивнул; его лицо по-прежнему было опущено, ноги заметно тряслись.
— Садитесь на самолет, — продолжал я. — Летите в Рио.
Никогда не возвращайтесь на Кубу. Если вы никому не расскажете о нашей встрече, я тоже буду молчать. Никто не должен знать о нашем с вами разговоре.
Шлегель кивнул. Его пальцы тряслись. Я никогда не понимал, зачем таких людей выбирают для шпионской деятельности. Не понимал я и того, почему мы, разведчики, не бросаем свою профессию.
— Отправляйтесь домой, — сказал я и, сев в машину, уехал.
На Центральном шоссе, ведущем к Сан-Франциско де Паула, я открыл бутылку виски, которым собирался облить одежду Шлегеля. Вместо этого я прикончил большую часть напитка, еще до того как въехал в ворота финки.
— Estamos copados, — сказал я. В отличие от Хемингуэя, звук этих слов совсем не нравился мне.

Глава 22

Мы нашли труп Сантьяго 8 августа, в субботу. Нелепая драка с Хемингуэем произошла 9 августа, в воскресенье.
Я отвез Шлегеля в аэропорт 10 августа, в понедельник. Лейтенант Мальдонадо явился в усадьбу 11 августа, во вторник, накануне того дня, когда мы собирались выйти в море на «Пилар» ловить агентов, которые должны были высадиться на сушу 13 августа.
Большую часть утра Хемингуэй занимался погрузкой припасов на яхту. Он решил, что, помимо Грегори и Патрика, в поход отправятся только Уинстон Гест, Пэтчи Ибарлусия, выздоравливающий Дон Саксон в качестве радиста и незаменимый старший помощник Грегорио Фуэнтес. «Южный крест» вышел из судоверфей Касабланки для короткого плавания в район Ки-Параисо и должен был до заката вернуться в порт.
Закончив погрузку, Хемингуэй отправил «Пилар» следить за ним. На время своего отсутствия он назначил капитаном Геста, а Саксона посадил за рацию. Сам он остался на берегу смазывать «ninos» и изучать по картам подходы к Бахия Манати. Он отправил телеграмму Тому Шелвину, получил еще одно подтверждение тому, что миллионер и его скоростной катер находятся в море, и мы решили вечером выехать в Кохимар, чтобы встретить «Пилар» и подготовить к плаванию «Лорейн».
— Том сказал, что в двигательном отсеке имеются два длинных тайника, — сообщил Хемингуэй. — Остались от времен контрабанды спиртного. Мы можем спрятать там «ninos», гранаты и одну из винтовок «браунинг».
— Вы берете с собой «браунинг»? — спросил я. — Зачем?
— На тот случай, если мы ввяжемся в бой с подлодкой, — ответил писатель.
— Если мы ввяжемся в бой с подлодкой, нас уже ничто не спасет, — сказал я.

* * *

После обеда в понедельник, воспользовавшись ключом Шлегеля, я за несколько минут расшифровал цифровую радиограмму, перехваченную во время нашего продолжительного похода. Первым делом я выписал текст в том порядке, какого принял: q-f-i-e-n/w-u-w-s-y/d-y-r-q-q/t-e-o-i-o/w-q-e-w-x-d/d-t-u-w-p/ c-m-b-x-x/
Затем я написал над текстом повторяющийся ключ:
3141592314159231415923141592314159
qfienwuwsydyrqqteoiowqewxddtuwpcmb
Я не стал спрашивать Шлегея, в каком направлении отсчитывать буквы — вверх или вниз по алфавиту, — но вариантов было всего два, и в процессе расшифровки я быстро определил, что ключ смещает каждую букву вверх на количество позиций, указанное написанной над ней цифрой, а значит, я должен «спускаться» на столько же букв вниз. Так, три позиции вверх от "q" дало мне "п", одна над "f" — "е", четыре над "i" — еще одно "е", и так далее. Я отбросил две "х", заполнявшие последние места в заключительной пятерке символов.
Теперь послание выглядело так:
НУЖНЫ ИНСТРУКЦИИ И ДЕНЬГИ КОЛУМБИЯ И ради этого Шлегель принял мучения, а я утратил остатки чести и достоинства.
Однако кое-какую информацию я все же получил. Во-первых, если верить Шлегелю — а я думал, что он рассказал мне все, что знал, — то это сообщение было передано в Гамбург через радиста «Южного креста». Далее, капитан и экипаж, вероятно, не знали, что эти радиограммы посылаются их коротковолновым передатчиком. Вдобавок я получил подтверждение словам Шлегеля, будто бы на Кубе действует группа ликвидаторов СД из двух человек — Колумбия и некий Панама.
Тот самый Панама, который, по утверждению Шлегеля, был связан с операцией Хемингуэя. А его напарник, Колумбия, требовал денег и инструкций.
Кто он, этот Панама? Кто связан с «Хитрым делом» достаточно тесно, чтобы получать надежные сведения о нем? Разумеется, Дельгадо, ведь вся моя информация шла через него.
Уинстон Гест? Доктор Сотолонго сказал, что, по его мнению, Гест — британский агент. Что мешает ему быть двойным агентом и работать на немцев? Но мне было трудно представить порывистого, доброжелательного Волфера в роли убийцы из СД. Сам доктор Сотолонго отказывался присоединиться к команде Хемингуэя, но знал об операциях «Хитрого дела» вполне достаточно, чтобы служить источником сведений. Кто еще?
Один из басков? Синдбад, Пэтчи или Роберто Геррера? Черный священник? Кто-нибудь из слуг Хемингуэя, внедрившийся в его окружение много лет тому назад и все это время живший в условиях глубокой конспирации? Я видывал и не такое.
Разумеется, этот человек необязательно должен принадлежать к числу близких Хемингуэя. В «Хитром деле» участвовали более двадцати оперативников, а мер безопасности мы не предпринимали. Убийцей мог оказаться любой швейцар, официант, бродяга или собутыльник Хемингуэя, которого он привлек к своей смехотворной затее.
Вполне вероятно, под кличкой Панама скрывается лейтенант Мальдонадо, который мог подкупить кого-нибудь из людей Хемингуэя деньгами, полученными от немцев. В таком варианте Панама мог поставлять Бекеру свежую информацию, не принимая непосредственного участия в повседневных операциях «Хитрого дела». К тому же мы знали, что Мальдонадо убивал людей Он мог предложить свои услуги Германии и обучиться приемам и тактике ликвидационных групп.
Но Мальдонадо не был арийцем. А СД очень тщательно подбирало своих хладнокровных душегубов.
Колумбией мог оказаться сам гауптштурмфюрер Бекер.
Но Шлегель утверждал, что Бекер получает сведения от обоих ликвидаторов. Если толстяк сказал правду, куда более разумным выглядело предположение о том, что наш приятель Иоганн Зигфрид Бекер возглавляет кубинскую операцию «Ворон», а Колумбия — другой человек, которого я, вполне возможно, никогда не видел и о котором ничего не слышал.
Двое убийц из РСХА СД АМТ VI ждут инструкций, ждут, когда их спустят с поводка, ждут приказа из Гамбурга или Берлина настичь свою жертву или жертв.
Кто же их жертва?
До сих пор мы имели два трупа: Кохлера, бывшего радиста «Южного креста», и несчастного Сантьяго. У обоих были перерезаны глотки. Казалось вероятным, что Кохлера убил Мальдонадо, а мальчик следил за ним за день до своей гибели.
Может быть, в данном случае СД пренебрегло своими расовыми предпочтениями.
Наконец, был еще один фактор, который — я надеялся на это — оправдывал мучения, выпавшие на долю Шлегеля.
Если по возвращении в Рио он не связался с Бекером — а Шлегель вряд ли захочет рассказывать о допросе и признаваться в том, что выдал агентов СД. — то Бекер и его ликвидаторы полагают, что их цифровой код не раскрыт. По меньшей мере несколько дней мы сможем перехватывать и расшифровывать их секретные радиограммы.
«Несколько дней — все, что нам нужно», — подумал я.
В этот самый миг во флигель ворвалась Мария. Ее глаза были широко распахнуты от ужаса, голос дрожал так сильно, что я едва разбирал ее слова.
— Хосе, Хосе, он здесь! Он пришел за мной! Он пришел, чтобы убить меня!
— Успокойся! — Я схватил ее за плечи и встряхнул, чтобы она перестала закатывать глаза и дышать, словно загнанная лошадь. — О ком ты говоришь?
— О лейтенанте Мальдонадо, — выдохнула девушка. — О Бешеном жеребце. Он в главном доме. Он приехал, чтобы забрать меня!
В последнее время я держал свой пистолет за поясом.
Я хотел дать его Марии на то время, пока пробуду в главном Доме, но мне не улыбалось столкнуться с Мальдонадо невооруженным. Я вышел в спальню флигеля и взял с ночного столика «люгер» Шлегеля.
Втолкнув Марию в ванную, я сунул ей пистолет, вложил в рукоятку обойму 9-миллиметровых патронов, дослал один в ствол и снял предохранитель.
— Оставайся здесь, — велел я. — Запри дверь. Если Мальдонадо или другой чужак попытается войти, наведи на него пистолет и нажми спусковой крючок. Но, прежде чем стрелять, убедись, что это не я и не Хемингуэй.
Мария негромко всхлипывала.
— Хосе, я не знаю, как пользоваться таким...
— Просто наведи пистолет и нажми спуск, если перед тобой окажется враг, — сказал я. — Но сначала убедись наверняка, что это действительно враг.
Я вышел из ванной и ждал у двери, пока Мария не заперла ее. Потом я отправился в главную усадьбу.

* * *

Еще никогда я не видел Хемингуэя таким разгневанным, даже в тот день, когда мы подрались. Он стоял в дверях, преграждая путь Мальдонадо и еще трем кубинцам в форме. От , его лица отхлынула кровь, губы побелели, он стискивал кулаки с такой силой, что я невольно поморщился, увидев, как костяшки его пальцев то краснеют, то белеют.
— Сеньор Хемингуэй, — говорил лейтенант, мельком посмотрев на меня, когда я появился из-за спины писателя, и более не уделяя внимания моей персоне, — мы приносим извинения за то, что вторгаемся...
— Никакого вторжения не будет, — бросил Хемингуэй. — Вы не войдете в этот дом.
— К сожалению, мы обязаны это сделать, дон Эрнесто, — сказал Мальдонадо. — Мы облечены соответствующими полномочиями. К нам поступили данные о том, что в этом районе находится некая молодая женщина, подозреваемая в убийстве, и мы осматриваем все дома, в которых она может...
— Вы не будете осматривать этот дом, — перебил его Хемингуэй.
Их препирательства все больше смахивали на комедию.
Мальдонадо говорил на английском, которого, вероятнее всего, не понимали его подчиненные. Хемингуэй отвечал официальным тоном по-испански. Всякий раз, когда он давал отпор Бешеному жеребцу, брови трех полицейских от изумления приподнимались чуть выше прежнего.
Я и забыл, насколько высок Мальдонадо. На вид в нем было около двух метров роста, и казалось, что его тело состоит из одних костей и хрящей. Все черты его лица выглядели преувеличенными — вытянутый подбородок, массивные брови, скулы, отбрасывающие тени на щеки, — и даже усы казались гуще и длиннее, чем у обычного человека. Как правило, лейтенант ходил в гражданском, но сегодня на нем была полная форма, и, разговаривая с Хемингуэем, он цеплялся шишковатыми большими пальцами за черный пояс с кобурой. Он держался невозмутимо, словно забавляясь возникшей перепалкой, и это ввергало писателя в бешенство.
На Хемингуэе были те же грязные рубашка и шорты, что в день нашей драки, но теперь за его широким поясом торчал револьвер. Казалось, Мальдонадо не замечает оружия, но три его спутника не сводили с револьвера глаз. Я опасался, что вызывающие манеры лейтенанта и его безупречный английский доведут Хемингуэя до такого каления, что он выхватит свой мелкокалиберный пугач и у дверей финки начнется перестрелка. Я подумал, что, если это произойдет, мне придется сначала уложить Мальдонадо, а уж потом взяться за его подручных. Я сомневался, что шестимиллиметровый револьвер Хемингуэя помешает Мальдонадо вынуть из кобуры свой крупнокалиберный «кольт» и выстрелами вбить писателя внутрь дома до самой столовой.
«Настоящее безумие», — подумал я. Что за бесславный конец для опытного агента ОРС — погибнуть в перестрелке с кубинским полицейским!
— Сеньор Хемингуэй, — говорил тем временем лейтенант, — мы произведем осмотр как можно быстрее и незаметнее...
— Ничего подобного, — по-испански изрек Хемингуэй. — Никакого осмотра не будет. Этот дом и участок принадлежат Америке... это территория США.
Мальдонадо моргнул.
— Вы шутите, сеньор?
— Я совершенно серьезен. — Один взгляд налицо писателя мог кого угодно убедить в том, что он сказал.
— Однако, в согласии с международным законодательством, территорией США на кубинской земле являются только посольство Америки, а также военные базы Гуантанамо и Камагуэй, — спокойно возразил лейтенант.
— Чушь, — по-английски заявил Хемингуэй и вновь перешел на испанский:
— Я гражданин Соединенных Штатов. Это мой дом, моя собственность. Он находится под защитой законов США.
— Однако, сеньор, в данном случае суверенитет Кубы...
— Плевать мне на суверенитет Кубы, — отрезал Хемингуэй. Он внимательно смотрел в глаза Мальдонадо, словно верил в древнее правило дуэлянтов, будто бы глаза соперника выдают его намерение выхватить оружие.
Его последнее заявление рассердило трех полицейских.
Их руки метнулись к кобурам, висевшим на поясах. Мне стало любопытно, собирается ли Хемингуэй следить и за их глазами тоже. Сам я не отрываясь смотрел на правую ладонь Мальдонадо, лежавшую на ремне рядом с пистолетом.
Лейтенант улыбнулся. У него были крупные безупречные зубы.
— Я понимаю, что вы взволнованы, сеньор Хемингуэй.
Мы не хотели вас оскорбить, но наш долг...
— Тем не менее я оскорблен, лейтенант. Этот дом — американская собственность, и, вторгшись в него без разрешения, вы тем самым нарушили бы границы США, в то время, когда моя страна находится в состоянии войны.
Мальдонадо поднял правую руку и потер свой длинный подбородок, словно пытаясь найти способ вразумить «gringo».
— Но если бы все иностранцы, проживающие на Кубе, объявили свои дома территорией их государств, сеньор, то...
— Я говорю только о себе, — бросил Хемингуэй. — Я американский гражданин, участвую в осуществлении военных мероприятий, непосредственно возглавляемых послом США Спруиллом Браденом, полковником морской пехоты США Хейном Бойденом и руководителем военно-морской разведки США в Южной Америке полковником Джоном Томасоном-младшим. Незаконное проникновение в мой дом будет считаться актом войны.
Казалось, лейтенант не знает, как ему быть с этой высокопарной демагогией. Трое его спутников держали руки на пистолетах и смотрели на своего рослого предводителя, ожидая знака.
— Я сознаю, что сейчас непростые времена, сеньор Хемингуэй, и хотя наше право осмотреть ваш дом в поисках подозреваемой в убийстве неоспоримо, — заговорил Мальдонадо, — мы не желаем нарушать ваш покой и оскорблять чувства столь знаменитого гостя и друга Республики Куба. Мы готовы с пониманием отнестись к требованию о неприкосновенности вашего жилища, если вы дадите слово, что там нет разыскиваемой женщины, и ограничим свой осмотр прилегающими участками и дворовыми постройками.
Трое полицейских с изумлением внимали потоку английских слов из уст своего начальника.
— Я могу обещать только то, что, ступив на мою землю, вы и ваши люди будете расстреляны как нарушители частных владений, — сказал Хемингуэй, смерив Мальдонадо взглядом.
Несколько мгновений они не мигая смотрели друг на Друга.
Лейтенант чуть заметно кивнул.
— Очень хорошо, сеньор. Мы уважаем ваши чувства и понимаем ваше стремление к уединению в эти тревожные времена. Если вы что-либо узнаете о женщине, которую мы ищем, либо увидите ее, свяжитесь со мной по...
— Прощайте, джентльмены, — сказал Хемингуэй, только теперь перейдя на английский, и шагнул вперед, готовясь захлопнуть дверь перед носом у незваных гостей.
Мальдонадо улыбнулся, отступил, кивком позвал спутников за собой и двинулся к зеленому «Шевроле», стоявшему на подъездной дорожке.
Хемингуэй закрыл дверь и подошел к окну убедиться, что они уехали. Я хотел сказать что-нибудь шутливое и разрядить обстановку, но, заметив бледность его лица и сжатые кулаки, передумал. Было совершенно очевидно, что, вздумай Мальдонадо переступить порог дома, Хемингуэй выхватил бы револьвер и открыл пальбу.
— Я уверен, что это он убил Сантьяго, — прошептал писатель.
Я промолчал.
— Я отправил Дикарку во флигель, — сказал Хемингуэй, в первый раз посмотрев на меня. — Спасибо, что пришел.
Я пожал плечами.
— Это у тебя пистолет торчит или ты так рад меня видеть? — спросил он.
Я распахнул полы пиджака и показал ему оружие, заткнутое за пояс.
— Вы не устаете меня удивлять, специальный агент Лукас— Хемингуэй подошел к столику с бутылками, стоявшему рядом с цветастым креслом, и смешал себе «Том Коллинз». — Хотите выпить, специальный агент Лукас?
— Нет, спасибо, — ответил я. — Пойду скажу Марии, что они ушли.
Хемингуэй пригубил коктейль и посмотрел на картину, висевшую на ближней стене.
— Пожалуй, хватит так ее называть.
— Как?
— Дикаркой, — ответил Хемингуэй. — Девчонке угрожает реальная опасность. Ее действительно хотят убить.
Я кивнул и отправился в обход бассейна к флигелю.
Войдя в спальню, я окликнул Марию по имени, занес руку, чтобы постучать в ванную, подумал, отодвинулся в сторону от двери и постучал.
Девятимиллиметровая пуля пробила дверь на уровне лица, вошла в стену чуть выше кровати и, возможно, пробила одну из пальм, окружавших главную усадьбу.
— Черт побери, Мария! — рявкнул я.
— Ох, Хосе, Хосе! — воскликнула проститутка. Распахнув дверь, она бросилась мне в объятия.
Я вырвал у нее «люгер» и успел поставить его на предохранитель, прежде чем Мария упала мне на грудь. Я едва подавил желание закатить ей оплеуху. Одно дело — погибнуть в дурацкой перестрелке с болванами из Кубинской национальной полиции и совсем другое — быть застреленным по ошибке кубинской шлюхой. Я не мог сказать, какое из этих событий больше повеселило бы моих бывших приятелей по Бюро.
Я втолковал Марии, как Хемингуэй отделался от полицейских, что Бешеный жеребец и его придурки ушли, и, возможно, навсегда. Мария продолжала истерично рыдать.
— Нет, Хосе, нет! — кричала она, превращая мою рубашку в мокрую тряпку. — Они вернутся. Они опять придут сюда.
Они придут за мной. Завтра ты, сеньор Хемингуэй, его дети, вонючие матросы и все остальные уйдете на яхте сеньора Хемингуэя, и здесь некому будет присмотреть за мной, кроме сумасшедшего повара Рамона и шофера Хуана, который терпеть меня не может, но хочет затащить в постель, и тогда Бешеный жеребец вернется, и они изнасилуют меня и убьют за то, что сделала не я, а сам Бешеный жеребец, и потом вы вернетесь, и я уже не буду ждать тебя в доме, как каждый вечер, и тогда вы спросите — где Мария? А Мария уже будет мертвая и холодная, и...
— Мария, — негромко произнес я, сжимая ее руки. — Мария, дорогая. Будь добра, заткни свою пасть.
Она ошарашенно посмотрела на меня.
— Я поговорю с сеньором Хемингуэем, — пообещал я. — Он возьмет тебя на яхту вместе с нами.
— Ах, Хосе! — воскликнула проститутка и обняла меня так крепко, что мои многострадальные ребра едва не хрустнули.

* * *

Вторая половина дня была наполнена хлопотами и наставлениями. Хемингуэй пригласил Марию пообедать в главном доме, и юная шлюха, отчаянно зардевшись, приняла его приглашение и побежала в «Первый сорт» за своим лучшим платьем. Она страшно разволновалась, когда я сказал, что не буду обедать с ними — Хемингуэй меня не пригласил, — но обрадовалась, когда я добавил, что упакую ее вещи в рюкзак вместе со своими. Прежде чем отправиться на обед, Мария собрала свой скромный запас одежды, позаимствованной у Марты, расческу, косметичку и запасные сандалии. Когда она ушла, я аккуратно уложил их и заглянул в небольшую коробку, в которой она хранила свои пожитки. Ничего ценного там не оставалось.
Потом я около часа бродил по усадьбе, осматривая «трупный колодец» на вершине холма, ветхие постройки за заросшим теннисным кортом, навес, под которым хранились принадлежности для бассейна, гараж и односкатный сарай на его задах. Затем я вернулся в «Первый сорт», обошел коровники и заглянул на сеновалы. Лейтенанта Мальдонадо и его людей нигде не было. Под гниющей соломой в дальнем углу одного из сеновалов я обнаружил продолговатый сверток, упакованный в парусину. Захватив его с собой, я поехал в Кохимар, чтобы осмотреть «Лорейн» и погрузить на борт припасы. Мы собирались сделать это позже вечером, после возвращения «Пилар», но Хемингуэй решил, что будет лучше вывести катер из порта при дневном свете и оставить его у частной пристани в старом прибрежном городке Гуанабо в десяти милях к северу.
В Кохимар меня повез Хуан — он должен был ехать дальше в Гуанабо и взять меня там. Хуан был мрачен и молчалив, что устраивало меня как нельзя лучше, поскольку я и сам не хотел вступать в разговоры. Всю дорогу я провел в размышлениях. По прибытии на пристань Шелвина я велел Хуану отдохнуть в тени машины, пока я буду переносить вещи с заднего сиденья и из багажника на катер.
«Лорейн», великолепное восьмиметровое судно ручной работы с корпусом из красного дерева и хромированной стали, с кожаными сиденьями в рубке, отделанной дорогостоящими материалами, было сработано на американских верфях «Додж» в середине 20-х годов, когда малое судостроение переживало времена наивысшего расцвета. К счастью, Шелвин заменил почти все механические устройства новейшими образцами: восьмицилиндровый V-образный двигатель «лайкоминг» был выпущен всего два года назад и содержался в идеальном порядке, корпус недавно очистили от ракушек, рулевой механизм был модернизирован, на приборной панели красовался новенький магнитный компас, рядом с ветровым стеклом был установлен мощный прожектор-искатель. Ради удобства пассажиров Шелвин перепланировал катер, сместив двигательный отсек к корме и превратив две каюты в единое просторное помещение с кожаной обивкой.
Никто, кроме Хуана, не видел, как я загружаю катер. Помимо парусинового свертка, я поднял на борт тяжелые коробки с продовольствием, шестигаллоновые канистры с питьевой водой, три больших ящика ручных гранат — Хемингуэй настойчиво продолжал называть их «фугасами» — и два автомата Томпсона в «люльках» из овечьих шкур. Хемингуэй потребовал погрузить дюжину запасных обойм для «ninos», и я послушно принес их на катер и уложил на место. Все эти предметы я запер в правом кормовом тайнике, о котором нам рассказал Шелвин. Не зная заранее, что скрывается за длинными панелями позади сидений в рубке, тайники было невозможно обнаружить.
В тайник левого борта я уложил шляпы-сомбреро, взятые с «Пилар», два рулона зеленого брезента и один коричневый, пятьдесят метров бельевой веревки, несколько морских карт в картонных тубусах, парусиновые жилеты, запасные палубные туфли и другую одежду. Также я спрятал там армейскую аптечку, сверток запечатанных хирургических накидок, свой «магнум» и шестьдесят патронов в непромокаемом мешке, две бутылки репеллента, два бинокля из финки, два мощных фонаря, маленький фотоаппарат «лейка», два охотничьих ножа, две брезентовых сумки с лямками и пульверизатор, заряженный «флитом».
Поднявшись на причал, я устроил трап из двух широких досок и велел Хуану помочь мне закатить в рубку две пятидесятигаллоновые бочки горючего. Шофер недовольно заворчал, но все же помог мне установить тяжелые емкости у переборок, не поцарапав красное дерево и не испачкав кожу. Хуан отправился в машину выкурить сигарету, а я при помощи веревки закрепил бочки так, что они не сдвинулись бы с места даже в сильную волну. Запас горючего нарушил безупречную осадку катера, который заметно накренился на корму, но с этим ничего нельзя было поделать Убедившись, что все погружено и надежно принайтовлено, я махнул Хуану рукой, вынул из кармана ключ зажигания и запустил 125-сильный «лайкоминг». Двигатель торжествующе взревел. Поставив его на холостые обороты, я собственноручно отдал носовые и кормовые концы, устроился в роскошном кожаном кресле, круто вывернул влево изящный деревянный штурвал автоматического рулевого управления системы «дизенберг» и начал пробираться в плотном потоке возвращающихся рыбацких посудин, хозяева которых взирали на катер со смесью презрения и зависти.
Оказавшись за волноломами, я пришпорил двигатель так, что стрелка тахометра вплотную приблизилась к красной черте.
Катер тут же взмыл над водой, с легкостью ножа рассекая гребни невысоких волн. Корпус задрожал, но опасной вибрации не было Я чуть убавил обороты, но так, чтобы судно продолжало глиссировать. После жарких, душных, почти безветренных дней на суше я с радостью подставлял лицо потоку воздуха. Я поймал себя на мысли о том, что, будь у меня неограниченный запас топлива, я мог бы целыми сутками носиться по морю, делая тридцать пять узлов в час. Я прикрыл дроссельные заслонки, опуская на воду изящный нос катера, и лег на курс к востоку вдоль берега.
Холмы и поля в окрестностях финки «Вихия» там, где не выращивались орхидеи, были бесплодными, засушливыми, практически лишенными деревьев; но эта часть побережья к востоку от Кохимара, если смотреть на нее с моря с расстояния в полмили, казалась настоящим тропическим раем — длинные белые полоски пляжей, полумесяцы песчаных дюн, отбрасывавших тень на заросли винограда, ряды колышущихся кокосовых пальм, сверкавших золотом и зеленью в лучах предзакатного солнца. В Гуанабо не было порта, только плавный изгиб бухты, в центре которого утопал в зелени пальм старый городок, а у концов протягивались шеренги белоснежных бунгало Эти коттеджи выстроили в 20 — 30 годах, чтобы справиться с наплывом североамериканских туристов, но теперь краска на них облупилась, большинство стояли пустые с заколоченными окнами, дожидаясь окончания войны.
Я бросил якорь у частной пристани на восточном краю бухты. Рубку «Лорейн» полагалось закрывать особым тентом, и мне потребовалось немало времени, чтобы натянуть его при помощи бесчисленных хромированных крючков и эластичных петель. Пристань и склад рыбацкого снаряжения на ней принадлежали старому приятелю Хемингуэя, и он заверил меня, что прекрасный катер будет здесь в целости и сохранности. Я расплатился с ним долларовой купюрой и приветами от сеньора Хемингуэя. Некоторое время спустя появился Хуан на «Линкольне», и мы поехали в финку в молчании, нарушаемом только раскатами грома в сумеречном небе, по которому приближались грозовые тучи.
Мария была счастлива видеть меня, она предвкушала завтрашнее приключение, но самую большую радость ей принесли обед и долгая беседа с сеньором Хемингуэем. Писатель только что уехал в Кохимар, чтобы встретиться с сыновьями и приятелями, и мы с Марией наскоро поужинали в «Первом сорте», наблюдая за вспышками молний на западе. Невзирая на приподнятое настроение, девушка призналась, что до сих пор боится возвращения Мальдонадо, и подпрыгивала на месте при каждом ударе грома. После того как была вымыта посуда и зажжены лампы, она отправилась к двери.
— Куда ты, Мария?
— На свою обычную вечернюю прогулку, Хосе.
— Ты не боишься Бешеного жеребца?
Мария улыбнулась, но в ее взгляде, брошенном в сторону темного двора, угадывалась тревога.
— К тому же, — продолжал я, — у нас есть более приятные дела, чем прогулка. Вероятно, нам несколько дней не удастся побыть наедине.
Глаза Марии расширились. Любовная инициатива практически неизменно исходила от нее.
— Хосе, — прошептала она.
Я подошел к ней, запер дверь и понес девушку к нашим сдвинутым кроватям.

Глава 23

Поход начался радостно и оживленно, ни дать ни взять семейная прогулка в солнечный денек. Однако еще до его конца один из нас погибнет в открытом море, а мне придется выковыривать пули из позвоночника трупа.
Хемингуэй снял «Пилар» с якоря утром в среду, сразу после восхода солнца. Все члены экипажа, кроме меня, пребывали в радужном настроении — с Марией и обоими мальчиками на борту плавание напоминало воскресный пикник. Это впечатление лишь усиливала толпа рыбаков и приятелей, которые собрались на причале и махали руками, провожая «Пилар» в путь. Среди них были Роберто Геррера, его брат доктор Сотолонго, Синдбад и Фернандо Меса; на берегу остались и другие члены команды, а также Черный священник дон Андрее и кучка завсегдатаев «Ла Терреса», которые завтракали «Кровавой Мэри».
Марии понравилась яхта, но она боялась моря. Она призналась Папе, что не умеет плавать, что ее младший брат утонул на рыбачьей лодке неподалеку от Порт-Сантьяго и что ей будет лучше всего сесть в самой середине «Пилар» и молить Пресвятую Деву, чтобы та посылала нам хорошую погоду на протяжении всего плавания.
— Хорошо, дочка, — ответил Хемингуэй. — Ты молись, а я буду поглядывать на барометр. Нам очень нужна хорошая погода.
Как только мы вышли в море, Патрик и Грегори взяли молодую проститутку под свое покровительство. Думаю, мальчики даже не догадывались, кто она такая и откуда взялась, и попросту сочли ее «еще одной симпатичной приятельницей папы». Перебивая друг друга, они знакомили ее с устройством яхты, показывали рыбацкие снасти и свои остроги. Их испанский был далек от совершенства, однако ошибки в грамматике и синтаксисе с лихвой возмещались воодушевлением.
— Когда мы доберемся до Кейо Конфитес, — услышал я голос Патрика, — я возьму вас на рыбалку с острогой.
— Но я не умею плавать, — возразила Мария.
Патрик рассмеялся, и я понял, что он, как и его младший брат, влюбился в гостью.
— Чепуха, — заявил он. — В лагуне за рифом такая соленая вода, а волны такие слабые, что там невозможно утонуть.
Достаточно надеть маску и опустить лицо в воду.
— Если хотите, можете надеть спасательный жилет. — Грегори вступил в разговор, невзирая на недовольные гримасы брата, который явно пытался его оттеснить. — Но плавать в жилете труднее, — продолжал он, явно наслаждаясь обществом Марии.
— Там есть акулы? — спросила девушка.
— Да, их там десятки, — оживленно произнес Грегори, — но они редко заплывают за риф Кейо Конфитес, и только ночью. Я буду рядом с вами и сумею вас защитить.
— Подвесив на пояс окровавленную рыбу, чтобы привлечь акул, — подал голос Патрик.
Грегори сердито воззрился на старшего брата, но Мария лишь улыбнулась и спросила:
— А барракуды там встречаются?
— Барракуды нас не трогают, — сказал Патрик, вновь перехватывая инициативу. — Они могут наткнуться на вас, только если вода слишком мутная. Или если не сумеют хорошенько разглядеть вас и нападут по ошибке. Мы не охотимся с острогой, если вода замутнена.
— Барракуды очень любопытны, — добавил Грегори. — Они все время кружат поблизости, но в конце концов уплывают. Они никогда не нападают на людей.
— Разумеется, если на лезвии вашей остроги не висит рыба, — уточнил Патрик, продолжая вышучивать брата. — Или на вашем поясе. Но кому придет в голову такая глупость — вешать на пояс истекающую кровью рыбу?
Грегори пропустил его слова мимо ушей.
— Вы можете плавать со мной и Мышонком, Мария.
В таком случае вам нечего бояться.
Мария рассмеялась и встряхнула темными волосами:
— Спасибо вам, спасибо вам обоим. Но я не умею плавать и буду сидеть на острове и смотреть, как вы поймаете и изжарите рыбу.
— Никакой это не остров, — заявил Патрик. Он все еще злился на брата и был явно раздосадован тем, что гостья не хочет с ним купаться. — Это крохотный убогий клочок земли. — Слово «убогий» он произнес по-английски.
Мария кивнула и улыбнулась.

* * *

«Пилар» задержалась у входа в бухту Гуанабо, и мы с Хемингуэем поплыли к причалу на «Крошке Киде». Маленький мотор фыркал и захлебывался, но все же работал, и шлюпка рассекала невысокие волны, словно паря над прозрачными водами бухты.
— Вчера ты забыл погрузить вот это, — сказал Хемингуэй, хлопнув по длинному предмету, завернутому в два дождевика.
Я откинул край одного из плащей. Винтовка «браунинг».
Хемингуэй толкнул ногой ящик с патронами. Я кивнул, смиряясь с тем, что нам придется тащить с собой тяжелое оружие.
— Если не испортится погода, ты доберешься до Конфитеса раньше нас, — продолжал писатель. — Только не вздумай обыскивать Пойнт Рома в одиночку.
— Ни за что, — отозвался я.
Хемингуэй, прищурясь, оглянулся на «Пилар», огибавшую мыс. Ее зеленый корпус блестел на солнце. Мальчики усадили Марию в кресло на корме и учили ее ловить рыбу.
— Мне было бы гораздо спокойнее, если бы ты взял Дикарку с собой на «Лорейн».
Я предлагал ей, но она так боится воды, что отказалась плыть на катере. И, кажется, вы обещали больше не называть ее Дикаркой.
Хемингуэй пожал плечами. Подведя шлюпку к пристани, он завел любезную беседу со стариком, а я тем временем снял с катера тент, спрятал «браунинг», не снимая с него плащей, убрал подальше ящик с патронами, проверил насос и шланг для перекачивания горючего из запасных бочек и отвязал кормовой конец.
Хемингуэй снял с тумбы петлю носового каната и выпрямился, глядя на меня. На нем была старая расстегнутая спереди охотничья рубашка с закатанными рукавами. Его предплечья и грудь лоснились от пота. Он казался загорелым дочерна.
— Что ты сказал девчонке об этом путешествии? — спросил он.
— Ничего. Только предложил плыть с нами.
Писатель кивнул.
— У меня на «Пилар» две брезентовые палатки. Когда мы доберемся до Конфитеса, Грегорио поставит их, и Мария с мальчиками укроются внутри, пока Волфер и остальные будут заниматься... научными изысканиями.
Я кивнул и посмотрел на «Пилар». Парусина, ограждавшая ходовой мостик до уровня пояса, была скатана в рулон, а на ее месте красовались две широкие доски с надписью двадцатисантиметровыми буквами: «МУЗЕЙ ЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ».
— Не давайте Саксону заснуть, — сказал я. Морской пехотинец имел привычку клевать носом в раскаленной радиорубке, и мне не хотелось, чтобы он пропустил передачи.
— Ага. — Хемингуэй прищурился и посмотрел на восток.
В небе по-прежнему не было ни облачка. — Завтра утром мы отправим Волфера и остальных искать подлодки к северо-востоку от Конфитеса. Им ни к чему встречаться с «настоящей» субмариной.
Я невольно улыбнулся.
Хемингуэй бросил мне свернутый канат.
— Не сломай катер Тома, Лукас, — велел он и отправился к «Крошке Киду».
Я вывел «Лорейн» из бухты на умеренной скорости и, оказавшись за мысом, лег на восточный курс. Хемингуэй был уже на полпути к «Пилар». Патрик, Грегори и Мария помахали мне с кормы яхты. Я чуть приоткрыл дроссельные заслонки, и «Лорейн» поднялась над водой. Эти трое больше всего напоминали загорелых детишек, радующихся морской прогулке.

* * *

Лейтенант-кубинец и его люди обрадовались тому, что проведут нынешний вечер в компании, но появление женщины на острове смутило их. Пока Фуэнтес и остальные ставили старые охотничьи палатки, они скрылись в бараке, а когда появились вновь, на них по-прежнему были лохмотья, зато самые лучшие и чистые. Мария разговорилась с ними на пулеметном кубинском диалекте, а мы тем временем перенесли на берег коробки с провизией и кухонными принадлежностями.
За минувшую неделю лейтенант не заметил ничего подозрительного и видел лишь несколько лодок-плоскодонок. Из Гуантанамо передали по радио, что три дня назад пост береговой охраны обстрелял к западу от Камагуэя подводную лодку, и лейтенант поднял своих людей по тревоге, объявив Кейо Конфитес угрожаемой зоной, но этим все и ограничилось. Хемингуэй поблагодарил его и солдат за бдительность при несении службы и пригласил к ужину.
После заката, когда ветер отнес к юго-западу самые большие тучи москитов, Фуэнтес разложил огромный костер и начал поджаривать на углях куски мяса и запекать картофель.
У нас было в достатке свежей зелени, и на сей раз Гест не забыл взять пиво. На десерт Фуэнтес испек лаймовый пирог, и после того, как с ним было покончено, каждый получил бутылочку виски, даже мальчики и Мария. В полночь кубинцы отправились спать, но мы еще около часа сидели и лежали на бревнах плавника, разглядывая искры, которые поднимались от костра и плыли среди созвездий, и беседовали о войне и подводных лодках. Когда мы говорили по-английски, на лице Марии отражалось непонимание, но она не переставала улыбаться и, по всей видимости, от души наслаждалась происходящим.
— Когда настанет утро, — сказал Хемингуэй Волферу и Пэтчи, — вы отправитесь на «Пилар» к Мегано де Казигуа.
Смотрите в оба, ищите подводные лодки, а Саксон пусть не снимает наушников и ловит передачи субмарин, предназначенные для «Южного креста» и агентов на Кубе. Сегодня он поймал лишь несколько немецких фраз откуда-то с севера.
— Я надеялся увидеть «Южный крест» по пути сюда, — сказал Гест. — Когда его заметили в последний раз, он шел в этом направлении.
— Может быть, вы увидите его завтра, — отозвался Хемингуэй. — Если он вам попадется, идите за ним следом, не стесняйтесь.
— А если на нем плывет сеньорита Хельга? — спросил Пэтчи, салютуя нам бутылочкой виски.
— Не стесняйся и трахни ее вместо меня, — сказал Хемингуэй и тут же умолк, словно провинившийся мальчишка. Он посмотрел на девушку, но, по всей видимости, запас английских слов Марии не включал в себя основные термины ее профессии.
— Как бы то ни было, — продолжал писатель, — мы с Лукасом отправимся на красотке Тома Шелвина мимо Пуэрто де Нуэвитос за Кейо Сабинал и осмотрим тамошние реки и протоки, нанесем район на карту и поищем места, пригодные для заправочных баз.
Фуэнтес потер подбородок.
— Странно, что сеньор Шелвин дал вам свой катер для такого дела.
— Том такой же искатель приключений, что и мы, — сказал Хемингуэй, — и был рад оказать мне эту услугу. — Он посмотрел на Геста поверх угасающего костра. — Волфер, обеспечь мальчиков и Марию припасами на завтрашний день и всем необходимым для рыбалки с острогами.
Гест кивнул.
— Я оставлю им «Крошку Кида», а лейтенант обещал присмотреть за ребятишками до нашего возвращения вечером.
— Мы с Лукасом разобьем лагерь где-нибудь у Пуэрто Тарафа, — солгал Хемингуэй. — Увидимся утром в пятницу. Не отправляйтесь в патруль до тех пор, пока мы не вернемся.
«Если вернемся», — подумал я.

* * *

Мы двинулись в путь до восхода. Хемингуэй заглянул в палатку к спящим сыновьям, и мы поплыли на «Крошке Киде» к «Пилар» и «Лорейн», стоявшим на якоре. Утро было ветреное и на редкость холодное для нынешнего лета. Накануне вечером Фуэнтес долго возился с «Пилар», и только бросив носовой и два кормовых якоря, уверился, что утренний ветер не тронет ее с места. «Лорейн» же колыхалась и подпрыгивала на своем единственном якоре, будто собака, рвущаяся с поводка.
Хемингуэй встал за штурвал и вывел катер в открытое море. На нем была та же охотничья рубашка, что вчера, а свою кепку с длинным козырьком он надвинул на самые глаза. Он держал малые обороты, чтобы не разбудить мальчиков. Когда мы шли мимо «Пилар», на палубу вышел Фуэнтес и отдал хозяину честь, приложив к виску два пальца. Хемингуэй ответил на приветствие, и, как только мы оказались по ту сторону рифа и врезались в высокие волны, двигатель громко взревел.
Писатель посмотрел на компас, положил катер на курс 100 градусов и опустил запястье на штурвал.
— Мы взяли все, что нужно? — спросил он.
— Да. — Ночью, пока все доедали ужин, я побывал на «Лорейн» и проверил груз. Все было на месте.
— Нет, не все, — сказал Хемингуэй.
— Что же мы забыли?
Хемингуэй оглянулся на корму, сунул руку в нагрудный .карман рубашки, вынул оттуда две короткие толстые пробки и протянул мне одну из них. Я вскинул брови.
— Затычки для задниц, — сказал он и повернулся к солнцу, встававшему из-за горизонта.

* * *

Мы двигались к востоку архипелага Камагуэй по самому краю Гольфстрима, так, чтобы земля была едва видна на горизонте. Ветер и волнение оставались достаточно сильными, но солнце проникало сквозь разрывы в облаках, и день был очень жарким. Перед поворотом на юго-запад к Бахия Манати и Пойнт Рома я вынул из водонепроницаемого чехла бинокль и оглядел северный горизонт.
— Что ты там выискиваешь, Лукас?
— "Keyo Cedro Perdido".
Хемингуэй фыркнул.
— Ты верно определил направление, но неудачно выбрал момент. Сейчас время самого высокого прилива. Остров Потерянной свиньи ушел под воду. Все из-за этого маленького мерзкого рифа.
— Да, — сказал я. — Именно в этом я и хотел убедиться.
Хемингуэй положил катер на курс 160 градусов, и набегающие волны начали бить нам в корму и левый борт. При меньшей тяге мы ощутили бы тошнотворную качку, но Хемингуэй открыл дроссельные заслонки ровно настолько, чтобы «Лорейн» рассекала волны, не тратя слишком много горючего.
Как только мы покинули голубые воды Гольфстрима, я посмотрел на север. Где-то там, на перископной глубине, сотни мужчин теснятся в холодных длинных отсеках, пропитанных сыростью и вонью пота, солярки, кислой капусты и грязных носков. Они провели в темноте многие недели, их кости и черепа сотрясает непрерывная вибрация машин и клапанов, двигающих лодку, их кожа зудит после долгих дней без мыла и бритвы, уши уже не замечают стонов и скрипа стального корпуса под давлением воды. Они проводят дни напролет в ледяных глубинах, всплывая лишь по ночам, чтобы подзарядить аккумуляторы и глотнуть свежего воздуха. Только капитану и старшему помощнику позволено смотреть в перископ, чтобы определиться по береговым ориентирам или сблизиться с жертвой. Остальные слушают и в молчании ждут приказов — занять места по боевому расписанию, выпустить торпеды — и потом опять ждут характерных звуков взрыва и треска корпуса тонущего торгового корабля. А потом опять ждут взрывов глубинных бомб, которые могут потопить их самих.
Сущий ад.
Если перехваченная мной радиограмма не была дезинформацией, двое из сидящих там людей в эту самую минуту готовятся к высадке на берег. Интересно, как себя чувствуют они в этот последний день на борту субмарины, в последний раз проверяя карты, шифры и снаряжение, переодеваясь в гражданское и вновь и вновь смазывая свои пистолеты? Разумеется, им не по себе. Они всего лишь люди. Но вместе с тем им не терпится покинуть смрадную темноту подлодки и заняться делом, к которому их готовили.
«К чему их готовили?» Судя по всему, Тедди Шелл не знал, какое задание они получили. Войти в контакт с ФБР? Мне было трудно поверить в это.
— Мы на месте, — сказал Хемингуэй. — Доставай «ninos».
Мы решили, что, прежде чем выбрать наблюдательный пункт и укрытие, следует разведать прилегающий район. По пути в бухту Манати мы намеревались осмотреть мысы и внешний берег. Если это ловушка, то она, скорее всего, должна захлопнуться в дневное время после нашего прибытия. Я достал из тайника два автомата Томпсона и брезентовую сумку с запасными магазинами. Оружейный металл был маслянистым на ощупь.
— И несколько фугасов, — послышался от штурвала голос Хемингуэя.
Я вскрыл ящик с гранатами, вынул четыре штуки и уложил вместе с патронами. Гранаты были серые, тяжелые и холодные.
— Береги «ninos» от водяной пыли, — предостерег Хемингуэй. Он быстро вел «Лорейн» к берегу с северо-восточного направления.
Я положил автоматы между сиденьями, укрыв их от брызг за красным и тиковым деревом с хромированной отделкой, после чего осмотрел прибрежную линию в двадцатикратный бинокль. Если ты достаточно долго изучаешь карты, по прибытии на место оно кажется знакомым. До сих пор я не видел этих мысов и берега. Во время наших прошлых плаваний в этом районе мы находились слишком далеко в море, чтобы рассмотреть их в деталях. Теперь я видел все воочию, и реальность в общем-то совпадала с тем, что было изображено на бумаге.
Вход в бухту Бахия Манати оказался шире, чем я ожидал, — около сорока ярдов от мыса до мыса. Восточный мыс, Пойнт Иисус, выдавался в море дальше, чем Пойнт Рома, но я сразу понял, почему маяк установили именно здесь, на западном берегу протоки: скалы на Пойнт Рома были выше, выступая над уровнем моря примерно на девять метров, в то время как скалы первого мыса — всего на три или три с половиной.
К западу от Пойнт Рома виднелась длинная, плавно изогнутая протока Энсенада Хиррадура, исчезавшая среди болот и мангровых зарослей. Остальная часть береговой линии была четкой, вдоль Пойнт Иисус из воды выступали остроконечные камни, а к западу от Энсенада Хиррадура протянулись галечные отмели. Берег здесь практически отсутствовал, только под маяком виднелась узкая песчаная полоска.
Я осмотрел маяк в бинокль. Конструкции здесь и там проржавели, явно лишенные ухода, оптика и светильник были сняты. Создавалось впечатление, что маяк не работает уже очень давно. За ним на прибрежных утесах простирались заброшенные тростниковые поля. Джунглей как таковых не было, я заметил лишь редкие кустарники и несколько пальм над мангровыми зарослями, но большую часть суши занимал тростник, вернувшийся к дикому состоянию. Кроме разбитого маяка, единственным признаком цивилизации, видимым с моря, была дымовая труба мельницы Манати, торчавшая над тростником на западном берегу бухты.
— Мы войдем в бухту и осмотрим ее, — негромко сказал Хемингуэй. — Отправляйся на нос и приготовься спрыгнуть в воду с шестом, если каналы не обозначены. Не забудь захватить «ninos».
Я кивнул и взял автомат, повесив бинокль на шею. Автомат, лежащий на моих коленях, казался мне бесполезной игрушкой. Разумеется, в Квантико и Лагере "X" я учился обращаться с оружием, но всегда недолюбливал «томми». У них малая дальнобойность и низкая точность стрельбы. В сущности, они представляют собой тот же пистолет, только с огромной скорострельностью, и годятся лишь для того, чтобы поливать огнем цели на малой дистанции. Они хороши для кинофильмов, но не идут ни в какое сравнение с винтовкой для стрельбы на дальнем расстоянии или надежным пристрелянным пистолетом в ближнем бою.
Катер замедлил ход и вошел в среднюю протоку. Волны захлестывали камни к востоку и риф к западу от нас. За входом в бухту узкие каналы были размечены вехами — шестами, воткнутыми в грязь на берегах. Нескольких явно не хватало, а другие покосились до такой степени, что были едва видны над водой.
Хемингуэй уменьшил обороты почти до холостого хода и удерживал катер по оси протоки, а я осматривал мысы, скалы и поля по обе стороны, пытаясь уловить движение, блеск солнца на металле или стекле. Ничто не мешает наблюдениям так, как тростниковые заросли.
Мы взяли чуть левее — канал отклонился к востоку, но впереди он опять сворачивал на юг. Мы были готовы к этому и прибыли сразу после высшей точки прилива, но даже и теперь замечали места, где протока обмелела из-за того, что ее не чистили несколько лет. Путь впереди нас был относительно свободен, и пока мне не приходилось спускаться с носа с шестом в руках, но позади катера вода превратилась в мутную жижу цвета кофе, в который добавили слишком много молока.
— Катер поднимает со дна грязь? — напряженным голосом спросил Хемингуэй.
— Только с правого борта. Нужно прижаться к левому берегу.
Хемингуэй постучал пальцем по карте, расстеленной на приборной панели — Здесь указана глубина восемь саженей, шесть в той точке, где мы сейчас находимся, и пять — за поворотом канала. По-моему, здесь нет и двух. Ширина — от силы три метра. А дальше сплошная грязевая отмель.
— Точно. — Слева от нас появились Двенадцать апостолов.
Прибрежные скалы остались позади, тростниковые поля и мангровые заросли теперь спускались к самой воде, от бухты к двенадцати скалам, видневшимся сквозь листву, поднимался пологий склон, а у их подножий стояли несколько покосившихся хижин, оплетенных лианами. Вдоль берега к причалу вели тропинки, по которым, судя по всему, давно не ходили, а пристань обрушилась в бухту.
Я всмотрелся в черные окна хижин и снял автомат с предохранителя.
— Вот труба и рельсы, — негромко произнес Хемингуэй.
Протока начала расширяться, впадая в бухту. Я заметил ее окончание примерно в миле от нас к юго-западу, и глубокий пролив, исчезавший к юго-востоку от Двенадцати апостолов.
В середине бухты, прямо по курсу, виднелся поросший деревьями островок. По правому борту, там, куда смотрел Хемингуэй, в тростниковые поля уходили две ржавые железнодорожные ветки. В ста или ста двадцати метрах от южной линии возвышалась кирпичная труба. Рядом стояло несколько кирпичных зданий, некогда называвшихся Пуэрто-Манати, от рельсовых тупиков к бухте спускались две пристани, но стекла построек были разбиты, один из причалов повалился, другой оканчивался в воде глубиной не больше полуметра, а грунтовые дороги вдоль берега заросли травой.
— Черт побери, — проворчал Хемингуэй. — Если верить карте, здесь должна быть глубина пять саженей, а на самом деле меньше одной. Прыгай в воду с шестом.
Я перебросил автомат через плечо и спустился с носа.
— Это была мель, — сказал я. — Дальше глубина почти целая сажень.
Машина взревела, и катер двинулся вперед, поднимая за собой клубы мути. Впереди маячил островок, обозначенный на карте как Кейо Ларго. Справа над тростником поднимался еще один холм, примерно вдвое выше, чем Двенадцать апостолов. За ним у юго-восточного окончания бухты виднелось еще несколько разрушенных строений.
— Это мельница Манати, — негромко сказал Хемингуэй, медленно поворачивая катер к островку. Там стояли хижины, но они почти полностью заросли деревьями и лианами. Внезапно с песчаного берега канала поднялись двадцать или тридцать фламинго, ошеломив нас звуком и вспышкой красок.
Я вскинул автомат, наведя дуло в их сторону, потом пристыженно опустил оружие. Шумно хлопая крыльями, птицы промчались над юго-западным изгибом бухты и сели на другой пляж, обозначенный на карте под именем Эстеро Сан Иоаквин.
— "Cocos", — сказал Хемингуэй, заглушив двигатель и отдавая катер во власть слабого потока.
Я посмотрел на холм, на который он указывал. В лагуне между заброшенными причалами, неподалеку от трубы и холмистого мыса, плескались с десяток древесных ирбисов. Чуть ближе, среди отмелей, возвышавшихся над водой даже во время высшей точки прилива, бродили две розовые цапли, грациозно переступая ногами.
Почти вся площадь бухты лежала перед нами, но было очевидно, что большая ее часть непроходима даже для «Лорейн» с его мелкой осадкой.
— Готов спорить, здесь почти повсюду нет и двадцати сантиметров глубины, — сказал Хемингуэй, обводя просторы бухты рукой с распухшими пальцами.
— Да, действительно, — согласился я. — Но на резиновом плотике можно проплыть.
— Верно. Они могут появиться здесь ночью и двинуть прямиком к причалам или железнодорожным веткам, но, мне думается, они не станут этого делать.
— Почему? Здесь им легче остаться незамеченными.
— Совершенно верно, — согласился Хемингуэй. — Именно поэтому они не станут высаживаться в глубине бухты. Они предпочтут добраться до суши на виду у подлодки, чтобы сообщить об успешной высадке световыми сигналами или каким-либо иным способом.
Я кивнул. Хемингуэй высказал интуитивную догадку, но мой опыт подсказывал, что он не ошибся.
— Вдобавок, — продолжал писатель, — они появятся здесь за час до восхода луны, и им будет чертовски трудно пробираться по каналам в темноте, даже если осадка их плотика составляет лишь десять-пятнадцать сантиметров.
Я сидел на разогретой солнцем деревянной палубе, держа на коленях шест и автомат.
— Согласен, — сказал я. — По всей видимости, точка высадки — Пойнт Рома. Не пора ли нам отыскать укрытие для «Лорейн»?
Несмотря на то что была середина дня и дул ощутимый ветер, в нашу сторону двигались тучи москитов и песчаных мух.
— Да, — произнес Хемингуэй. — Давай убираться отсюда.

* * *

Чтобы укрыть катер в болотистой излучине Энсенада Хиррадура, осмотреть территорию к северу от маяка и перенести на берег свое имущество, нам с Хемингуэем потребовалось чуть больше часа. Лучшим местом для «Лорейн» была мангровая лагуна к западу от мыса, и, конечно же, там оказалось множество грязи и роящихся насекомых. Было бы гораздо удобнее выгрузить вещи на песчаной отмели, а уж потом прятать катер, но нам до такой степени не терпелось укрыть его и заняться устройством засады, что в конечном итоге мы совершили два перехода вверх и вниз по холму сквозь заросли, грязь и тучи кровососов.
Определить место засады было непросто. Разумеется, мы должны были видеть мыс, но также нам требовался ясный обзор входной протоки на тот случай, если немецкие агенты обманут наши ожидания и поплывут в бухту Манати. Еще нам нужно было видеть море и иметь возможность беспрепятственно отступить, если бы потребовалось изменить свою позицию либо бежать к катеру. Вдобавок ко всему нас не должен был заметить противник.
Это было испытание военных навыков Хемингуэя, и его выбор произвел на меня благоприятное впечатление. У вершины холма было идеальное место — на краю тростникового поля под ветвями невысокого дерева. Отсюда открывался почти круговой обзор с видом на маяк, входную протоку, северную часть бухты Манати и даже на канал Энсенада, если обернуться назад. К вершине подходила одна из железнодорожных веток, которая пересекалась с дорогой, ведущей к сахарной мельнице, и по ней нам было бы легче втащить наверх свой груз. Хемингуэй сразу указал туда и сказал:
— Слишком очевидное место. Надо поискать ниже по холму.
Он был прав. Одним из условий этой смертельной игры, которыми мы не имели права пренебрегать, было то, что наше появление здесь, скорее всего, предполагалось заранее. Было трудно понять, зачем немецкой разведке заманивать нас в ловушку, но если это действительно так, мы должны были максимально затруднить действия противника.
Хемингуэй указал точку примерно в трети пути вниз по склону, ведущему к западной части мыса. На этом берегу не было дюн, однако в результате выветривания в невысоких скалах образовались бесчисленные впадины, и Хемингуэй выбрал одну из таких щелей на гребне, соединявшем мыс с протокой, в которой мы спрятали катер. В выходящей к океану северной его части щель была узкая, с крутыми склонами, однако у противоположного конца, тянувшегося вдоль тростникового поля на юго-западе, она становилась шире, и там росли деревья и густой кустарник. С высшей точки расщелины мы могли видеть маяк, рельсы, песчаную полоску у протоки и широкий участок открытого моря. Из расщелины мы могли переместиться под укрытие вершины гребня, чтобы осмотреть бухту и дорогу к мельнице, а заметив движение на ней либо на железнодорожной ветке за нашими спинами, отступить вниз по расщелине, либо спрятаться в тростниковом поле и оттуда спуститься к катеру.
Было жарко. Мы втащили наверх два брезентовых полотнища и перекрыли ими узкую впадину, привязав в корням и камням, чтобы они не хлопали даже при сильном ветре, но так, чтобы они провисали и не выделялись на фоне расщелины.
Потом мы замаскировали их, набросав сверху земли и веток.
При свете дня наше укрытие было практически невозможно обнаружить с расстояния тридцати шагов, а ночью его не увидел бы даже человек, идущий по гребню.
Песчаные мухи беспощадно жалили нас, на месте укусов сразу появлялись волдыри, но Хемингуэй побрызгал вокруг нашей норы «флитом» и дал мне пузырек репеллента. Он согласился оставить «браунинг» на борту — склон был слишком скользким, и если бы нам пришлось ночью оставить свою позицию и бежать к катеру, винтовку было бы трудно нести, — однако, прежде чем покинуть «Лорейн», он вынул ее из чехла и снарядил пояс-патронташ. Думаю, он готовился отстреливаться, если бы нам пришлось вырываться из западни.
Вместе с полотнищами брезента, автоматами Томпсона, сумками гранат и запасных обойм, биноклями, ножами, личными вещами, шляпами, аптечкой, пистолетами в кобурах по одному на каждого мы втащили по песчаному склону маленький холодильник с пивом и снедью. После полудня мы сделали перерыв на обед — бутерброды с консервированной говядиной для меня и с яичницей и сырым луком для Хемингуэя — и запили его холодным пивом из бутылок. Я невольно улыбнулся, представив, что сказал бы директор Гувер, узнай он о том, что один из специальных агентов Бюро пьет пиво в процессе организации засады. Но потом я вспомнил, что больше не работаю в ФБР, и моя улыбка увяла.
Весь долгий день и начало вечера мы провели в расщелине, по очереди наблюдая в бинокль за океаном и стараясь не стонать, когда нас жалили песчаные мухи и москиты. Порой кто-нибудь из нас поднимался к вершине гребня, перебирался через него и осматривал бухту, Двенадцать апостолов, старую дорогу и заброшенную мельницу, пытаясь уловить признаки движения. Однако большую часть времени мы лежали в укрытии.
Сначала мы переговаривались шепотом, но вскоре сообразили, что прибой за мысом Пойнт Иисус, волны, набегающие на низкие скалы к востоку от Пойнт Рома, и ветер в тростниковых полях за нашими спинами позволяют нам говорить обычным голосом, который не будет слышен уже в десяти шагах.
Поздним вечером, когда солнце опустилось за поля и каменистый Пойнт Брава далеко к западу, а шум океана в сумерках усилился, у меня возникло ощущение, что мы прячемся здесь неделю, а то и больше. Мы по очереди дремали, чтобы быть свежими ночью, но, думаю, Хемингуэй не проспал и десяти минут. Он был в приподнятом настроении, не выказывая и следа нервозности, держался раскованно, говорил спокойным шутливым тоном.
— Перед выходом в море я получил вести от Марти, — сообщил Хемингуэй. — Она отправила телеграмму из Бассетерри на Сент-Киттс. Ее чернокожие спутники устали от плавания и заманили Марти на этот остров. Телеграмма, естественно, прошла цензуру, но у меня возникло впечатление, будто бы она перебирается с острова на остров в поисках немецких подлодок и приключений.
— Что-нибудь нашла?
— Марти всегда находит приключения, — с улыбкой ответил Хемингуэй. — Теперь она собирается плыть на Парамарибо.
— На Парамарибо? — переспросил я.
— Это в Нидерландской Гвиане, — объяснил Хемингуэй, смахивая с глаз капли пота. Я заметил, как распухло его ухо, и мне стало неловко.
— Я знаю, где находится Парамарибо. Но зачем ей туда?
— Quien sabe? — произнес Хемингуэй. — Представления Марти о романтике заключаются в том, чтобы забраться как можно дальше, в глушь, лишенную элементарных удобств, и, положившись на волю случая, бесноваться и проклинать свою судьбу. Потом она напишет великолепное эссе, от которого читателей разбирает смех. Если, конечно, останется в живых.
— Вы волнуетесь за нее? — спросил я, пытаясь представить, как бы я чувствовал себя, если бы был женатым человеком, а моя супруга бродила по джунглям и болотам, где я ничем не мог ей помочь, если случится беда. Я пытался представить, что это такое — быть женатым.
Хемингуэй пожал плечами.
— Марти вполне способна позаботиться о себе. Хочешь еще пива? — Он вскрыл очередную бутылку ручкой ножа.
— Нет, спасибо. Я предпочту быть хотя бы отчасти трезвым, когда всплывет немецкая субмарина.
— Зачем тебе это? — спросил Хемингуэй. Несколько минут спустя, когда сумрак начал сменяться настоящей тьмой, он продолжал:
— Волфер, наверное, наговорил тебе о Марти много нелестного.
Я молча поднял бинокль, оглядывая темнеющий горизонт.
— Волфер ревнует, — сказал писатель.
Его слова показались мне странными. Я опустил бинокль и прислушался к шороху ветра в тростниках.
— Не верь всему, что Волфер наговорил тебе в гневе, — продолжал Хемингуэй. — Марти талантливая писательница.
В этом-то и беда.
— В чем именно? — спросил я.
Хемингуэй негромко рыгнул и положил перед собой автомат.
— Марти талантлива, — ровным голосом произнес он. — По крайней мере, во всем, что касается литературы. Но я талантливее ее. Самое страшное в жизни — постоянно иметь дело с человеком, способности которого для тебя недостижимы.
Я знаю это по себе.
Несколько минут Хемингуэй молчал. Последние фразы он произнес таким будничным тоном, что я сначала понял, что он не хвастается, и только потом — что он наверняка прав.
— Что вы собираетесь писать дальше? — спросил я, сам изумившись своим словам. Однако мне было любопытно.
Хемингуэй тоже удивился:
— Тебя это интересует? Тебя? Человека, который всегда был невеждой в литературе и останется им до конца своих дней?
Я вновь посмотрел в бинокль. Горизонт превратился в туманную полоску. В темноте шум прибоя казался очень громким. Я бросил взгляд на часы. Двадцать восемь минут десятого.
— Извини, Лукас, — сказал Хемингуэй. Это был единственный случай, когда он просил у меня прощения. — Я еще не знаю, какой получится моя следующая книга. Может быть, когда-нибудь, когда кончится война, я напишу о нашем бестолковом предприятии. — Я заметил, что он смотрит на меня сквозь тьму. — Я выведу тебя в качестве одного из персонажей, но соединю в нем худшие черты, взятые у тебя и Саксона.
У этого героя будет грибковая гниль на ногах и твой дерьмовый характер. Тебя все возненавидят.
— Зачем вы это делаете? — негромко спросил я. Ветер сдул с моего лица несколько москитов. В темноте поблескивала линия прибоя.
— Что?
— Зачем вы описываете вымысел вместо реальных событий?
Хемингуэй покачал головой.
— Очень трудно быть хорошим писателем, если ты любишь мир, в котором живешь, и любишь незаурядных людей.
Еще труднее, если ты любишь так много разных мест. Ты не можешь попросту копировать окружающий мир, это была бы фотография. Ты должен описывать его, как Сезанн, исходя из внутренних движений своей души. Это — искусство. Ты должен творить изнутри. Понимаешь?
— Нет, — ответил я.
Хемингуэй чуть слышно вздохнул и кивнул.
— То же самое происходит, когда ты слушаешь людей, Лукас. Если их впечатления достаточно живы и красочны, они становятся частью тебя, вне зависимости от того, что тебе рассказывают — правду или выдумки. Это не имеет значения.
По прошествии некоторого времени их впечатления становятся более живыми, чем твои собственные. Ты творишь, исходя из своего опыта и их впечатлений, и постепенно становится неважным, чьи это впечатления... где твое и где чужое, что правда и что вымысел. Отныне все это — правда. Твоя страна, ее климат... люди, которых ты знаешь. Но ты ни в коем случае не должен демонстрировать все свои впечатления, весь свой опыт... словно ведя пленных солдат маршем по столице... Именно этим занимались Джойс и многие другие авторы, и только потому их постигла неудача. — Он мельком глянул на меня. — Джойс — это мужчина, не женщина.
— Знаю, — сказал я. — Видел его книгу на вашей полке.
— У тебя хорошая память, Джо.
— Да.
— Ты мог бы стать отличным писателем.
Я рассмеялся.
— Мне нипочем не нагородить столько лжи. — Только произнеся эти слова, я понял их истинный смысл.
Хемингуэй тоже рассмеялся.
— Ты самый ловкий лжец из всех, кого я когда-либо знал, Лукас. Ты врешь с той же легкостью, что младенец сосет материнскую грудь. Тобой движет инстинкт. Я знаю. Я и сам сосал эту грудь.
Я промолчал.
— Писать прозу — то же самое, что грузить судно, но так, чтобы не потерять остойчивость, — продолжал Хемингуэй. — В каждую фразу нужно втиснуть бесчисленные нюансы, большинство из них — незаметно, намеком. Ты видел акварель Зена, Лукас?
— Нет.
— Тогда ты не поймешь, если я скажу, что Зен рисует ястреба, кладя на изображение неба голубой мазок... без ястреба.
— Не пойму, — отозвался я, хотя какая-то часть моего сознания воспринимала его мысль.
Хемингуэй указал на океан.
— Это что-то вроде субмарины, которая в эту самую минуту плывет где-то там. Увидев только ее перископ, мы поймем, что под ним находится все остальное — ходовая рубка, торпеды, машинный зал с трубопроводами и штурвалами, дисциплинированные немцы, склонившиеся над мисками с кислой капустой... чтобы понять, что она тут, рядом, нам не нужно видеть ее целиком — только проклятущий перископ. Так же обстоят дела с хорошей фразой или абзацем. Теперь уразумел?
— Нет, — ответил я.
Писатель вздохнул.
— В прошлом году мы с Марти были в Чунцине, и я встретился там с молодым флотским лейтенантом по имени Билл Ледерер. В этой забытой богом стране нечего пить, кроме рисовой водки с дохлыми змеями и птицами, но прошел слух, будто бы Ледерер приобрел на китайском рынке два ящика виски, и что этот болван до сих пор не откупорил ни одну из них... его вот-вот должны были перевести, и он приберегал спиртное для большой пирушки. Я сказал ему, что не пить виски — то же самое, что не спать с симпатичной девчонкой, когда представилась возможность, но он упрямо хранил бутылки для особого случая. Ты следишь за моей мыслью, Джо?
— Пока да, — ответил я, вглядываясь в прибой.
— Мне хотелось выпить, — продолжал Хемингуэй. — Я изнывал от жажды. Я предложил ему хорошие деньги... кучу долларов... но Ледерер отказался продать. В конце концов я в отчаянии сказал ему: «За полдюжины бутылок я отдам тебе все, что ты захочешь». Ледерер почесал затылок и заявил: «Хорошо, я обменяю шесть бутылок виски на шесть уроков о том, как стать писателем». Отлично. После каждого урока Ледерер дает мне по бутылке. На последнем занятии я ему сказал:
«Билл, прежде чем ты сможешь писать о людях, ты должен стать цивилизованным человеком». — «Что такое цивилизованный человек?» — спрашивает Ледерер, и я отвечаю: «Быть цивилизованным — значит обладать двумя качествами — состраданием и умением держать удар. Никогда не смейся над человеком, которому не повезло. И если тебя самого постигнет неудача, не проклинай судьбу. Держи ее удары и сохраняй самообладание». Точно так же, как я держал твои удары, Лукас. Ты чувствуешь, к чему я клоню?
— Понятия не имею.
— Это не важно, — сказал Хемингуэй. — Главное, что я дал тебе больше советов о том, как хорошо писать книги, чем лейтенанту Ледереру. Из всех советов, которые он от меня получил, самым ценным был последний.
— Какой именно?
— Я предложил ему отправиться домой и попробовать свой виски. — Хемингуэй заулыбался так широко, что я увидел в свете звезд его сверкающие зубы. — Китаезы всучили ему два ящика бутылок с чаем.
Несколько минут мы молчали. Когда задувал ветер, брезент над нашими головами почти не шевелился, зато сухие тростниковые стебли трещали, будто игральные кости в оловянной кружке.
— Самая главная трудность — писать правдивее правды, — заговорил наконец Хемингуэй. — Именно поэтому я предпочитаю вымысел реальности. — Он поднял свой бинокль и оглядел темный океан.
Я понял, что тема исчерпана, но продолжал допытываться:
— Книги живут дольше человека, ведь правда? Я имею в виду, дольше своего автора.
Хемингуэй опустил бинокль и посмотрел на меня.
— Да, Джо. Сдается мне, ты все-таки увидел подлодку и ястреба. Книги живут дольше. Если они хоть на что-нибудь годятся. А писатель всю жизнь проводит в одиночестве, каждый день заглядывая в бездну... Может быть, ты действительно понял. — Он опять поднес к глазам бинокль. — Расскажи мне все с самого начала. О том, как возникла эта путаница и как все запуталось еще сильнее.
Я рассказал ему все, умолчав лишь о допросе Шлегеля и свертке, который лежал в коровнике.
— Значит, ты полагаешь, что целью первой передачи было заманить нас сюда? — уточнил он.
— Да.
— Но не только нас с тобой. Вероятно, они ожидали, что мы притащим сюда «Пилар» и остальных.
— Возможно, — согласился я. — Но, по-моему, это несущественно.
— Что же тогда существенно, Джо?
— То, что мы с вами находимся здесь.
— Почему?
Я покачал головой.
— Я и сам не все понимаю. Шлегель сказал, что в операции участвует ФБР, но, должно быть, он имел в виду только Дельгадо. Я не верю в то, что Гувер связался с немцами. Это чистый вздор.
— Почему бы и нет? — возразил Хемингуэй. — Кого он больше всего боится? Нацистов.
— Нет.
— Коммунистов?
— Нет. Гувер боится упустить власть... контроль над ФБР.
Коммунистический переворот в Штатах страшит его куда меньше.
— Какое же отношение к его страхам имеет эта запутанная кубинская история? — спросил Хемингуэй. — Ведь люди в первую очередь руководствуются страхом, а уж потом — другими эмоциями. Во всяком случае, так подсказывает мой опыт.
Его слова заставили меня задуматься.

* * *

Плотик пересек линию прибоя ровно в двадцать три ноль-ноль. Потом мы увидели две темные фигуры, тащившие плотик по мерцающим волнам на узкую песчаную полоску, которая отчетливо виднелась в свете звезд. Потом они вскрыли контейнер, вынули закрытый фонарь, повернули его окошком к темному океану и начали передавать сигналы.
Десять секунд спустя на ходовом мостике в нескольких сотнях ярдов от нас блеснули едва заметные вспышки — две точки, два тире, одна точка. Потом вновь воцарилась темнота, в которой раздавался шорох прибоя.
Мы с Хемингуэем следили за тем, как лазутчики выпустили воздух из плотика, уложили его в ближайшую впадину — в трех расщелинах от нашей — и закопали, звякая лопатами и негромко переругиваясь по-немецки. Потом они зашагали вверх по холму к тому самому дереву, которое мы отметили днем как «идеальное» укрытие.
Мы с Хемингуэем выползли из-под брезента и, опустившись на колени в зарослях, смотрели, как агенты поднимаются по склону в семидесяти шагах от нас. Ветер и прибой заглушали голоса, но ветер дул с их стороны, и мы услышали несколько слов по-немецки. Над зарослями возвышались только их плечи и головы, видимые в свете звезд, но потом и они исчезли, когда лазутчики вошли в тень дерева.
Хемингуэй приложил губы к моему левому уху:
— Мы должны двигаться следом за ними.
Я кивнул.
Внезапно их фонарь подал два сигнала. На гребне в тридцати ярдах от нас, едва видимая сквозь стебли и обломки тростника, мигнула одинокая вспышка другого фонаря, более слабого.
— Будь я проклят, — шепнул Хемингуэй.
Мы поползли по-пластунски вверх по склону, цепляя запястьями ремни автоматов и направляя их стволы прямо перед собой.
И вдруг совершенно неожиданно началась стрельба.

Глава 24

Огонъ велся не оттуда, где мы заметили вспышку второго фонаря — стрелявший находился неподалеку от точки, где мы в последний раз видели двух агентов. Я уткнулся лицом в песчаный склон, решив, что эти двое обнаружили нас и пытаются убить. Вероятно, Хемингуэй подумал о том же — переждав первые четыре выстрела, он поднял свой «томпсон», по-видимому, собираясь открыть ответный огонь. Я ударом пригвоздил ствол его автомата к земле.
— Нет! — прошептал я. — Они целятся не в нас!
Стрельба прекратилась. Из тени под деревом на гребне послышался громкий, леденящий душу стон, потом вновь воцарилась тишина. Прибой продолжал мерно накатываться на берег, его звук сливался с шумом крови, бившейся в моих висках. Полумесяц луны еще не поднялся, и я поймал себя на том, что пытаюсь действовать, как на тренировках по стрельбе в условиях слабой освещенности — ловлю движение краешком глаза, определяя положение противника периферийным, а не прямым зрением.
Хемингуэй лежал рядом, напрягшись, но, судя по всему, стрельба ничуть не испугала его. Он подался ко мне и прошептал:
— Почему ты думаешь, что они целили не в нас?
— Я не слышал свиста пуль над головой и шороха кустов, в которые они должны были угодить, — шепотом объяснил я.
— В темноте люди стреляют выше цели, — заметил Хемингуэй, продолжая вжиматься в склон и быстро поворачивая голову из стороны в сторону.
— Да.
— Ты определил, из какого оружия стреляли? — спросил Хемингуэй.
— Из пистолета либо одиночными из автомата, — прошептал я. — «Люгер», может быть, «шмайссер». Судя по звуку, девятимиллиметровый.
Хемингуэй кивнул.
— Они могут обойти нас справа. По тростниковому полю.
— Мы бы услышали их, — возразил я. — Мы здесь в безопасности. — Пока нам действительно нечего было бояться.
Несмотря на то что стрелявший находился выше нас, занимая более выгодную позицию, любой, кто попытался бы подобраться к нам слева по высоким скалам, либо справа через тростниковое поле, выдал бы себя громким шорохом или хрустом стеблей. Разделявший нас склон и гребень густо заросли кустарником; мы с Хемингуэем без труда поднялись на холм при дневном свете, однако ночью было практически невозможно напасть на нас, не издавая шума.
Разве что если противник заранее тщательно изучил склон и мог ползти вслепую.
Могло случиться и так, что в эту самую минуту, когда мы лежали здесь, сосредоточив внимание на гребне, из заболоченной бухты за нашими спинами по склону поднимались другие.
— Иду вперед, — прошептал я.
Хемингуэй крепко стиснул мое плечо:
— Я тоже.
Я придвинулся к нему вплотную, и теперь мой шепот был почти не слышен:
— Кому-нибудь из нас придется ползти направо, туда, где мигал второй фонарь. Другой попытается приблизиться к дереву... чтобы проверить, там ли те двое или уже ушли... — Я понимал, что разделяться в темноте опасно — хотя бы из-за того, что мы могли начать перестрелку между собой — однако от одной мысли о человеке, затаившемся справа, у меня по спине пробегали мурашки.
— Я пойду к дереву, — прошептал писатель. — Захвати фонарик. Нам ни к чему палить друг в друга.
Мы загодя прикрыли стекла фонариков плотной красной материей, через которую проникали едва заметные лучи. Это и был наш опознавательный сигнал.
— Осмотрев местность, встречаемся здесь же, — прошептал Хемингуэй. — Удачи! — Он начал протискиваться под низкими ветвями кустарника.
Я прополз направо, спустился в нашу расщелину, выбрался с другой стороны, вплотную приблизился к тростниковому полю и только тогда стал подниматься по склону к гребню.
Я не слышал ни звука, кроме шороха ветра в тростнике, шума прибоя и своего натужного дыхания. Я полз на коленях и локтях, не забывая держать задницу как можно ниже. Теперь в любую минуту могла взойти луна.
О том, что я добрался до вершины гребня, я догадался только после того, как выполз из густого кустарника и почувствовал под собой травянистую, но плотно утоптанную тропинку. Слева от меня тропинка петляла по гребню, приближаясь к дереву. Справа от меня она изгибалась влево вдоль стены тростника и спускалась по восточному склону к дороге, которая шла берегом бухты к рельсам и заброшенной мельнице. Я торопливо пробежал по дорожке и, опустившись на корточки под кустом, осторожно и медленно поднял голову.
Я не уловил движения ни слева, ни справа, не слышал, как Хемингуэй подбирался к дереву в пятнадцати метрах от меня.
Я бросил взгляд в сторону бухты и не увидел ничего, кроме темной воды и пальмовых крон на противоположном берегу под Двенадцатью апостолами. Вероятно, я оказался точно в том месте, где вспыхивал второй фонарь, но в темноте не обнаружил никаких следов и решил, что его обладатель вернулся по тропинке на юг, к бухте, рельсам и мельнице.
Либо он засел в кустах за поворотом тропинки.
Я повесил автомат на шею, сунул ствол под левую руку, вынул из кобуры «магнум», снял его с предохранителя и положил большой палец на ударник затвора. Перемещаясь на полусогнутых ногах и только короткими перебежками, я отправился по тропинке к югу, петляя из стороны в сторону и задерживаясь в укрытиях, чтобы отдышаться и прислушаться.
До меня доносились только шорох тростника и звук все удалявшегося прибоя.
Внизу холма тропинка проходила по открытому участку.
Я стремительно перебежал его, непрерывно петляя. Мои внутренности сворачивались клубком в ожидании выстрела, но выстрела не было, и, оказавшись у подножия, я остановился на двадцать секунд, чтобы унять дыхание, после чего ступил на старую железнодорожную ветку, пробегавшую вдоль берега.
Если Хемингуэй попал в беду, я мог бы за пару минут добраться до него, взбежав по склону и спустившись по гребню. И, возможно, угодить в очередную западню.
«Не очень-то умно, Джо», — сказал я себе и двинулся к югу, к старой дороге. Когда мельница работала, дорога, вероятно, была покрыта гравием, но теперь ее середина заросла травой и лианами по пояс — остались только две едва заметные колеи.
Я бежал, пригибаясь и держа плечи на уровне травы, подняв пистолет, готовый к стрельбе. Инстинкт подсказывал мне, что в темноте и высокой траве нож удобнее огнестрельного оружия.
Кто-то шевельнулся примерно в сотне шагов впереди — там, где стену тростника прорезали старые рельсы. Я упал плашмя и навел пистолет обеими руками, понимая, что этот «кто-то» находится слишком далеко для прицельной стрельбы, и ожидая очередного движения. Все было тихо. Я досчитал до шестидесяти, поднялся на ноги и побежал дальше, перепрыгивая с колеи на колею через неравные промежутки. По моим ногам и локтям хлестала высокая трава.
На дороге у тупика первой железнодорожной ветки никого не оказалось. Ржавые рельсы убегали в тростник, исчезая за поворотом в пятидесяти шагах от меня. Тростник был такой высокий и темный, что просека казалась туннелем. Далеко впереди и слева я видел два заброшенных причала, которые спускались к бухте. На обоих не было ни души.
Полумесяц луны поднялся над горизонтом. Мои глаза привыкли к темноте, и у меня возникло такое ощущение, будто бы кто-то внезапно зажег поисковый прожектор и шарит его лучом по бухте и склону холма. Я сместился влево, в тень высокой травы, и быстрым шагом вернулся к точке, откуда были видны причалы и труба.
В ста двадцати шагах впереди стояли два кирпичных здания, из которых обработанный тростник погружался на плоскодонные баржи. Теперь их крыши и окна с разбитыми стеклами могли послужить идеальной позицией для снайпера.
Я лег в траву и обдумал возможные варианты действий. В этом месте дорога изгибалась вокруг холма по направлению к зданиям, второму холму, расположенному за ними, и к самой мельнице, которая стояла в четверти мили за причалами. Я мог двинуться сквозь джунгли и тростниковое поле за ближайшими зданиями либо обойти их по дороге, освещаемый со спины луной. Даже ползя по-пластунски, я был бы прекрасной мишенью для стрелков, засевших на вторых этажах или на крышах зданий. У меня с собой были «томпсон» и «магнум», но на протяжении шестидесяти-семидесяти ярдов они ничем не могли бы мне помочь. Расположившись у трубы со снайперской винтовкой, противник накроет меня, как только я высунусь из-за изгиба холма.
Если огонь открыли не те два агента, которые высадились на берег, значит, где-то поблизости находились по меньшей мере еще два человека — один с фонарем, другой — тот, который и начал пальбу. Грохот выстрелов был похож на звук, издаваемый «люгером» или «шмайссером», но одному господу известно, какое еще оружие они могли принести с собой. И сколько там человек.
Настало время праздновать труса.
Я повернулся и пополз на животе, пока не оказался за поворотом, где меня нельзя было увидеть с причалов и зданий.
Поднявшись на корточки, я торопливо двинулся назад путем, которым пришел сюда.
На гребне по-прежнему царила тишина. Я мог проползти прямо и посмотреть, закончил ли Хемингуэй осмотр места, откуда велась стрельба, но решил сначала вернуться к нашей расщелине. Я пробрался по краю тростникового поля до сучковатого куста, служившего мне ориентиром, потом начал спускаться по холму к нашему укрытию. В десяти ярдах от него я чуть приподнялся и на мгновение зажег фонарь, обтянутый красной материей. Потом я вновь упал в траву и затаился в ожидании, держа пистолет наготове. Через пятнадцать секунд, показавшихся мне вечностью, в расщелине мигнул красный огонек. Я сунул «магнум» в кобуру и пополз вперед.

* * *

— Оба мертвы, — прошептал Хемингуэй, прихлебывая виски из серебристой фляжки. — Немцы, которые высадились с подлодки, — добавил он. — Оба холодные, лежат под деревом. Думаю, их застрелили со спины.
— Видели кого-нибудь рядом? — спросил я.
Он покачал головой.
— Я осмотрел восточный склон до дороги в бухте. Прополз сквозь кусты по обе стороны гребня. Потом осмотрел эту сторону холма вплоть до «Лорейн». Здесь никого нет. — Он еще раз глотнул из фляжки, но мне не предложил.
Я рассказал ему о силуэте, который заметил у рельсов, и объяснил, почему решил вернуться.
Хемингуэй лишь кивнул:
— Мы можем осмотреться днем.
— И окажемся еще лучшей целью для снайперов, — заметил я.
— Нет, — возразил Хемингуэй. — Их уже след простыл.
Они выполнили свою задачу.
— Убили двух высадившихся агентов, — сказал я.
— Да.
— Но зачем им это? — спросил я, сознавая, что понапрасну трачу слова. — Зачем ликвидационной группе... если это действительно была она... расправляться со своими агентами?
— Ты профессионал, — ответил Хемингуэй, засовывая фляжку в карман своей охотничьей рубашки — Тебе виднее.
Некоторое время мы молчали, потом я спросил:
— Что можно сказать о трупах?
Хемингуэй пожал плечами:
— Я не дополз до них. Тела могли заминировать. Два трупа.
Мужские. Оба в немецкой армейской форме. Одного из них освещала луна. Молодой, совсем мальчишка Вокруг них валялись вещи и всякая дрянь... фонарь, которым они подавали сигналы, курьерская сумка, что-то еще...
— В форме? — изумленно переспросил я. Тайные агенты, пробирающиеся на вражескую территорию на надувном плотике, как правило, не носят форму.
— Да. Обычная пехотная форма Вермахта, если не ошибаюсь. Я не заметил знаков различия и нашивок с обозначением их подразделения... вероятно, спороты но, вне всякого сомнения, форма. Один из них лежал лицом кверху... тот самый, на которого падал свет... и я отчетливо заметил на его ремне пряжку со свастикой. На другом, лежавшем лицом вниз, была немецкая пехотная пилотка из фетра.
— Вы уверены, что оба мертвы? — спросил я.
Хемингуэй досадливо посмотрел на меня:
— На них уже пируют крабы, Лукас.
— Хорошо. Осмотримся с первыми лучами солнца.
— До восхода пять часов, — заметил Хемингуэй.
Я промолчал. Внезапно меня охватила страшная усталость.
— Нужно установить наблюдение, — продолжал Хемингуэй. — На тот случай, если кто-нибудь явится, чтобы забрать тела.
— Давайте дежурить по два часа. Я буду первым. — Вынув из сумки ложку и котелок, я начал выползать из расщелины, но Хемингуэй остановил меня, схватив за ногу.
— Лукас, я повидал на своем веку немало мертвецов. Еще в Первую мировую. Работал корреспондентом в Турции, Греции, Испании. Горы трупов. Я видел, как погибают люди... на корриде, на поле боя.
— Вот как? — По-моему, он выбрал не самое удачное время для похвальбы.
Голос Хемингуэя изменился. Теперь он произносил слова так, как я говорил в детстве на исповеди:
— Но я никогда не убивал людей, Лукас. По крайней мере, собственными руками, лицом к лицу.
«Замечательно, — подумал я. — Дай-то бог, чтобы это не изменилось ни сегодня, ни завтра».
— Ладно, — сказал я и взобрался по склону расщелины.

* * *

К пяти утра стало достаточно светло, чтобы осмотреть трупы.
Хемингуэй оказался прав почти во всем. Два молодых человека — первый блондин, другой с коричневыми вьющимися волосами, — оба в форме, оба застрелены в спину, оба безнадежно мертвы. Сухопутные крабы поднялись с берега и, когда мы появились на рассвете, обгладывали тела. Лишь некоторые отползли в сторону, но с полдюжины сидели на лицах мальчишек и не выказали ни малейшего желания отступить. Хемингуэй вынул пистолет и прицелился в самого крупного краба, который принял оборонительную стойку, задрав клешни, но я прикоснулся к запястью писателя, указал на свое ухо, прося не шуметь, и отогнал крабов палочкой.
Мы присели на корточки и склонились над трупами. Пока я осматривал их, Хемингуэй оперся на колено, обводя взглядом заросли и вершину гребня. Взрывных устройств я не обнаружил — тела не были заминированы.
«Мальчишки». Хемингуэй не ошибся. Обоим не было и двадцати. Блондин, лежавший на спине, выглядел сверстником Патрика. Крабы сожрали его глаза и уже трудились над вздернутым носом и пухлыми губами. Трупы давно окоченели и издавали сильный запах.
Оба были застрелены в спину, очевидно, из укрытия на восточном склоне. Дистанция была самая подходящая — не более шести метров.
— Нужно разыскать гильзы, — сказал я.
Хемингуэй кивнул и начал спускаться по восточному склону, вглядываясь к гребень, но не забывая осматриваться вокруг. Через несколько минут он вернулся.
— Песок кое-где взрыт, — сообщил он. — Следы башмаков без особых примет. Гильз я не нашел.
— Наш убийца весьма осторожен, — негромко произнес я.
Перевернув брюнета на спину, я обыскал его нагрудные карманы. Ничего. Хемингуэй был прав: обычная форма Вермахта, но без погон и нашивок. Очень странно.
Оба получили по две пули: одну — в поясницу, другую — в верхнюю часть спины. Пуля, угодившая в легкие блондина, вышла с противоположной стороны, разворотив его грудь и открыв крабам удобный путь внутрь. Однако обе пули, настигшие темноволосого, застряли в его теле. Я перекатил его лицом вниз и обшарил карманы брюк. Пусто. У блондина — тоже. Брюки были из толстой шерсти. Если бы эти двое остались в живых и не переоделись, они бы уже изнывали от жары.
— Думаешь, они собирались переодеться, после того как установят контакт? — Казалось, Хемингуэй прочел мои мысли.
— Возможно. — У обоих агентов были «люгеры». Оружие блондина осталось в кобуре; темноволосый успел выхватить пистолет, прежде чем его застрелили, и теперь «люгер» валялся в траве в тридцати сантиметрах от его скрюченных пальцев.
Я проверил оба пистолета. Из них не стреляли.
Большая часть их снаряжения не заслуживала особого внимания — разбитый фонарь, складная лопатка, ящик из-под патронов с компасами, кухонной утварью и ракетницей; рюкзак с пончо и двумя парами гражданской уличной обуви; два стандартных армейских штыка в ножнах; несколько свернутых в трубочку карт — только Пойнт Рома и то место, где мы сейчас находились, были обведены несмываемым карандашом. Но одна из их брезентовых сумок казалась подозрительно тяжелой и мягкой. Хемингуэй открыл бронзовую защелку и забрался внутрь. Из непромокаемых кармашков сумки он доставал документ за документом.
— Пресвятой господи Иисусе, — прошептал писатель, показывая мне один из них. Это была фотокопия морской карты залива Френчман в штате Мэн. На карте был проложен курс для подводной лодки U-1230 с отчетливо обозначенными местами утренних и дневных стоянок и небрежной подписью, из которой следовало, что в ночное время на мысу Пек-Пойнт к северу от острова Маунт-Дезерт должны высадиться два немецких агента.
— Это подождет, — сказал я. — Сначала я хотел бы точно убедиться, что поблизости нет гильз.
Ползая на коленях, мы обследовали песок расширяющимися кругами, в центре которых лежали трупы. Всякий раз, оказываясь с наветренной стороны от них, я испытывал едва ли не блаженство. Мы осмотрели местность вплоть до песчаной полоски под скалами на севере, восточную часть бухты и нашу расщелину, расположенную к западу. Хемингуэй был прав Мы увидели следы примерно в шести метрах от трупов на небольшом пятачке сразу за гребнем на восточном склоне, там, где убийца поджидал свои жертвы. Там побывал один человек. Следы безошибочно свидетельствовали об этом. Гильз там не оказалось.
— Отлично, — сказал я, когда мы вернулись в наполненную смрадом тень дерева. — Сейчас мы разберем содержимое этой сумки. Думаю, в ней-то и заключена цель высадки. Но сначала я хочу кое в чем убедиться. — Я перевернул блондина на живот. Его руки закоченели до такой степени, что на ощупь он напоминал манекен из универмага. Входные отверстия пуль в рубашке и чуть ниже широкого ремня его шерстяных брюк выглядели гораздо скромнее выходного отверстия в груди. Я задрал рубашку трупа, его вылинявшую майку и, обхватив руками пояс, расстегнул пряжку ремня. Сняв ремень, я протянул его Хемингуэю и потянул вниз брюки, обнажая верхнюю часть ягодиц. Труп казался совершенно белым, кроме ягодиц и спины, куда за ночь прилила кровь. Эти места выглядели темно-багровыми, почти черными.
Я снял с себя рубашку.
— Какого черта ты вытворяешь, Лукас? — осведомился Хемингуэй.
— Сейчас увидите. — Я раскрыл свой нож, вынул ложку, взятую из корзины для пикников, и начал рассекать спину юнца. К этому времени труп заметно раздулся от газов, хотя его еще не коснулись солнечные лучи, и кожа в этих местах была туго натянута, как на барабане. Я знал, что пуля прошла вверх от входного отверстия над самим копчиком, и все же мне пришлось изрядно потрудиться, прежде чем я нашел ее в третьем крестцовом позвонке. Тут-то и началась серьезная игра — извлекая расплющенный комочек металла, я затупил острый как бритва кончик своего ножа и однажды едва не сломал ложку.
Я вычистил нож и руки о траву, убрал прочь согнутую ложку, вытер пулю своим носовым платком и подставил ее солнечным лучам. Головка пули расплющилась о кость, но ее темный кончик еще можно было различить. У донышка пули виднелся завиток нарезки. Я был доволен. Мне совсем не хотелось копаться в грудной клетке второго мальчишки, пока не найдется еще одна пуля.
Я показал пулю Хемингуэю. Он пристально смотрел на меня.
— Кто ты такой, Лукас?
Я пропустил его слова мимо ушей.
— Девять миллиметров, — сказал я, натягивая рубашку.
— "Люгер"? — спросил писатель.
Я покачал головой.
— Черные головки. Автомат «шмайссер».
Хемингуэй моргнул и перевел взгляд на пулю.
— Но убийца не выпускал очередей, — заметил он.
— Нет. Он стрелял одиночными. Весьма метко. По одной пуле ниже пояса, еще по одной — в верхнюю часть спины. Он не спешил.
— Для убийства человека более мерзких мест не придумаешь, — негромко произнес Хемингуэй, как бы обращаясь к самому себе. — Почему не в голову?
— Было темно. — Я завернул пулю в платок и спрятал его в карман брюк. — Давайте ознакомимся с документами.
— Хорошо, — отозвался Хемингуэй. — Но сначала переберемся на наветренную сторону.

* * *

Пока мы изучали бумаги, солнце поднялось над горизонтом. Первым документом была фотокопия карты залива Френчман.

— Это, верно, фальшивка? — спросил Хемингуэй.
— Почему?
— Это ведь... как это будет по-вашему, по-шпионски? Дезинформация. Немецким агентам совсем ни к чему тащить с собой все это, пробираясь на вражескую территорию, разве нет?
— Ни к чему, — согласился я. — Разве что их заданием было передать кому-либо эти документы. Заметьте, что на карте не указана дата высадки. Если она еще не произошла, вполне возможно, что эта копия — нечто вроде приманки... дата и время высадки должны были стать предметом торга.
Следующая фотокопия выглядела более загадочно:

— Шифр? — спросил Хемингуэй.
— Похоже на попытку немцев разгадать коды русских, — ответил я. — В углу указана дата, 5 марта 1942 года. Довольно свежий документ. Получен из немецкой группы армий «Север».
По всей видимости, это перехват передачи из советской 122-й бронетанковой дивизии.

— Что-нибудь важное?
— Откуда мне знать, черт побери?
Следующий документ также был получен с Восточного фронта.
— Перевод? — спросил Хемингуэй. — Я немного читаю по-немецки. «Ленинградский фронт — связь верховного командования» Но что означают эти цифры? Килогерцы — это, вероятно, частоты передатчиков?
— Правильно, — отозвался я — Похоже, это результат недавней пеленгации советских радиосетей Вот сеть КЗООа, обмен в которой ведется на частоте 3000 килогерц Немцы составляли карту работы передатчика, в позывных которого имеются буквы «ed», принадлежащие, если не ошибаюсь, Восьмой армии русских Другая сеть, обозначенная L001, работает на частоте 2550 килогерц На этой диаграмме указано, каким образом организована связь между тыловыми и фронтовыми радиостанциями, а также аванпостом Полагаю, он обозначен узлом 8L Заметки в правой части листа, по всей видимости, перечисляют радиостанции Пятьдесят пятой армии и некой «2 St A» — по-моему, русские называют ее Второй ударной армией — Кому все это предназначалось? — спросил Хемингуэй.
— Понятия не имею — Зачем американской разведке подобные сведения о русских? Ведь они наши союзники — Не знаю, нужна ли американской военной разведке эта информация, — честно ответил я — Со временем сбор разведданных становится самоцелью Важно уже не то, за кем мы шпионим, а сам факт того, что мы «можем» шпионить Хемингуэй выскреб песок из свой короткой бороды — Ты слишком циничен для разведчика, Лукас — Цинизма в нашей профессии хватает с избытком, — парировал я — Смотрите-ка Кажется, это копия карты Крыма.
— "Разведданные батареи неприятеля", — прочел Хемингуэй.
— Прошлый ноябрь, — сказал я — В ту пору происходило сражение к югу от Севастополя — Это немецкие данные о позициях русских батарей в том сражении?
— Да, — ответил я. — По-моему, это то, что называется «светозвуковой картой». Немцы пронумеровали все советские орудия и позиции батарей, включая вот эту, помеченную корабликом. Похоже, они наносили по этой позиции ответные удары.
— Если не считать карты залива Френчман, все эти сведения относятся к русским, — заметил Хемингуэй.

Я вынул из водонепроницаемого кармашка очередной документ и протянул его писателю.
— Это не копия, — сказал я. — Это страничка, вырванная из чьего-то блокнота.
— И что же?
— А то, что это — исходные, необработанные разведданные Абвера.
— О чем они?
Я бросил взгляд на листок.
— Думаю, это всего лишь перечень клейм, которые ставят на танки разные заводы СССР. Вероятно, таким способом Абвер оценивает объемы танкостроения русских.

— Это ценные сведения?
— Не знаю, ценны ли сами сведения, — ответил я, — но вид, в котором они представлены, несомненно, заслуживает особого внимания.
— Что ты имеешь в виду, Лукас? — Внезапно Хемингуэй оглянулся через плечо на гребень, проходивший под деревом Оттуда донесся какой-то звук. — К крабам прибыло подкрепление, — сообщил он, вновь усаживаясь на песчаный склон. — Почему важен вид, в котором они представлены?
— Это необработанные данные немецкого агента, — повторил я. — Американская и английская военные разведки могли бы узнать из них не столько о русских танках, сколько о методах действий Абвера.

Хемингуэй кивнул.
— Значит, дело не в том, что кто-то торгует сведениями о русских. Он выдает немецкие источники информации.
— Да, — сказал я. — И если вы думаете, что здесь только разведданные с Восточного фронта, посмотрите сюда.
Следующий документ представлял собой немецкую карту воздушной разведки района в Северной Африке. О сражении в пустыне к востоку от Бен Гардана сообщали в новостях менее полутора месяцев назад.
Солнце нещадно припекало. Запах тления становился невыносимым. Он напомнил мне о том, чем грозили пометки на этой карте — горами трупов немцев и англичан, гниющих под пустынным солнцем.
— Я могу это прочесть, — сообщил Хемингуэй. — Пятьдесят танков к югу от Бен Гардана. Сто машин собраны на западной окраине города. Сто автомобилей союзных войск, следующие в обоих направлениях по дороге к востоку от города и шестьсот — к западу. Но кому нужна карта двухмесячной давности?
— Понятия не имею, — ответил я.
— А это что такое? — спросил Хемингуэй, протягивая мне лист, напечатанный под копирку.
— Вот дерьмо, — сказал я, сразу осознав значимость документа. — Это перехват немецкой шпионской станции, радировавшей в Гамбург. Перехват осуществлен ФБР, либо армейской или военно-морской разведками США. Пятое апреля.
Это простейший книжный шифр Абвера, передача велась на частоте 14 560 килогерц. Станция-корреспондент отвечала на частоте 14 385 килогерц. Вот здесь, в середине текста, передающий агент сделал ошибку и отбил серию точек... буквы "Е" означают «ошибка»... Следом он передал правильную группу символов.
— Ты понял, что здесь написано?
— Нет.
— Почему же ты сказал «дерьмо»? — спросил Хемингуэй, глядя на меня и щурясь от яркого утреннего солнца.
— Этот документ вложили сюда только для того, чтобы показать... людям, которым он предназначен... что у Абвера есть источник информации в ФБР или в американской военной разведке, — объяснил я. — Эта копия была куплена или похищена непосредственно в американских ведомствах.
— Вот дерьмо, — сказал Хемингуэй.
"Вот именно, — подумал я. — Пятого апреля нынешнего года Инга Арвад забавлялась с молодым лейтенантом военно-морской разведки Джеком Кеннеди, сыном посла Джозефа Кеннеди. Буквально накануне выхода в море «Южного креста».
— Действительно, дерьмо, — произнес я, смахивая пот и песок с ресниц. — Что там такое?
Хемингуэй, посмеиваясь, листал толстую пачку отпечатанных на машинке бумаг. Я заметил на заголовке двойную молнию — символ СС.
— Ничего особенного, — ответил Хемингуэй. — Всего лишь аккуратно напечатанный полный список персонала гамбургского отделения Абвера с указанием должностей и мест прохождения службы. Датирован 1 апреля 1942 года. Хочешь узнать, сколько там сотрудников контрразведки? Двадцать шесть. Четыре кадровых офицера, пятнадцать гражданских.
Один радиотехник на контракте, двенадцать радистов. Семьдесят два стенографиста. Один фотограф. Один офицер в отставке, ведающий транспортом... думаю, это шофер... два мотоциклиста. Господи боже мой!
Я кивнул.
— Уложите бумаги в сумку. Мы заберем ее с собой.
— Еще бы, черт побери. Мы обязательно заберем ее с собой и как можно быстрее доставим послу Брадену и остальным... если удастся, сегодня же вечером.
— Нет, — твердо сказал я. — Мы не станем этого делать.
Хемингуэй посмотрел на меня.
— Нужно взять фотоаппарат, — продолжал я. — Мы обязаны сфотографировать трупы и их вещи, а также пули. Потом мы выкопаем их плотик и сфотографируем его. Потом его придется опять зарыть. А потом похоронить тела.
— Нужно привезти сюда людей из военно-морской разведки, — сказал Хемингуэй.
— Нет, — повторил я. — Мы не станем этого делать.
Хемингуэй не спорил. Он молча ждал. Ветер на секунду утих, и мы вновь почувствовали смрад с вершины холма.
— Я объясню вам все, когда мы выйдем в море на «Лорейн», — пообещал я.
Хемингуэй лишь покачал головой и отправился за фотоаппаратом и второй лопаткой.

Глава 25

Когда мы с Хемингуэем вернулись на Кейо Конфитес, «Пилар» спокойно стояла на якоре, а экипаж и мальчики доедали поздний завтрак у костра.
По пути к островку мы едва не пробили днище «Лорейн», рассекая волны. Всю дорогу мы мчались на полных оборотах, выбрасывая позади себя струю брызг, похожую на петушиный хвост, словно пытаясь обогнать самого Сатану. Топливо в баках катера Тома Шелвина иссякло, и, прежде чем достичь островка, мы потратили изрядную часть резерва в бочках. Когда я обратил внимание Хемингуэя на расход горючего, он сказал:
— Плевать... На Конфитесе для нас припасено еще.
На обратном пути он доверил мне штурвал. Пока мы медленно плыли по каналу Энсенада Хиррадура и с крайней осторожностью пробирались сквозь проход в рифе, когда мы наконец начали набирать скорость и Пойнт Рома стал удаляться, Хемингуэй сидел в кожаном кресле на корме, держа на коленях заряженный «браунинг» и поставив рядом сумку с осколочными гранатами. Я не задавал вопросов, но подозревал, что он надеется, что вчерашняя субмарина возникнет над синими водами Гольфстрима, словно чудовище, поднявшееся из холодных глубин Именно таким Хемингуэй запомнился мне тем летом — утомленный бородатый рыцарь, ждущий своего дракона.
Во время обратного пути, проделанного с головоломной скоростью, мы не заметили и следа подлодки.
Мужчины и мальчики, сидевшие у утреннего костра, встретили нас приветственными возгласами.
— Как прошло ваше путешествие, папа? — спросил Патрик.
— Вы отыскали заправочные базы? — осведомился Грегори, — Видели подводные лодки? — спросил Гест.
— Мы заметили несколько летучих рыб, но ни одного немца, — сообщил Грегори.
— Обнаружили что-нибудь важное? — спросил Ибарлусия.
— Мы рады, что вы вернулись, папа, — сказал Грегори.
Хемингуэй сел на бревно, взял металлическую кружку с дымящимся кофе, которую ему протягивал Гест, и сказал:
— Ничего интересного, парни. Мы с Лукасом прошли по каналу за Кейо Сабинал и осмотрели несколько тупиковых проток. Заночевали на берегу. Там нет спасения от мух и москитов.
— Где Мария? — спросил я.
Ибарлусия указал на «Пилар», стоявшую на якоре в двадцати метрах от берега.
— Вчера вечером Саксон расхворался всерьез. Рвота, понос и все такое прочее. Он хотел остаться у рации, но Грегорио в конце концов уложил его на большую койку в носовом кубрике, и Мария провела с ним всю ночь. — Он мельком посмотрел на меня. — Я хотел сказать, ухаживала за ним всю ночь. Он действительно болен.
— Как он чувствует себя теперь? — спросил я.
— Спит, — ответил Гест. — Пару часов назад Грегорио и Мария приплывали сюда на «Крошке Киде», чтобы позавтракать с нами. Потом она сама вернулась на яхту взглянуть на Саксона. — Гест уважительно покачал головой. — Девчонка жуть как боится воды, но управлялась с лодкой, словно заправский мореход. Если я заболею, пусть она ухаживает за мной.
— Пожалуй, сплаваю к ней, поздороваюсь, — сказал я.
— Она скоро должна вернуться на шлюпке, — сообщил Патрик. — Мы собирались показать ей риф, у которого вчера охотились с острогами.
Я кивнул, вышел на берег, снял пропотевшую рубашку, брюки и туфли и поплыл на «Пилар» в одних трусах. Лагуна уже прогрелась, но после жары, крови, песка, после долгой ночи и утра вода казалась мне очень приятной.
Увидев, как я стою на палубе, почти голый, стряхивая с себя капли воды, Мария изумилась. Она отставила кружку с кофе, вспорхнула по последней ступеньке трапа камбуза и бросилась мне в объятия. Потом, зардевшись, она отступила на шаг, бросила застенчивый взгляд на трусы, облепившие мои бедра, и сказала:
— Сеньор Саксон спит, Хосе, а маленькая лодка привязана вон там, и если ты...
Я взъерошил ее волосы.
— Хочу пригласить тебя на пикник.
Ее глаза возбужденно расширились, словно у юной девушки.
— Пикник, Хосе? Но мы только что позавтракали...
Я улыбнулся.
— Это неважно. До того места, которое я хочу тебе показать, путь неблизкий. Прихвати из камбуза все необходимое, а я отыщу свою сумку и оденусь.
Мария улыбнулась, вновь обняла меня и побежала по трапу в камбуз. Я шлепнул ее по мягкому месту.
Спустившись в маленький кубрик, в котором мы держали свои вещи, я натянул чистые шорты, поношенную холщовую рубаху и надел свои запасные туфли из парусины. Потом я вышел в большую носовую каюту и растолкал похрапывающего Саксона.
— Тебе полегчало?
— Хуже... некуда... — ответил пехотинец, глядя на меня прищуренными глазами и облизывая сухие губы. — Голова трещит, будто с похмелья.
— Кто за тобой ухаживал прошлой ночью? Мария?
— Да, она... — Саксон умолк и вновь прищурился. — Не подумай чего плохого, Лукас. Меня выворачивало наизнанку.
Я едва соображал, где нахожусь. Мария всего лишь....
— Понятно, — сказал я. — Удалось ли тебе перехватить шифрованные сообщения во время вчерашнего патрулирования?
— Да, — ответил пехотинец, поддерживая голову обеими руками. — И еще одно, после того как мы пристали к острову.
Поздно вечером. Почти в полночь.
— И ты сумел принять его, хотя плохо себя чувствовал?
— Да. Я сидел в рубке на полу, держа между ног ведро и надев наушники. Хемингуэй очень настаивал, чтобы я слушал эфир всю прошлую ночь.
— Ты записал текст?
Саксон посмотрел на меня.
— А как же. На двадцать шестой странице радиожурнала.
Там больше нет записей. Но понять ничего не сумел. Какой-то новый шифр.
Я похлопал его по плечу и вошел в крохотную радиорубку.
Записи в «радиожурнале» — блокноте на пружине — заканчивались переговорами британского эсминца и панамского торгового судна. Двадцать шестая страница отсутствовала. Я вернулся и опять разбудил Саксона.
— Ты уверен, что записал передачу? Двадцать шестой страницы там нет.
— Да. Уверен. Помнится, я... словом, когда меня тошнило, я чуток забрызгал ту страницу, но оставил ее в блокноте.
— Ладно, не волнуйся, — сказал я. — Ты не запомнил хотя бы несколько групп?
Саксон медленно покачал головой. Кожа его черепа под коротко остриженными волосами потемнела от загара.
— Помню только, что это были пятисимвольные группы.
Двенадцать или тринадцать штук. Почти без повторений.
— Хорошо. Кстати, приемник рации не работает.
— Проклятие, — отозвался Саксон. — Эта гребаная хреновина, этот вонючий флотский кусок дерьма из задницы ниггера вчера барахлил весь день.
«Никогда не разговаривай с морским пехотинцем на его языке, если у него похмелье», — подумал я и сказал:
— Ничего страшного.
Я сплавал к берегу на «Крошке Киде», и Фуэнтес отвез меня на «Лорейн»; все это время Мария продолжала упаковывать корзину для пикника. Кубинцы помогли нам заправить баки из бочки, и я подвел катер к «Пилар». Мария ждала меня на палубе.
— Сеньор Саксон уснул, — сообщила она, осторожно переступая через борт катера и укладывая корзину на кормовую банку. На ней было чистое платье в голубую клетку.
— Хорошо, — сказал я, отталкивая катер от яхты и беря курс на проход в рифе. Патрик и Грегори что-то кричали нам с берега; они явно были раздосадованы тем, что Мария покидает их, но я только помахал мальчикам рукой.
— Мы действительно можем это сделать, Хосе? — спросила девушка. — Я имею в виду, уехать в такой день?
Я помог ей забраться в пассажирское кресло; она взяла меня за руку и не выпускала ее.
— Да, — ответил я. — Можем. Я попросил у сеньора Хемингуэя выходной. Я его заслужил. К тому же «Пилар» выйдет в море только к вечеру. У нас достаточно времени. — Я вывел «Лорейн» на открытое пространство и двинул вперед рукоятки газа, так что стрелка тахометра заплясала в двух делениях от красной черты. Мария все еще держала меня за руку.
Было видно, что на маленьком судне ей не по себе, но примерно через полчаса она успокоилась. Она повязала голову красным шарфом, но из-за сильного ветра ее волосы выбились наружу, а на правой руке, лежавшей на борту катера, блестели капельки поднятых катером брызг. Был прекрасный день, солнце поднималось к зениту, а мы продолжали мчаться к востоку, рассекая едва заметные волны.
— Мы так далеко заплыли, — сказала Мария, вглядываясь в южный горизонт, на котором туманной пеленой виднелась Куба. — И все для того, чтобы устроить пикник?
— Не так уж далеко, — ответил я, убавляя обороты. В этом месте был опасный риф, хотя до прилива оставалось меньше часа. — Мы плывем туда, — добавил я, указывая на северо-восток.
Крохотный островок был всего шести метров в поперечнике и возвышался над водой на тридцать сантиметров; волны захлестывали его, шурша галькой.
Я аккуратно подвел к нему катер и бросил кормовой якорь в нескольких метрах от берега. Мария недоуменно посмотрела на меня.
— Хосе, он такой низкий и неровный... на песке так много камней...
— Это всего лишь вершина рифа, который обнажается при отливе, — объяснил я. — Он уйдет под воду... — я бросил взгляд на запястье, — ..примерно через час. Давай перенесем корзину на берег и побыстрее примемся за еду.
Мария надула губы, явно разочарованная.
— Если не возражаешь, я поем в катере. Вода пугает меня.
Ты ведь знаешь, я плохо плаваю.
Я пожал плечами:
— Как хочешь, крошка.
Мария вынула из корзины мои любимые сэндвичи с говядиной и хреном, картофельный салат и несколько бутылок пива. Чтобы пиво не нагрелось, бутылки были завернуты в мокрое полотенце. Мария захватила даже высокие бокалы и откупорила пиво с некоторой торжественностью.
Я поднял свой бокал, салютуя ей, и поставил его на скатерть, расстеленную на кожухе двигателя за нашими спинами — мне не хотелось оставлять влажные круги на красном дереве.
— Чем ты вчера отравила Саксона? — негромко спросил я по-немецки.
Мария непонимающе посмотрела на меня.
— Что ты сказал, Хосе? — спросила она по-испански. — Я разобрала имя Саксона, однако... почему ты разговариваешь со мной на... что это за язык?
— Это не имеет значения, — ответил я, продолжая говорить по-немецки. — Полагаю, ты уничтожила страничку из радиожурнала?
Мария смотрела на меня во все глаза, явно озадаченная, но, по всей видимости, только тем, что я говорю с ней на незнакомом ей языке. Внезапно она широко заулыбалась.
— Ты дразнишь меня, Хосе, — негромко сказал она. — Наверное, ты говоришь ласковые слова?
Я улыбнулся и перешел на английский.
— Я говорю, что убью тебя, сука, если у тебя не развяжется язык. Я в любом случае должен был убить тебя за то, что ты сделала с малышом Сантьяго, но дам тебе последний шанс — только если ты перестанешь валять дурака. Какое сообщение ты отправила сегодня утром, прежде чем вывести рацию из строя?
Мария все еще смотрела на меня, робко улыбаясь. Судя по ее виду, она не была испугана, только смущена.
— Ладно, — сказал я по-немецки. — Идем на корму. Я припас для тебя чудесные подарки.
Во взгляде Марии по-прежнему читалось недоумение, и только когда я перебрался через сиденье и двинулся к выходу из рубки, она улыбнулась и взяла руку, которую я ей протягивал. Она прошла между сиденьем и приборной панелью и осторожно зашагала к корме.
Я открыл один из тайников и вынул изогнутый нож, взятый у убитого немца.
— Узнаешь, Мария? — спросил я по-испански.
Она улыбнулась с таким видом, будто радуется тому, что я заговорил понятными для нее словами.
— Si, — ответила она. — Это тростниковый нож. Такими ножами режут тростник.
— Очень хорошо, — сказал я, продолжая говорить по-испански. — Ты знаешь, что это такое... но ты не знаешь выражение «между нами и морем». А ты не могла этого не знать, Мария. Любая девчонка, выросшая на кубинском побережье, обязательно перенимает эту фразу от взрослых. Кто ты — испанка? Или немка с испанскими корнями? Кстати, твоему знанию кубинского диалекта можно позавидовать.
Мария смотрела на меня широко распахнутыми глазами:
— Что ты говоришь, Хосе? Я...
— Если ты еще раз назовешь меня Хосе, я пристрелю тебя раньше, чем собирался, — сказал я, вынимая из тайника «магнум» и наводя дуло в сторону Марии. — Sprechen Sie! — рявкнул я.
Мария отпрянула, словно я закатил ей пощечину.
Устав от притворства — Марии и своего собственного, — я ударил ее по лицу. Один раз, но от души. Она рухнула на подушки сидений и сползла на палубу. Потом поднесла ладонь к щеке, глядя на меня во все глаза, откинув голову на планшир.
Кривой тростниковый нож лежал там, где я его оставил — на кормовом сиденье, чуть ближе ко мне, чем к ней. Я все еще держал в руке пистолет.
— Итак, — заговорил я по-английски, — я начну по порядку, и если ошибусь, ты меня поправишь. Ты — один из двух членов ликвидационной группы Бекера. Панама. Это твоя постоянная кличка. Тебя забросили на Кубу несколько месяцев назад. Если я съезжу в твою деревню — как ты ее называла?
Пальмарито, неподалеку от Ла Пруэба, в предместьях Сантьяго де Куба, — то наверняка выяснится, что там никто и не слыхивал о семье Маркес... во всяком случае, о семье Маркес, из которой сбежала девчонка, изнасилованная собственным братом. А может быть, Мария Маркес существовала, но ты убила ее?
Мария все еще прижимала ладонь к багровеющей щеке и смотрела на меня, будто на ядовитую змею.
— Очень хорошо, — сказал я, переходя на немецкий. — Мартин Кохлер, злосчастный радист «Южного креста», приходит к тебе в бордель, как и было условлено. Или он должен был встретиться там с лейтенантом Мальдонадо? Впрочем, это несущественно. Дождавшись ухода кубинского полицейского, ты взрезала Кохлеру горло, заперлась в ванной и подняла шум. Очень тонко, Мария. Мы с Хемингуэем нашли шифровальный блокнот, который должен был попасть к нам в руки, а ты поселилась в финке. Господи, как ловко ты водила нас за нос!
Мария моргнула, но на ее лице не отразилось ни удовольствия, ни злорадства.
— Разумеется, ты и прежде бывала там, — продолжал я. — В первую ночь после моего приезда ты стреляла в нас, когда мы играли в ковбоев и индейцев в усадьбе Франка Стейнхарта. Но в кого ты стреляла, Мария? В Хемингуэя? Это бессмысленно. В меня? Это в равной степени бессмысленно, поскольку я нужен был вам, чтобы провести наивного писателя по этому лабиринту. Вам нужен был человек, который расшифрует радиопередачи и убережет Хемингуэя от смерти. Вам требовался человек, который поможет ему оказаться в нужное время в нужном месте, чтобы мы послужили вам посыльными и передали вот это.
Я вынул немецкую курьерскую сумку и швырнул ее на длинное сиденье рядом с тростниковым ножом. Мария посмотрела на нее так, как заблудившийся в пустыне смотрел бы на кружку с холодной водой.
— Одерни юбку, Мария, — небрежно бросил я по-немецки. — Ты сидишь задрав колени, и я вижу твои трусы и торчащие из-под них волосы.
Женщина еще сильнее покраснела и потянула подол платья. Потом ее руки замерли, и она впервые за все время посмотрела на меня с неприкрытой ненавистью.
— Не огорчайся, — сказал я. — Ты настоящий профессионал. Просто у тебя выдался неудачный день.
Мария встала и опустилась на край сиденья, подчеркнуто избегая смотреть на нож и курьерскую сумку, лежащие между нами.
— Сеньор Лукас, — медленно заговорила она на кубинском диалекте, — вы принимаете меня за кого-то другого. Клянусь матерью. Я действительно немного знаю немецкий и английский... научилась у мадам, в доме которой...
— Заткнись, — ровным голосом произнес я. — В кого ты стреляла той ночью? Или это была всего лишь декорация, призванная подхлестнуть мой интерес к игре? Или ты хотела предупредить кого-нибудь из нас, или даже убить? Например, другого агента? Может быть, английского? Уинстона Геста, к примеру?
Ее взгляд оставался непроницаемым.
Я пожал плечами.
— Короче говоря, ты затесалась в нашу компанию, собирая информацию всеми доступными способами и передавая ее гауптштурмфюреру Бекеру... Ведь это Бекер руководил тобой, не так ли?
Мария молчала. Ее лицо превратилось в каменную маску, на нем не дрогнул ни один мускул.
— Отлично, — сказал я. — Потом ты убила малыша Сантьяго. Вероятно, тем же ножом, которым прикончила Кохлера. Ты отлично владеешь ножом, крошка.
Мария не смотрела ни на нож, ни на «магнум», который я небрежно бросил себе на колени.
— В эпизоде, когда Мальдонадо, охотясь за тобой, появляется в усадьбе, вы дали маху, — продолжал я. — Как говорят британцы, переиграли. Но ваш замысел сработал... тебя взяли в плавание. Ну и что теперь, малышка? Ты вплотную приблизилась к своей цели... если твоя цель — Хемингуэй. — Я внимательно следил за мускулами вокруг ее глаз, но они словно одеревенели. — Ну да, конечно, именно он, — сказал я. — И, вероятно, я. Но когда ты должна была нас убрать? И зачем?
По всей видимости, передав вот это, — я похлопал по парусиновой сумке, — ..и сыграв свою роль, мы становились лишними и от нас следовало избавиться. Но зачем Колумбия, твой напарник по ликвидационной группе, убил прошлой ночью этих несчастных мальчишек? Неужели нельзя было устроить так, чтобы они потеряли документы, а мы их обнаружили?
Мария закрыла ладонями глаза, словно собираясь расплакаться.
— Нет, думаю, нельзя, — продолжал я. — Эти парни получали приказы от Канариса, от армии. Абвер даже не догадывается о том, что случилось, не правда ли, Мария? Если не ошибаюсь, военная разведка осуществляет одну операцию, а вы с Бекером, Гиммлером, почившим Гейдрихом и твоим партнером — совсем другую. Вы собирались торговать секретами Абвера. Но кому вы намеревались их сбыть? И что вы хотели получить взамен?
Мария негромко всхлипнула.
— Хосе... сеньор Лукас... пожалуйста, поверьте мне. Я не понимаю почти ничего из того, что вы говорите... Я не знаю, о чем вы...
— Заткни свою грязную пасть. — Я глубоко сунул руку в тайник и вынул длинный сверток, который нашел на сеновале вечером накануне отплытия. Развернув парусину, я достал «ремингтон» и с грохотом швырнул его на палубу. Шестикратный оптический прицел оставил на красном дереве вмятину. — С твоей стороны было крайне неосмотрительно держать винтовку у себя под боком, Мария, — сказал я по-немецки с грубым баварским акцентом. — С другой стороны, она могла понадобиться тебе в любую минуту, верно? Итак, ты — специалист по холодному и длинноствольному оружию, профессиональный агент-ликвидатор, «Todtagent». Но мне хотелось бы узнать, являешься ли ты одним из суперагентов...
«Grossagenten», которых так боимся мы в ФБР?
— Хосе... — начала женщина.
Я ударил ее тыльной стороной ладони, вложив в удар всю силу. Ее голова откачнулась назад, но на сей раз она не сползла " с подушек, не прикоснулась пальцами к покрасневшей щеке и не вытерла кровь с губ.
— Я предупреждал, что могу убить тебя, если ты назовешь меня Хосе, — едва слышно произнес я по-испански. — В этот раз я говорю совершенно серьезно.
Она медленно кивнула.
— Кто второй член группы? — отрывисто произнес я. — Дельгадо? Кто?
Женщина, которую я несколько месяцев называл Марией, чуть заметно улыбнулась, но ничего не сказала.
— Знаешь, как я разговорил Тедди Шлегеля? — спросил я по-немецки и, вынув из кормового ящика с инструментами длинную отвертку, положил ее рядом с тростниковым ножом. — С женщинами количество вариантов удваивается, — добавил я, оскалив в ухмылке зубы.
Если бы ненависть во взгляде могла убивать, я уже был бы мертв.
— Ты будешь говорить, — продолжал я, — и расскажешь мне все подробности операции. Снимай платье.
Глаза Марии распахнулись:
— Что? — по-испански спросила она.
Я схватил оба запястья женщины и рывком поставил ее на ноги. Заткнув «магнум» за пояс и удерживая ее запястья левой рукой, правой разодрал платье спереди, осыпая белыми пуговицами «ремингтон» с пустой обоймой. Отпустив одну руку Марии, я порвал платье на клочки, выбрасывая их за борт.
Мария ткнула пальцами свободной руки мне в глаза. Я ударом швырнул ее на подушки кормового сиденья. Я всегда обращал внимание на то, что для шлюхи у нее слишком белые трусики и лифчик. Белый хлопок сиял в ярком утреннем солнце.
Мария полулежала, опираясь на планшир, и ее груди под лифчиком казались полными, светлыми и беззащитными. Ее бедра были бледными внутри.
— Отлично, — сказал я, поворачиваясь, чтобы вновь забраться в тайник. — Сейчас я покажу тебе кое-что еще, и тогда...
Она оказалась проворнее, чем я ожидал. Я едва успел развернуться и схватить ее правое запястье, прекращая движение тростникового ножа, который вонзился бы мне в почки, если бы я его не остановил. Окажись на его месте прямой клинок с острием, а не лезвие в форме косы, Мария свалила бы меня.
Вдобавок она была крепче, чем я думал. Мне следовало понять это еще раньше, когда я целые ночи проводил в схватке с ней на постели и полу коттеджа, ощущая силу ее бедер и рук, которыми она меня обнимала. Ей почти удалось освободить нож от моей хватки, а ее левая рука цеплялась за мой пояс, пытаясь вытащить заткнутый за него «магнум».
Я обеими руками вырвал у нее нож, и он со звоном упал на уже исцарапанную палубу, но Мария умудрилась завладеть пистолетом. Она отпрыгнула в угол рубки и прицелилась мне в лицо, прежде чем я успел отнять у нее оружие. Она держала пистолет обеими вытянутыми руками, ее палец лежал на спусковом крючке. Я не смог бы преодолеть разделяющее нас расстояние до того, как она выстрелит.
— Мария, — дрогнувшим голосом заговорил я, — или, может быть, тебя зовут иначе? Мы могли бы договориться...
Об этом не знает никто, кроме меня, а я не стану...
— Schwachsinniger! — крикнула она и нажала крючок.
Боек ударил по пустому патроннику. У меня была секунда, прежде чем Мария вновь взвела механизм, но я не тронулся с места. Она опять нажала спуск, и боек вновь сухо щелкнул.
Потом еще раз.
— Я так и знал, — по-английски произнес я. — Но хотел точно убедиться. — Я подошел к ней и вынул бесполезный пистолет из ее пальцев.
Мария ударила меня локтем и рванулась к тростниковому ножу, лежавшему на палубе.
Хватая ртом воздух, я поймал ее за талию и оттащил назад.
Мы оба повалились на подушки, и катер чуть закачался на воде.
Мария еще раз попыталась вцепиться мне в глаза, но я уткнулся лицом в ее спину, и ногти женщины лишь прочертили кровавые царапины на моей шее. Я вновь толкнул ее в дальний угол и поднялся на ноги.
Мария вскочила, словно дикая пантера, и приняла профессиональную боевую стойку. Ее правая рука была занесена для удара и напряжена, четыре пальца выставлены вперед клином и поддержаны согнутым пятым. Она шагнула вперед и нанесла мне в живот удар, который должен пробивать кожу и мышцы, проходить под ребрами и превращать сердце в бесформенную плоть.
Я поставил блок левым предплечьем и ударил ее в подбородок. Мария рухнула спиной на палубу, будто тяжелая сумка с бельем, с такой силой ударившись головой о хромированный планшир, что раздавшийся звук напоминал выстрел. Она распласталась на палубе, раскинув ноги; на ее груди и в промежности белых трусиков выступил пот, глаза закатились.
Прижав к доскам ее запястья, я похлопал ее по щекам, чтобы привести в чувство. Я ударил ее недостаточно сильно, чтобы убить или надолго оглушить, но голова Марии была повреждена серьезно. На планшире осталась кровь.
Глаза женщины распахнулись.
— Вряд ли ты сохранила страничку из радиожурнала, — сказал я. — Ты слишком умна, чтобы так поступить. Но это можно проверить. — Я приподнял ее одной рукой и разорвал лифчик и трусики. Бумаги там не оказалось, но я на это и не рассчитывал. Какая-то часть моего сознания с безразличием следила за происходящим, словно решая, нравится мне все это или нет. Кажется, я не испытывал ни малейшего удовольствия. Было такое ощущение, что меня вот-вот стошнит.
— Отлично, — продолжал я. — Теперь займемся пикником. — Я поднял Марию с палубы и перевалил через борт.
Вода привела ее в сознание, и она взмахнула руками, пытаясь ухватиться за катер. Я взял рыболовный багор и оттолкнул ее прочь. Она повернулась и по-собачьи поплыла к заливаемому водой островку, до которого было около десяти метров. Выбравшись на камни и песок рифа, она оглянулась на меня. По ее груди и коленям стекали капли.
Я спрятал багор, «ремингтон», тростниковый нож и парусиновую сумку, поднял якорь и швырнул за борт остатки снеди из корзины. Потом бросил Марии полную фляжку. Она поймала ее за ремешок одной рукой.
Я завел двигатель и развернул катер к западу.
— Возвращаюсь на Конфитес! — крикнул я. — Чтобы смазать йодом царапины на спине. Высшая точка прилива — примерно через тридцать пять минут. Риф уйдет под воду, будет очень сильная волна, но если ты зароешь ступни в песок и найдешь в кораллах нишу, то, может быть, удержишься на ногах.
— Хосе! — взмолилась женщина, оставшаяся на песчаной полоске. — Я действительно не умею плавать!
— Это не имеет значения, — ответил я. — До Конфитеса двадцать пять миль. — Я указал на юг. — А до Кубы или архипелага Камагуэй — двадцать. И лишь несколько мест, где кораллы не нарежут тебя лентами, если ты вздумаешь пробираться через рифы.
— Лукас! — взвизгнула женщина.
— Пораскинь мозгами, — сказал я. — Подумай над моими вопросами. Может быть, я еще вернусь. Платой за проезд будут твои ответы. Не хочешь ли поболтать прямо сейчас?
Она повернулась ко мне спиной, глядя на волны, которые захлестывали остатки островка. Кем бы она ни оказалась, вражеским агентом или беспощадным убийцей, у нее была прекрасная фигура.
Я двинул рукоятки газа вперед, и «Лорейн» помчался на запад. Я оглянулся и посмотрел в бинокль, только отойдя на две мили. Остров Потерянной Свиньи исчез из виду, но, вероятно, еще торчал над водой, потому что я различил бледный силуэт Марии на фоне голубого неба и синевы Гольфстрима.
Кажется, она смотрела в мою сторону.
«Пилар» маячила на горизонте точно на том месте, где мы условились встретиться. На борту был один Хемингуэй. Он спустился с ходового мостика и, едва катер подошел вплотную к черно-зеленому борту яхты, перебросил мне трап.
— Она что-нибудь сказала? — спросил писатель, цепляя багром причальный брус «Лорейн» и подтягивая катер к яхте.
— Сказала, что я — Schwachsinniger, — ответил я.
Хемингуэя это ничуть не рассмешило, как, впрочем, и меня.
— Все думают, что мы с тобой сегодня сошли с ума, — сказал он, посмотрев в сторону Конфитеса.
Я кивнул и поскреб щеку. За время похода я и сам отрастил небольшую бородку, хотя не собирался этого делать. Я бросил взгляд на часы. У меня болели внутренности в том месте, куда пришелся удар локтя Марии. А может быть, живот заболел сам по себе.
— Что теперь? — спросил Хемингуэй.
— Больше я не стану бить или пытать ее, — произнес я голосом, который показался мертвенным даже мне самому. — Я вернусь за ней, когда вода поднимется ей до колен, и если она не заговорит, нам останется лишь забрать ее с собой в Гавану.
— И что прикажешь с ней делать? Отдать Мальдонадо или Национальной полиции? Твоему дружку Дельгадо?
— Я доставлю ее в гаванское отделению Бюро, — ответил я. — Ледди и остальным это не понравится, и мы, вероятно, никогда не выясним цель этой операции, но, по крайней мере, они арестуют ее и Бекера. Может быть, Бекер расскажет им, кто еще участвовал в этом деле и что они замышляли.
— Или замкнется в молчании, — возразил Хемингуэй, хмуро взирая на меня. Яхта и катер колыхались на волнах прибывающей воды. — Либо твои приятели из Бюро уже знают, в чем тут дело. И, может быть, Дикарка расскажет им о вчерашних трупах и о документах, и нам придется отдать все бумаги ФБР, и нас самих расстреляют как предателей, и, может быть, именно так все и замышлялось.
— Все может быть, — сказал я, вновь посмотрев на часы. — Ясно одно: если я в ближайшие минуты не отправлюсь на Остров Потерянной Свиньи, все наши рассуждения лишатся смысла. У нас уже не будет пленника, которого можно допрашивать.
Я вновь завел двигатель. Хемингуэй оттолкнул катер от «Пилар» и втянул на борт трап.
— Эй! — окликнул я его. — Вы окрестили ее этой кличкой Дикаркой... в шутку, не так ли? Вы не доверяли ей. С самого начала.
— Нет, конечно, — ответил Хемингуэй и забрался на ходовой мостик.

* * *

Я догнал «Пилар» двадцать минут спустя. Конфитес все еще виднелся на самом горизонте к западу. Хемингуэй убавил обороты и воззрился на меня, но не спустился с верхнего мостика. Я заглушил машину.
— Черт возьми, где она, Лукас? Что ты с ней сделал? — Он внимательно осматривал открытую рубку катера, словно подозревал, что я спрятал женщину под сиденьями.
— Ничего, — ответил я. — Когда я вернулся, ее там уже не было.
— Не было? — растерянно переспросил Хемингуэй и повернулся к востоку, прикрыв глаза ладонью, будто надеялся увидеть в океане плывущую женщину.
— Не было, — подтвердил я. — Над водой оставалось несколько квадратных футов суши, но Мария исчезла.
— Господи, — пробормотал писатель, снимая сомбреро и вытирая губы тыльной стороной ладони.
— Я немного попетлял между островком и Кубой, — но ничего не увидел, — произнес я голосом, который вновь показался мне странным. — Наверное, она все же рискнула отправиться вплавь.
— Мне казалось, она не умеет плавать, — отозвался Хемингуэй со своего насеста.
Я свирепо посмотрел на него, но промолчал.
— Может быть, акула сорвала ее с гребня рифа, — предположил писатель.
Я хлебнул воды из фляжки, которую обнаружил на волнах в полумиле к югу от островка. Я пожалел, что на борту нет виски.
— Уж не думаешь ли ты, что ее спасла вчерашняя подлодка? — спросил Хемингуэй.
Я обдумал его слова. Они были не лишены мрачного юмора.
Глядя на голую женщину, которая стоит на воде в двадцати милях от ближайшей земли, капитан субмарины, разумеется, не мог знать, что она — немецкий агент. И если Марию действительно взяли на борт подлодки, экипаж которой провел вдали от берега несколько месяцев, ее ждало кое-что пострашнее тех мер, которые я был готов применить, чтобы развязать ей язык. Разумеется, она постаралась бы объясниться и назвать себя на пулеметном немецком, но вряд ли исход был бы иным.
— Это исключено, — отозвался я. — Она либо пустилась вплавь, либо утонула, сброшенная с острова волной.
Хемингуэй посмотрел на восток и кивнул.
— Перед тем как я отправился тебе навстречу, Сакеон сказал, что он проверил рацию.
— Ну, и?..
— Она разбила одну из ламп. У Саксона нет запасной, поэтому мы не сможем принимать и отправлять передачи, пока не вернемся домой и не купим эту дурацкую стекляшку.
Я промолчал. Из-за волнения моря и вида «Пилар», колыхавшейся вверх-вниз, к моему горлу подступила тошнота.
Впрочем, мне и до того было не по себе.
— Хорошо, — сказал я. — Забираем мальчишек и ваших друзей и возвращаемся домой.
— Как мы объясним исчезновение Марии?
— Скажем, что она затосковала по дому, и я увез ее на Кубу, чтобы она могла отправиться в родную деревню, — ответил я, оглянувшись на юго-восток. Пальмарито, что близ Ла Пруэба, находилась где-то там.
— Больше нам не удастся поговорить наедине, — сказал Хемингуэй. Он вновь надел потрепанное сомбреро, и на его лице поблескивали крохотные квадратики солнца. — Что, если мы вернемся, но не доставим курьерскую сумку туда, куда собирались?
Я вновь отхлебнул из фляги, завинтил ее и швырнул в кресло у штурвала. Я вытер губы. Солнечный свет, отражавшийся от гребней волн и хромированных деталей, слепил меня.
— Если мы не выполним свое предназначение, они либо отменят операцию и смотают удочки, либо...
— Что? — спросил Хемингуэй.
— Отправят по нашему следу оставшегося члена ликвидационной группы.
— Ты хотел сказать — по «моему» следу, — отозвался Хемингуэй.
Я пожал плечами.
— Нельзя ли их упредить? — спросил он. — Например, начать охоту за гауптштурмфюрером Бекером?
— Можно попытаться, — ответил я. — Но, думаю, Бекер залег на дно. Он оставит инструкции своим людям и ближайшим кораблем отправится в Бразилию или в Германию. Возможно, он уже уехал.
— Думаешь, это он был с фонарем вчера ночью? Наверное, погибшие парни встретились с ним, прежде чем их убил другой человек, скрывавшийся в зарослях. Бедолаги считали, что им ничто не угрожает. Думаешь, это Бекер сыграл роль Иуды?
— Да. Может быть. Откуда мне знать, черт побери?
— Не надо раздражаться, Лукас. — Хемингуэй посмотрел на восток. — Это никуда не годится.
— Что именно?
Хемингуэй стоял, расставив ноги, балансируя на качающейся палубе «Пилар», и с улыбкой смотрел на меня сверху вниз.
— Теперь нам придется переименовать на своих картах исчезающий островок. Как тебе название «Остров Пропавшей Шлюхи»?
Я покачал головой, завел двигатель и взял курс на северо-запад.

Глава 26

Я никогда не понимал, почему явочные дома называют «защищенными». В таких местах может случиться все, что угодно.
Я прибыл вовремя и вошел внутрь без стука и предупреждения. Дельгадо, как всегда, сидел в кресле напротив двери, по своему обыкновению оседлав его и кривя рот в своей обычной полуулыбке. Он выглядел очень загорелым и скучающим.
Его белая «федора» с широкими полями лежала на столе рядом с бутылкой мексиканского пива. Время от времени он подносил бутылку к губам. Я сел и положил руки на столешницу.
— Ну что? Получил удовольствие от прогулки? — Как и прежде, его голос звучал насмешливо и язвительно.
— Еще бы.
— Все эти дни вы таскали с собой детей и женщин, — сказал Дельгадо, пронизывая меня взглядом светлых глаз. — Надеюсь, хоть какая-то часть потраченного вами горючего пошла на пользу государству?
Я пожал плечами.
Дельгадо вздохнул и поставил бутылку на стол.
— Ладно. Где доклад?
Я вытянул пустые руки.
— Докладывать нечего. Ничего не видели, ничего не нашли.
А поскольку рация сломалась, то ничего и не слышали.
Дельгадо улыбнулся и приподнял брови.
— Как же это она сломалась, Лукас?
— Из-за неловкости пехотинца. Потом все устали, обгорели под солнцем, и мы вернулись домой.
— Без доклада?
— Без доклада.
Дельгадо медленно покачал головой:
— Ох, Лукас, Лукас.
Я молча ждал.
Дельгадо допил теплое на вид пиво и рыгнул.
— Что ж, — негромко произнес он, — полагаю, было бы излишне объяснять, как твои действия в этой операции... и ты сам... разочаровали господина Лэдда и директора Гувера.
И остальных.
Я промолчал.
Дельгадо указал в мою сторону большим пальцем.
— Зачем у тебя за поясом «магнум»?
— Гавана — опасный город, — ответил я.
Дельгадо кивнул.
— Ты раскрыл свою легенду перед Хемингуэем или тебе уже на все наплевать?
— Не мне, а Хемингуэю на все наплевать, — объяснил я. — Ему безразлично, что я собой представляю и кто его противник. Ему надоело «Хитрое дело» и охота за призраками субмарин.
— И нам тоже. — Дельгадо смотрел на меня холодным, ничего не выражающим взглядом.
— Кому «нам»? — спросил я.
— Бюро, — ответил Дельгадо. — Твоим работодателям.
Людям, которые платят тебе жалованье.
— Нашим налогоплательщикам надоело «Хитрое дело»? — спросил я.
Дельгадо не улыбнулся. Вернее, его кривая ухмылка осталась без изменений.
— Надеюсь, Лукас, ты сознаешь, что в ближайшие дни тебя отстранят от операции и вызовут в Вашингтон с отчетом?
Я пожал плечами:
— Тем лучше.
— Когда все кончится, ты запоешь иначе, — сказал Дельгадо, и в его голосе наконец прозвучало нечто большее, чем сарказм. Угроза. Он вновь вздохнул и поднялся. Я уже не в первый раз отметил, что он порой носит оружие в наплечной кобуре под левой рукой, и иногда — за поясом слева, так же, как я сам. Интересно, какими соображениями он руководствовался, выбирая тот или иной вариант?
— Ладно, — сказал он, широко улыбнувшись. — Полагаю, наши с тобой дела завершены. Эта операция с самого начала была полной чепухой, и ты окончательно ее провалил. Я понапрасну потратил время и силы, и Бюро тоже. Сегодня или завтра я улетаю в Вашингтон для личного доклада. Лэдд или директор Гувер свяжутся с тобой по обычным каналам.
Я кивнул, следя за его руками. Он протянул мне ладонь.
— Ты не в обиде на меня, Лукас? Что бы ни случилось.
Я пожал его руку.
Дельгадо оставил на столе пустую бутылку и подошел к двери, щурясь от яркого солнца.
— Надеюсь, в следующий раз меня назначат в более прохладное место.
— Да, — сказал я.
Он шагнул было вперед, но остановился и вдвинулся обратно в комнату, положив руку на дверной проем.
— Кстати, как поживает твоя шлюшка? Когда вы вчера вечером швартовались в порту, я ее не заметил.
Я вежливо улыбнулся:
— У нее все хорошо. Она спала в каюте.
— Должно быть, у нее крепкие нервы, если она не проснулась от ваших воплей и грохота.
— Да, — сказал я.
Дельгадо натянул свою белую шляпу, надвинул ее на глаза и отдал мне честь, приложив к виску палец.
— Желаю тебе поладить с тем человеком, которого пришлют вместо меня. — С этими словами он исчез.
— Да, — сказал я пустому дому.

* * *

В воскресенье 16 августа Хемингуэй устроил вечеринку у бассейна, хотя и знал, что за ним вполне может охотиться беспощадный нацистский ликвидатор. В усадьбе собрались обычные завсегдатаи — посол Браден, его миловидная супруга и две дочери; Боб Джойс и его жена Джейн; господин и госпожа Эллис Бриггз с двумя детьми; Уинстон Гест в дорогом синем блейзере, с подстриженными и зачесанными назад волосами, полностью преобразившими его облик; Пэтчи, Синдбад и Кенгуру; Черный священник; кучка басков и спортсменов; братья Геррера; несколько приятелей Хемингуэя по стрелковому клубу «Казадорес»; Патрик, Грегори и с полдюжины их товарищей по бейсболу. Приехала даже Хельга Соннеман — она сообщила, что «Южный крест» закончил свои дела в этих водах и готов отправиться в Перу.
У меня не было времени, чтобы принять участие в вечеринке — впрочем, это не имело значения, поскольку меня не пригласили. Вчера вечером я проследил за Дельгадо до отеля, всю ночь ждал его на противоположной стороне улицы, а утром отправился за ним в аэропорт. Он вылетел одиннадцатичасовым рейсом в Майами. Женщина в кассе сказала, что он купил билет с пересадкой до Вашингтона.
Разумеется, это ничего не означало. Окажись он вторым членом ликвидационной группы, его отъезд был бы мне на руку. Но с равным успехом он мог быть двойным агентом, покидающим страну, как, например, Шлегель. Но он мог быть и лояльным сотрудником ФБР, которым выглядел, и направляться в Департамент юстиции, чтобы доложить о своем успехе в деле вербовки Бекера, а заодно и о моем провале.
Я оставил Хемингуэя одного, и это тревожило меня, однако Дельгадо был самым главным моим подозреваемым. Хемингуэй до такой степени увлекся подготовкой своего сборища, что не заметил, как агенты «Хитрого дела» — по крайней мере, те, что не собирались участвовать в попойке, — подчиняясь моим распоряжениям, появляются в усадьбе и исчезают, пробираясь по полям и цветочным плантациям, будто крысы.
Второй моей заботой был лейтенант Мальдонадо, но в последние несколько дней его видели в Гаване, и я пустил по его следу несколько официантов и портовых бродяг. Мальчишки из Сан-Франциско де Паула были готовы примчаться в усадьбу, если бы его автомобиль был замечен на Центральном шоссе. Оставшиеся оперативники «Хитрого дела» выслеживали гауптштурмфюрера Иоганна Зигфрида Бекера в Старой Гаване, Кохимаре, в доках, на побережье — повсюду, где обитали либо появлялись сторонники фашистов. Своим лучшим юным соглядатаям я заплатил по двадцать пять долларов — бешеные деньги — и велел дожидаться в аэропорту возвращения Дельгадо, несколько раз предупредив, что они ни в коем случае не должны попасться ему на глаза, но при его появлении обязаны позвонить в финку и мчаться туда на своих мопедах.
Наконец, мы с Доном Саксоном поделили суточное дежурство в радиорубке «Пилар». Он оскорбился и едва не поднял бунт, да и самому мне было крайне неудобно ездить в Кохимар, расположенный на таком же расстоянии от усадьбы, что и Гавана, однако я не видел другого выхода. Единственная на всем кубинском побережье приличная рация, которой мы могли пользоваться, находилась на борту яхты Хемингуэя.
Вероятность перехвата сообщений в Кохимаре была невелика, однако «Южный крест» пока еще стоял в соседнем гаванском порту, у Ки-Параисо была замечена немецкая субмарина, а у меня возникло предчувствие, что связь с Колумбией будет осуществляться через местные радиосети. И опять-таки, у меня не было другого выбора.
Весь день 17 августа прошел на редкость спокойно. Лейтенант Мальдонадо занимался своими полицейскими обязанностями, гауптштурмфюрер Бекер отсутствовал либо скрывался, от Дельгадо не было ни слуху ни духу, на стрелковом состязании в клубе «Казадорес», посвященном окончанию летнего сезона, никто не пытался убить Хемингуэя и его сыновей, рация свистела, щелкала и принимала шифрованные военно-морские передачи, которые не значили для нас ровным счетом ничего, и порой выкрикивала искаженные помехами немецкие фразы с театра подводной войны в сотнях миль к северу.
Сразу после часа ночи 18 августа меня разбудил знакомый писк коротковолновой морзянки в наушниках. Я начал записывать, еще не проснувшись до конца. Минуту спустя, читая свои записи при свете фонаря и стараясь не замечать храпа Саксона из носовой каюты, я сообразил, что передо мной книжный код на основе «Геополитики», страница 198. Сигнал был сильный, вероятно, его источник находился в радиусе двадцати миль. Инстинкт подсказывал мне, что передача ведется с мощной наземной станции неподалеку от Гаваны, а не с судна в прибрежных водах.
Чтобы заполнить сетку и расшифровать послание, мне хватило несколько минут.
ОПЕРАЦИЯ ВОРОН ПРЕКРАЩЕНА ПОВТОРЯЮ ПРЕКРАЩЕНА
Однако это сообщение было предназначено для нас. Тот, Кто его передавал, знал, что мы расшифруем текст. Через двадцать минут я вновь поймал сильный сигнал, явно переданный той же местной станцией. На этот раз он был закодирован цифровым шифром, который я вытянул из Шлегеля.
Расшифровка и перевод с немецкого потребовали больше времени.
КОЛУМБИЯ — ПОДВОДНОЙ ЛОДКЕ U296 И ГАМБУРГУ
29 АВГУСТА БРИТАНСКИЙ SC122 ПОКИДАЕТ ПОРТ НЬЮ-ЙОРК
3 СЕНТЯБРЯ БРИТАНСКИЙ НХ229 ПОКИДАЕТ ПОРТ НЬЮ-ЙОРК
SC122 (51 СУДНО 13 КОЛОНН)
НХ229 (38 СУДОВ 11 КОЛОНН)
ТОЧКА АЛЬФ ASC122 КУРС 67 ГРАД ЗАТЕМ 49 ГРАД СЕВ 40 ГРАД ВОСТ
ТОЧКА АЛЬФА НХ229 КУРС 58 ГРАД ЗАТЕМ 41 ГРАД СЕВ 28 ГРАД ВОСТ
Это были настоящие разведданные, передаваемые с Кубы подводной лодке в Карибском море и в Гамбург. 29 августа британский конвой SC122 из 51 судна, идущих в 13 колонн, отправится из нью-йоркского порта. То же самое касалось конвоя НХ229 из 38 судов, отправляющегося 3 сентября. Цифры в последних двух строках указывали курс движения конвоев относительно некой «точки альфа» в Северной Атлантике с координатами, известными группам немецких подлодок.
Агент «Колумбия» по-прежнему находился на Кубе и передавал субмаринам разведывательную информацию.
Чуть позже трех утра «Колумбия» пустил в эфир более длинное сообщение, зашифрованное «секретным» кодом и предназначенное для командования РСХА в Гамбурге и Берлине.
ВЕСЬМА СРОЧНО. ПОДТВЕРЖДАЮ ПРЕДЫДУЩИЕ СООБЩЕНИЯ О НАМЕРЕНИИ СОЮЗНИКОВ ВЫСАДИТЬСЯ ВО ФРАНЦИИ. ОПЕРАЦИЯ ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ СИЛАМИ ОДНОЙ ДИВИЗИИ. ЭТО НЕ, ПОВТОРЯЮ, НЕ ПОЛНОМАСШТАБНОЕ ВТОРЖЕНИЕ. ЦЕЛЬ: ДЬЕПП И ПОЛЕВАЯ ШТАБ-КВАРТИРА ВЕРМАХТА В КВИБЕРВИЛЛЕ. ЛИЧНЫЙ СОСТАВ 2 КАНАДСКОЙ ДИВИЗИИ. КОМАНДИР ГЕНЕРАЛ КРИРЕР. КОДОВОЕ НАИМЕНОВАНИЕ: ОПЕРАЦИЯ РАТТЕР. ОПЕРАЦИЯ БЫЛА НАЗНАЧЕНА НАДЕНЬ ЛЕТНЕГО СОЛНЦЕСТОЯНИЯ, ОТЛОЖЕНА ИЗ-ЗА ПОГОДЫ НА ПЕРИОД 19-21 АВГУСТА. ПРОВЕРЬТЕ ЧЕРЕЗ AFUS В БРИТАНИИ ПОЛУЧИВ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ, СООБЩИТЕ ВЕРМАХТУ ПАНАМА ИСЧЕЗ. ПЕРЕДАЧУ НЕ ПОВТОРЯЮ, АБВЕР НЕ ИНФОРМИРУЮ. КОЛУМБИЯ.
Я во все глаза смотрел в блокнот, смахивая холодную испарину со лба. «Проверьте через AFUS в Британии» означало, что военный радиообмен англичан перехватывают «Agentenfunkgerat», агенты с тайными передатчиками, находящимися в Великобритании. Иными словами, немцы раскрыли по крайней мере некоторые шифры британской армии и флота.
В четыре утра мне на смену явился Саксон. Я отправил его досыпать. В 4.52 поступило следующее сообщение, слабое, но отчетливое, переданное на коротких волнах с борта немецкой подлодки, затерянной где-то в Карибском море.
КОМАНДОВАНИЕ — КОЛУМБИИ. С МАЯ МЕСЯЦА ОКМ ПЕРЕХВАТЫВАЕТ СООБЩЕНИЯ RN, В КОТОРЫХ УПОМИНАЕТСЯ ОПЕРАЦИЯ «ЮБИЛЕЙ». ЧТО ВАМ ИЗВЕСТНО О «ЮБИЛЕЕ»?
Мои подозрения подтверждались. «ОКМ» — это «Oberkommando der Marine», военно-морской флот Германии. «RN» — «Royal Navy», Королевский британский флот. Очевидно, немцы разгадали флотские шифры Англии. В 5.22 я услышал сильный ясный сигнал передатчика, находящегося вблизи от «Пилар»:
"ЮБИЛЕЙ — СЕКРЕТНОЕ КОДОВОЕ НАИМЕНОВАНИЕ ОПЕРАЦИИ РАТТЕР. ПОДРОБНОСТИ В СЛЕДУЮЩЕЙ ПЕРЕДАЧЕ ЖДУ ИНСТРУКЦИЙ. КОЛУМБИЯ.
Двадцать минут спустя я принял ответ, зашифрованный кодом СД:
ОБЪЯВЛЯЕМ БЛАГОДАРНОСТЬ. ПРОДОЛЖАЙТЕ ПЕРЕДАЧИ ПО МЕРЕ ПОСТУПЛЕНИЯ СВЕДЕНИЙ. ПЕРВАЯ ЧАСТЬ ОПЕРАЦИИ ВОРОН ЗАВЕРШЕНА. ПРЕДПИСЫВАЕМ ЛИКВИДИРОВАТЬ ГЕТЕ. УДАЧИ. ХАЙЛЬ ГИТЛЕР.

* * *

— Повтори еще раз, — сказал Хемингуэй утром того же вторника. — Кого они, по-твоему, собираются убить?
— Гете, — ответил я. — Так невежественные люди кличут всех писателей... а вы — единственный писатель, который хоть как-то причастен ко всей этой неразберихе.
— Марти тоже писатель, — заметил Хемингуэй. — А ее прежняя фамилия начиналась с "Г".
— И в настоящее время она безмятежно пребывает... где?
В Нидерландской Гвиане?
— Но почему они воспользовались таким очевидным кодом? — сердито произнес Хемингуэй.
Я покачал головой.
— Вы забываете... эта передача была зашифрована цифровым кодом СД. Шлегель еще не признался, что выболтал его.
К тому же Шлегеля, скорее всего, арестовали по возвращении в Бразилию. Его уже могли осудить и казнить.
На лице Хемингуэя отразилось недоверие.
— В ближайшие дни мы узнаем, насколько верна информация о совместном нападении англичан и канадцев на Дьепп, — добавил я.
— Если это действительно так, — сказал Хемингуэй, прикасаясь к распухшему уху, — то там будет настоящая мясорубка.
— Да, — согласился я, — но важнее другое. Если высадка состоится, мы поймем — наши оппоненты не догадываются о том, что мы разгадали их шифр. Они не пустили бы в эфир достоверную информацию, если бы опасались, что мы передадим ее ФБР, ОСР или BMP.
— А мы передадим ее ФБР, ОСР и BMP? — спросил Хемингуэй.
Я вновь покачал головой.
— Даже если и передали бы, это ничего не изменит. Если даты вторжения верны, у нас остается лишь трое суток, чтобы отложить его. Такие крупные операции быстро не остановишь.
— Но если канадцы высадятся на берег, а Вермахт будет их там поджидать... — Хемингуэй умолк, устремив взгляд в пространство.
Я кивнул.
— Такое случается сплошь и рядом. В настоящий момент американские и британские стратеги скорее позволят потопить корабли и даже сорвать операцию, чем выдать, что им известны немецкие и японские шифры. Я уверен в этом на все сто. Как правило, со временем такое поражение окупается.
— Но только не для бедолаг канадцев, которых поджарят на берегу Дьеппа словно гамбургеры, — бросил Хемингуэй.
— Вы правы, — негромко отозвался я.
Хемингуэй замотал головой.
— Твоя профессия воняет, Лукас. Воняет смертью, кровью и старческим маразмом.
— Да, — сказал я.
Он вздохнул и уселся в свое цветастое кресло. Большая черная кошка по кличке Бойсси вспрыгнула ему на колени и с подозрением прищурилась на меня. Когда я пришел, Хемингуэй пил «Том Коллинз», и к этому времени лед в бокале растаял. Он все же допил коктейль, гладя кошку по шее.
— Что же нам делать, Лукас? Как уберечь от опасности Джиджи и Мышонка?
— Кем бы ни оказался второй ликвидатор, он настоящий профессионал, — ответил я. — По-моему, мальчикам ничто не угрожает.
— Ты меня успокоил, — язвительно бросил писатель. — Он настоящий профессионал, стало быть, погибну только я.
Если, конечно, ему не придет в голову взорвать финку, когда там спят мальчики.
— Нет, — сказал я. — Думаю, он сделает это так, чтобы было похоже на несчастный случай. Погибнете только вы. От несчастного случая.
— Почему? — осведомился Хемингуэй.
— Точно не знаю, — ответил я. — Это часть операции «Ворон»... а я до сих пор не разобрался в ней до конца. Однако в сообщении сказано, что первая фаза операции завершена.
Очевидно, для второй части вы не нужны.
— Отлично, — сказал Хемингуэй. — Я собирался в конце этой недели выйти на «Пилар» к архипелагу Камагуэй и проследить за уходящим «Южным крестом». Хельга сказала, что капитан предпочитает обогнуть Южную Америку, чем идти по Панамскому каналу, и что они сделают остановку в Кингстоне. У нас с Волфером есть кое-какие соображения относительно того, где могут заправляться подлодки. Убедившись в том, что «Южный крест» действительно покинул кубинские воды, мы могли бы осмотреть восточное окончание острова, потом отправиться на Гаити, по пути заглянув в Кингстон, и вернуться домой вокруг западного побережья Кубы. Мы рассчитывали пробыть в море неделю или две. Должен ли я отменить поход?
— Нет. Так будет лучше всего, — ответил я после минутного размышления.
— С плакатами Музея естественной истории на бортах мы очень приметны, — задумчиво произнес Хемингуэй. — Подлодка может обнаружить нас и потопить, тем самым облегчив задачу СД.
— Вряд ли, — сказал я. — Мы перехватывали радиообмен между Колумбией и Гамбургом, а также между Колумбией и агентами СД на одной из субмарин. Сомневаюсь, что кому-нибудь из немецких капитанов известно, кто вы такой и в чем заключается операция «Ворон». Вы будете в безопасности, как и всякое другое малое судно в этих водах.
Хемингуэй помрачнел.
— В воскресенье я говорил с Бобом Джойсом и парой ребят из флотской разведки. По их секретным прогнозам, в этом году будут потоплены еще более полутора тысяч грузовых кораблей союзников. Если немцы будут действовать нынешними темпами, в этом и следующем месяцах они уничтожат в Карибском бассейне от семидесяти до восьмидесяти судов, а до конца года — от двухсот до трехсот. Подумать только, ведь Марти плавает где-то там, в самом средоточии этой бойни... — Он посмотрел на меня. — Как ты считаешь, должен ли я взять с собой мальчиков?
— А как вы собирались поступить с ними?
— Оставить здесь, в финке, под присмотром слуг. Боб Джойс должен был время от времени навещать их.
Я потер щеку. Прежде чем приехать сюда из Кохимара, я проспал час или два, но сильно устал. Несколько последних дней и ночей начинали путаться у меня в голове. Задаваясь вопросом о том, грозит ли нынешняя ситуация захватом заложников, я не мог ответить категорическим «нет».
— Будет лучше, если они поплывут с вами, — сказал я.
— Хорошо, — произнес Хемингуэй и схватил меня за запястье. — Чего хотят эти люди, Лукас? Я имею в виду, помимо моей смерти?
Я дождался, когда он выпустит мою руку.
— Они хотят, чтобы мы передали по назначению документы, взятые у убитых немцев. В этом нет никаких сомнений.
— И пока мы этого не сделаем, мне ничто не угрожает?
— Не знаю точно, — ответил я. — Думаю, они в любом случае собираются вас убить.
— Но зачем? — спросил Хемингуэй. В его голосе не было страха или жалобы, только любопытство.
Я пожал плечами.
Хемингуэй осторожно снял с колен кошку, встал и отправился в ванную. Прежде чем выйти из комнаты, он оглянулся на меня.
— Для агента разведслужбы ты слишком многого не знаешь, Лукас.
Я кивнул.

* * *

Мне требовался второй радист либо второй я. Весь долгий жаркий вторник ко мне поступали донесения оперативников «Хитрого дела» — о передвижениях Мальдонадо по Гаване, О безуспешных поисках Бекера, о том, что Дельгадо до сих пор не появлялся ни в аэропорту, ни в отелях — и, прежде чем отправиться на «Пилар» и заступить на ночную вахту у рации, я попытался выкроить хотя бы несколько минут для сна. Мне не хотелось оставлять Хемингуэя одного. Теперь он не выходил из дома без револьвера за поясом, но помимо этого ничем не выказывал тревоги перед лицом смертельной опасности.
В тот вечер он надел свежую рубашку, длинные брюки и отправился во «Флоридиту» выпить с друзьями.
«Они устроят несчастный случай», — твердил я про себя.
Не найдя в усадьбе ни одного надежного места для тайника, я повсюду носил немецкий курьерский мешок в наплечной сумке. Во время ночных дежурств у рации на «Пилар» он лежал у меня в ногах. Мешок был увесистый, но я успокаивал себя тем, что всякий, кто пожелает им завладеть, должен будет отснять его у меня, а уж потом убить Хемингуэя.
«А в нынешних обстоятельствах это совсем нетрудно».
Я был крайне утомлен. Я носил с собой таблетки, пролежавшие в моем багаже несколько лет, и глотал их, когда чувствовал себя слишком сонным, чтобы сосредоточиться на прослушивании эфира.
Мы перехватили одну-единственную передачу — ранним вечером 18 августа, когда у рации дежурил Саксон. Он прислал запись в финку с Фуэнтесом. Текст был зашифрован цифровым кодом СД. Я отправился во флигель и расшифровал его. Четырнадцать строк с планами высадки канадских войск у Дьеппа. В начале передачи сообщалось о том, что малые суда уже вышли из порта и операция не будет отменена.
В среду 19 августа гаванское радио сообщило о начале британского вторжения в прибрежный город Дьепп. Утверждалось, что храбрые союзные войска заняли шесть плацдармов.
Голос диктора буквально звенел — ведь это, по всей видимости, открытие долгожданного Второго фронта! Подробности были скудные, но операцию называли вполне серьезной — транспортные суда и десантные катера высадили на берег тысячи канадских солдат при поддержке танков и британских истребителей.
Назавтра, 20 августа, даже подцензурные выпуски передач не скрывали тот факт, что пробное вторжение обернулось катастрофой. Большинство солдат погибли или взяты в плен.
Транспортные корабли взорваны, выброшены на берег либо ушли в море. Самолеты королевских ВВС уничтожены истребителями Люфтваффе, которые поднялись с окрестных аэродромов еще до начала высадки. Нацисты похвалялись неуязвимостью «Festung Europa» и приглашали американцев и англичан вновь повторить попытку оккупации.
— Пожалуй, это и есть то, что ты называешь «подтверждением», — сказал тем вечером Хемингуэй. Мы сидели во флигеле, Патрик и Грегори с криками плескались в бассейне. — Твой Колумбия наверняка получит от СД награду за передачу в ночь понедельника. — Писатель посмотрел мне в глаза. — Но где он добывает все эти сведения? Откуда у немецкого агента на Кубе вся эта сверхсекретная информация об англичанах?
— Хороший вопрос, — признал я.
Около часа утра меня разбудил писк морзянки в наушниках. Я спал так крепко, что пропустил первые пять групп, однако отправитель любезно повторил передачу трижды с получасовыми интервалами.
Это был старый книжный код на базе антологии немецких народных сказок. Передач, зашифрованных цифровым кодом СД. не последовало. После третьего повтора я включил двадцативаттную лампу над столом и впился взглядом в маленькую неряшливую тетрадь радиожурнала.
КОЛУМБИЯ НАЗНАЧАЕТ ПАНАМЕ РАНДЕВУ 22 АВГУСТА В 2.40 ТАМ ГДЕ БЛЕДНАЯ СМЕРТЬ ПОСЕЩАЕТ ЛАЧУГИ И КОРОЛЕВСКИЕ ДВОРЦЫ ПОД СЕНЬЮ ПРАВОСУДИЯ.
В тесной радиорубке было жарко и влажно — воздух, лениво втекавший в крохотные иллюминаторы, вонял дизельным выхлопом, дохлой рыбой, отбросами, разогретыми горячим дневным солнцем и душным ночным воздухом, но, пока я читал и перечитывал текст, моя кожа покрылась холодной испариной..
Я ни на секунду не поверил, что Панама — Мария — встречается с Колумбией в 2.40 завтрашнего утра, но место свидания было выбрано как нельзя удачнее. Судя по всему, Колумбия решил, что мы с Хемингуэем убили Марию, а теперь он, вероятно, заподозрил, что мы вдобавок разгадали шифр СД.
В любом случае мне следовало показать Хемингуэю этот текст, как и предыдущие, и мы должны были присутствовать в точке смертельного «рандеву», как при высадке обреченных немецких агентов. Только на сей раз никто из немцев не погибнет.
Утром в пятницу мне пришлось долго уговаривать Хемингуэя. Я не рассказал ему о последнем радиоперехвате. Мы сидели во «Флоридите», заправляясь крутыми яйцами и дайкири. Кроме нас, в баре был единственный посетитель, спавший на табурете у дальнего конца стойки.
— Послушай, — сказал писатель, — «Южный крест» отплывает не раньше воскресенья. Зачем нам выходить в море сегодня ночью?
— У меня предчувствие, — чуть слышно произнес я. — Будет лучше, если вы увезете отсюда мальчиков на выходные.
Хемингуэй посыпал солью яйцо и нахмурился. За лето его борода отросла, но там, где она кончалась, на коже виднелся солнечный ожог. Его поврежденное ухо почти зажило.
— Лукас, если ты собираешься устроить какое-нибудь дешевое представление...
— Просто хочу несколько дней заниматься «Хитрым делом», не тревожась о вашей и своей безопасности. Мне будет намного легче, если вы с мальчиками и приятелями не станете путаться под ногами.
Во взгляде Хемингуэя все еще читалось сомнение.
— Вы можете доплыть до Ки-Параисо или до самого Конфитеса и подождать яхту там, — добавил я. — Соннеман сказала, что «Южный крест» обогнет Кубу с востока...
— Вряд ли ее можно считать надежным источником, — проворчал Хемингуэй.
— Что из того? Даже если они поплывут на запад, вы успеете догнать их, прежде чем они доберутся до Кингстона.
Я отправлю ваших оперативников следить за «Южным крестом», и мы радируем вам в обычном морском диапазоне либо свяжемся с Гуантанамо и попросим капитан-лейтенанта Бойля переправить вам наше послание через их мощные передатчики.
— Значит, ты хочешь залечь на дно на недельку-другую? — спросил Хемингуэй.
Я помассировал глаза:
— Мне нужен отпуск.
Хемингуэй рассмеялся.
— Это точно, Лукас. Ты дерьмово выглядишь.
— Gracias.
— No hay de que! — Хемингуэй выскреб из скорлупы остатки яйца и потянулся за другим. — Что ты станешь делать, если тебе потребуется помощь здесь, в Гаване?
— То же самое, — ответил я. — Вызову вас по рации из Кохимара или попрошу у Боба Джойса разрешения воспользоваться станцией Гуантанамо.
— При помощи шифра? — У Хемингуэя разгорелись глаза.
Я покачал головой.
— У Саксона нелады с шифрами. Мы придумаем наш собственный код, который вы сможете понять.
— Например?
— Хм-мм... — протянул я, — если мне потребуется помощь, я передам, что кошки чувствуют себя одиноко и их нужно покормить. Если захочу увидеться с вами, но не здесь, то назначу встречу там, где кубинцы поднимают свой флаг.
— На Кейо Конфитесе.
— Да, — ответил я. — Поскольку вы отплываете ночью, вам следует поторопиться. У вас много дел.
— Но зачем ночью? — спросил Хемингуэй. — Зачем выходить в море в темноте?
Я допил свой дайкири.
— Я хочу, чтобы никто не узнал о вашем отплытии, по крайней мере, до завтра. Этой ночью мне нужно многое сделать.
— И ты, конечно, не расскажешь мне, что именно.
— Расскажу позже, — ответил я.
Хемингуэй заказал еще две порции коктейля в высоких бокалах и новую корзинку яиц.
— Так и быть, — произнес он. — Я вызову Волфера и остальных, и мы отправимся с наступлением темноты. Мы будем ждать «Южный крест» у Конфитеса. Большая часть снаряжения и провизии уже на борту, поэтому выйти в море сегодня ночью не составит особого труда. Но мне это не нравится.
— Вы отправляетесь всего на день раньше запланированного срока, — заметил я.
Писатель покачал головой.
— Мне не нравится вся эта затея, — сказал он. — Она дурно пахнет. У меня чувство, что мы никогда больше не увидимся, Лукас. И что очень скоро кто-нибудь из нас, а то и оба погибнем.
Моя рука с бокалом замерла на полпути к губам.
— Типун вам на язык, — негромко произнес я.
Хемингуэй внезапно улыбнулся и притронулся своим бокалом к моему.
— Estamos copados, amigo, — сказал он. — К черту их.
К черту их всех.
Я чокнулся с ним и выпил.

Глава 27

«Сementerio de Cristobal Colon» — один из крупнейших в мире некрополей. Кладбище занимает территорию, равную десятку городских кварталов, в некотором отдалении от района отелей, между районами Ведадо и Нуэво Ведадо.
Я добрался до него ночью, проехав вокруг порта, по южной границе Старой Гаваны и замкнув петлю с запада, мимо Кастилло дель Принсип.
Кладбище было заложено в 60-х годах XIX века, когда в катакомбах церквей Гаваны не осталось места для захоронений. Хемингуэй рассказал мне, что проект некрополя был выбран на основе конкурса, который выиграл молодой испанец Каликсто де Лора Карадоза. Архитектор спланировал кладбище на средневековый манер с узкими проездами, идущими под прямым углом; их смыкающиеся перекрестки разделяли похороненных по общественному положению и классам. Расположенное к западу от Старой Гаваны, ширина улиц которой едва позволяла разъехаться двум повозкам, кладбище казалось продолжением города живых в город мертвецов. Хемингуэй сказал, что, завершив проект и воплотив его на местности, Каликсто де Лора Карадоза умер в возрасте тридцати двух лет и стал одним из первых обитателей кладбища. По всей видимости, эта история забавляла писателя.
У главного входа на каменной плите был высечен латинский девиз: «Бледная смерть посещает лачуги и королевские дворцы».
Рандеву было назначено на 2.40. Я оставил «Линкольн»
Хемингуэя в боковом проулке и подошел к восточным воротам чуть позже часа ночи. Все ворота кладбища были на запоре, но я отыскал дерево, росшее вплотную к железной изгороди, и перебрался через нее, тяжело спрыгнув на траву по ту сторону. На мне были черные куртка, брюки и шляпа «федора», низко надвинутая на глаза. На моем бедре в кобуре с вытяжным ремешком висел «магнум», свой складной нож я сунул в карман брюк, а в карман куртки положил мощный фонарь, взятый с «Пилар». На плечо я набросил свернутую бухтой десятиметровую веревку, также с «Пилар». Я сам не знал толком, зачем мне веревка — чтобы связывать пленников, устраивать ловушки, перебираться через заборы, — но решил, что будет нелишне захватить ее с собой.
Несколько месяцев назад Хемингуэй упомянул, насколько причудливо выглядит кладбище — состоятельные семейства Гаваны на протяжении почти восьмидесяти лет соперничали друг с другом, возводя все более пышные склепы и монументы, — однако я не ожидал встретить целые кварталы, заполненные образчиками надгробной архитектуры. Я держался вдали от пустынных тихих проездов, рассекавших кладбище, и пробирался узкими дорожками и тропинками между памятниками. В лунном свете мне казалось, что я очутился в каменном лесу — распятые Иисусы в предсмертной муке взирали на меня сверху вниз, вокруг высились замысловатые греческие часовни с фресками и белоснежными колоннами, над могилами, словно кружащие стервятники, парили ангелы, серафимы и херувимы; в темноте похожие на завернутых в саваны женщин маячили Мадонны с воздетыми кверху пальцами, которые напоминали револьверы, нацеленные в небо, готические мавзолеи с железными воротами отбрасывали черные тени поперек моего пути, тут и там виднелись урны, сотни дорических колонн, в тенях которых могли скрываться убийцы, и повсюду в прохладном ночном воздухе носилось зловоние гниющих цветов.
Накануне вечером я заглянул в местное туристическое агентство и купил дешевую карту кладбища. Я сверился с ней при свете луны, не рискуя хотя бы на мгновение включать фонарь. Я оказался именно в той ситуации, в которую агентов ОРС учат никогда не попадать — пришел на встречу, которая практически наверняка является ловушкой, на территории врага, не зная, сколько человек меня поджидают, полностью предоставив инициативу противнику.
«К черту», — подумал я и, сложив карту, двинулся вперед.
Я отыскал саркофаг с лежащей навзничь фигурой человека в натуральный размер и статуей собаки у его ног. За ней полутораметровый шахматный слон стоял на страже у каменной плиты, под которой покоились останки одного из величайших шахматистов Кубы. Все верно, именно так указано на карте... отсюда было несколько сотен шагов до памятника студентам-медикам. Я обошел темный монолит и увидел, что это надгробие в форме кости домино с двумя тройками. В пояснении на карте было указано, что здесь лежит женщина, фанатическая поклонница домино, умершая от сердечного приступа, когда во время важной партии ей не досталась тройка-дубль. Я свернул налево. Неподалеку от доминошницы стоял приземистый памятник, буквально утопающий в цветах. Это была могила Амелии де ла Хоц. Хемингуэй с удовольствием поведал мне ее историю. Амелию похоронили в 1901 году, а ее ребенка — в отдельной могиле в изножье памятника; несколько лет спустя труп по какой-то причине эксгумировали и обнаружили дитя в объятиях скелета. Кубинцы обожали подобные легенды. Хемингуэй — тоже. Эта могила стала объектом паломничества женщин со всего острова, отсюда и громадный холм цветов. Они благоухали, словно все похоронные процессии, в которых я когда-либо принимал участие.
Памятник студентам-медикам находился в старейшей части кладбища. Здесь сходились несколько проездов. В 1871 году восемь кубинских юношей были казнены за осквернение могилы испанского журналиста, критиковавшего буржуазное движение независимости. Над памятником была воздвигнута высокая статуя Правосудия, однако на ней не было повязки беспристрастности, а весы в руке явно покосились на одну сторону. «Там, где бледная смерть посещает лачуги и королевские дворцы под сенью Правосудия», говорилось в радиограмме.
Было 1.40 ночи. Мне казалось, что я целую вечность искал это надгробие, и еще больше времени мне потребовалось, чтобы найти место для укрытия. На пешеходной дорожке, ведущей от памятника студентам-медикам, стоял мавзолей, похожий на Тадж-Махал в миниатюре, высотой около двенадцати метров. Он был украшен резными нишами, на всех фасадах высечены ангелы и горгульи, еще несколько ангельских фигур стояли на двух крышах, расположенных уступом, и один ангел в хитоне возвышался над сводом, напоминающим купол мечети. Если бы я сумел забраться по углу здания на нижнюю крышу, то спрятался бы за резным парапетом и мог наблюдать за памятником студентам-медикам, пустыми проездами и широкими перекрестками, за узкими дорожками и тропинками на подходах к монументу. Разумеется, когда убийцы вступят в игру, я окажусь на десятиметровой высоте, имея возможность обстреливать их, но лишенный путей к отступлению... впрочем, тут-то и пригодится веревка. Я обвяжу ее вокруг одной из угловых статуй и соскользну вниз за считанные секунды. Я похвалил себя за предусмотрительность, вошел в тень громадного мавзолея и начал подъем.
Он занял десять минут и стоил мне дырки на колене брюк, но в конце концов я подтянулся на руках и перевалился через парапет. Здесь был трехметровый уступ и еще одна стена, которая поднималась к куполу, сиявшему в лунном свете. Надо мной вздымались статуи ангелов и святых с воздетыми руками.
Парапет никак нельзя было назвать крепостной стеной — от верхнего края мраморного ограждения до прозаического асфальта с гравием, устилавших крышу, было всего около метра, — но я мог спрятаться за ним, сев на корточки и глядя через прорези орнамента. В случае необходимости я мог бы гусиным шагом обойти крышу и вести наблюдение во всех направлениях.
Я обвязал веревку вокруг двухметровой статуи на юго-восточном углу и спрятал узел веревки за стеной. Потом я опустился на колени у южного фасада с видом на открытое пространство у памятника студентам-медикам. Сотни мраморных и гранитных статуй взирали на меня, словно бледное воинство мертвецов. С севера надвигалась буря. Луна еще не потускнела, но над Гаваной время от времени вспыхивали молнии и разносились раскаты грома. Было 2.00 ночи.
В 2.32 я бросил взгляд на часы и услышал позади негромкий звук. Я начал поворачиваться, но в ту же секунду к моей шее прикоснулось что-то холодное и круглое.
— Не двигайтесь, сеньор Лукас, — сказал лейтенант Мальдонадо.

* * *

«Отличная работа, Джо», — подумал я, решив, что это последняя мысль, которой суждено промелькнуть в моем мозгу, прежде чем за ней последует пуля из пистолета кубинца с рукояткой, украшенной пластинками из слоновой кости. Меня угораздило забраться в снайперское логово Мальдонадо, я не проверил заднюю часть крыши, не расслышал его шагов из-за неумолчного рокота грома. Ну и дурака же я свалял. Выстрела все еще не было. Чего он ждет?
— Не двигайтесь, — шепотом повторил лейтенант. Я услышал щелчок взводимого курка «кольта» и почувствовал чесночный запах дыхания кубинца. Он еще крепче прижал дуло пистолета к мягкой ложбинке моей шеи, ощупал меня с ног до головы левой рукой, вынул фонарь и «магнум» и бросил их к дальнему краю крыши. Очевидно, нож показался ему слишком маленьким, чтобы опасаться его. Дуло «кольта» отодвинулось от моей шеи, но я чувствовал, что оно наведено мне в затылок.
— Медленно повернитесь и сядьте на свои руки, сеньор специальный агент Лукас.
Я сделал то, что было ведено, не отрывая ладоней от грубой поверхности крыши. Сегодня Мальдонадо надел гражданское — такие же темные костюм и шляпу, что и я, но с синей рубашкой и галстуком. Я заметил, что кубинцы недолюбливают обычную, неофициальную одежду; Хемингуэй всегда шокировал их своими шортами и неряшливыми лохмотьями.
«Думай, Джо, думай». Я заставил свой неповоротливый ум отвлечься от размышлений о той отсрочке, которую мне дал громила полицейский. Я увидел, что Мальдонадо в одних носках. Должно быть, он оставил туфли по ту сторону купола, чтобы подобраться ко мне как можно незаметнее. Он мог не тревожиться об этом — раскаты грома были такими сильными, что можно было подумать, будто бы батарея Двенадцати апостолов замка Эль Морро на противоположном берегу залива начала обстреливать город. Луна все еще светила, но тучи быстро закрывали ее.
Мальдонадо опустился на корточки и встал на одно колено, вероятно, для того, чтобы иметь возможность смотреть поверх парапета за моей спиной, самому оставаясь невидимым с земли. Либо ему было удобнее застрелить меня сидя, чем выпрямившись во весь рост.
«Сосредоточься. Ты зачем-то нужен ему живым. Он без обуви — это дает тебе определенное преимущество, если начнется схватка».
Какую-то часть моего сознания занимала иная мыслю «Ты сидишь на собственных ладонях, а он целится тебе в лицо из крупнокалиберного „кольта“. Тебе нипочем не удастся приблизиться к нему и завязать драку».
«Заткнись!» Я заставлял себя думать, хотя мое тело вел себя так, как обычно, когда меня брали на мушку: мышцы в паху сжались, кожа пошла пупырышками, меня охватило неодолимое желание спрятаться за чем-нибудь. За чем угодно.
Я мысленно подавил реакцию плоти. Сейчас было не время праздновать труса.
— Вы здесь один, сеньор специальный агент Лукас? — прошипел полицейский. В тени полей «федоры» были видны только его длинный подбородок и белые зубы. — Вы пришли сюда в одиночестве?
— Нет, — ответил я. — Хемингуэй и его приятели остались внизу.
Мальдонадо улыбнулся, и его зубы сверкнули в лунном свете.
— Вы лжете, сеньор. Я велел вам прийти одному, вы так и сделали.
«Он ждал только меня». Я едва успел унять сердцебиение, и оно вновь участилось.
— Вы не Колумбия, — сказал я.
— Кто? — без особого интереса спросил Мальдонадо.
Я улыбнулся.
— Ну да, конечно, вы не Колумбия. Вы грязный мексикашка, который получает приказы и подачки. Такой же, как все остальные «pendejos».
Его губы дрогнули и заулыбались еще шире.
— Вы стараетесь меня рассердить, специальный агент Лукас. Зачем? Хотите быстрее умереть? Не беспокойтесь... это произойдет очень скоро.
Я пожал плечами... по крайней мере, попытался. Это было не так-то легко сделать, сидя на собственных руках.
— Хотя бы расскажите, кто приказал вам убить меня, — произнес я, подпустив дрожи в свой голос. «Это» оказалось совсем нетрудно. — Дельгадо? Бекер?
— Я ничего тебе не скажу, американская свинья, — отрезал лейтенант, но даже в тускнеющем свете луны я заметил, как при упоминании фамилии Бекера мускулы вокруг его губ чуть заметно дрогнули. «Стало быть, Бекер».
— Свинья? — переспросил я и, выждав секунду, добавил:
— Чего же ты ждешь, Бешеный жеребец?
— Не смей так называть меня, — сказал Мальдонадо. — Иначе твоя смерть будет намного мучительнее, чем это необходимо. — Ударил гром. Я видел, что теперь молнии пляшут среди приземистых зданий Старой Гаваны, менее чем в миле к северо-востоку.
"Какие у меня козыри? — подумал я, заставляя себя углубиться в хладнокровный, бесстрастный анализ. — Их немного.
Крупнокалиберная пуля мгновенно прикончит меня на такой дистанции, а Мальдонадо наверняка успеет дважды нажать спуск, прежде чем я преодолею разделяющее нас расстояние.
Но он стоит на одном колене, и это затруднит его действия в случае быстрого развития событий. Он привык запугивать и убивать пьяниц, юнцов, трусов и непрофессионалов".
«К какой из этих категорий относишься ты?» — спрашивала другая часть моего сознания. Я разочаровал самого себя.
Уже не впервые в своей жизни и карьере я гадал, сколько миллионов людей погибли, в последнюю секунду перед смертью проклиная себя за глупость. Я подозревал, что эта традиция восходит к пещерным дикарям.
Я следил за приближением грозы. Она разворачивалась за спиной Мальдонадо. Я слышал гром, но не видел, насколько близко от нас сверкают молнии и стоит стена дождя. Я посмотрел на темнеющий купол над головой лейтенанта, но не заметил там молниеотвода. Может быть, Мальдонадо убьет небесный огонь, прежде чем он застрелит меня.
«Это едва ли не единственная твоя надежда, Джо». Я почувствовал, как гравий впивается мне в ладони, и сжал пальцы обеих рук, собирая камешки в кулаки. Сидеть на согнутых пальцах было больно, вдобавок через пару минут они онемеют, но я не видел смысла беспокоиться о столь отдаленном будущем.
Ни на мгновение не спуская с меня глаз, Мальдонадо поднес к лицу часы и посмотрел на циферблат. «Вот чего мы ждем. Назначенного времени рандеву, 2.40 ночи».
Срок явно миновал. Должно быть, Мальдонадо получил инструкции выждать несколько лишних минут, убедиться, что со мной никого нет, и только тогда убить меня. Я сообразил что по ту сторону купола у него, вероятно, спрятана винтовка. Мальдонадо затаился на крыше с длинноствольным оружием, увидел, как я подошел к мавзолею и выбрал это место, после чего он укрылся с другой стороны и сидел там, пока я, сопя и обливаясь потом, взбирался по углу строения.
Должно быть, это его немало позабавило.
— Какую винтовку вы взяли с собой? — спросил я на обыденном разговорном испанском.
Казалось, вопрос удивил Мальдонадо. Он на секунду нахмурился, должно быть, соображая, даст ли мне его ответ какое-либо преимущество, и, вероятно, решил, что вряд ли.
— "Ремингтон 30-06" с шестикратным оптическим прицелом, — сообщил он. — При лунном освещении в самый раз.
— Господи, — сказал я, выдавив смешок. — Неужели АМТ VI раздает их, словно профсоюзные билеты? Точно такую же я изъял у Панамы, прежде чем убить ее.
Реакции не последовало. Либо Мальдонадо был хорошим актером, либо он не знал ее кличку. Но мне казалось, что он не играет.
— Я имею в виду, у Марии, — добавил я. — Я отыскал «ремингтон» Марии, а потом утопил ее.
На сей раз Мальдонадо не остался безучастен. Его губы сжались, и я заметил, как его палец сдвинул с места спусковой крючок.
— Ты убил Марию? — Раскат грома почти заглушил его слова. Может быть, он дожидался именно этого момента — никто не услышал бы выстрела, когда гроза бушует прямо над нами.
— Ну конечно, я ее убил. — Я рассмеялся. — Зачем мне оставлять в живых лживую сучонку?
Я надеялся взбесить его и вынудить к какому-нибудь поступку — лишь бы не к стрельбе, — но лейтенант вновь заулыбался.
— В самом деле, зачем ей жить, этой кровожадной мерзавке? Я много раз говорил сеньору Бекеру, что ее нужно облить бензином и поднести горящую спичку. — Он опять посмотрел на часы и улыбнулся еще шире. — Вы арестованы, сеньор специальный агент Лукас, — сказал он, снимая большой палец с курка «кольта».
— За что? — быстро спросил я, предпочитая разговор пуле в лоб. Я заметил, что стена дождя накрыла здания Старой Гаваны, словно черная штора. Луна исчезла, уступив небо вспышкам молний над северной и восточной границами кладбища.
Грохот был такой, что Мальдонадо мог прикончить меня из пушки, не опасаясь, что его выстрел услышат на улицах.
— За убийство сеньора Эрнеста Хемингуэя, — с ухмылкой ответил лейтенант. Его слова прозвучали смертным приговором.
— Разве вам не нужны документы? — торопливо спросил я. — Разве Бекер не велел вам забрать немецкие бумаги?
Мальдонадо несколько секунд молчал. Я заметил, что его палец до предела сдвинул спусковой крючок.
— Документы у Хемингуэя. — Его голос заглушил раскат грома; молния сверкнула в сотне шагов от нас.
Я покачал головой, готовясь перекричать надвигающийся дождь. Мальдонадо не мог знать об этом. Решение о том, что Хемингуэй возьмет документы с собой, было принято буквально за минуту до отправления «Пилар». Мы сочли, что документы будут сохраннее на борту яхты, чем если я стану носить их при себе целую неделю.
— Нет! — крикнул я. — Они у меня в машине! Бекер выплатит вам за них особую награду!
Мальдонадо чуть вздернул голову, и я наконец увидел его глаза. Он был жесток и хитер, но не слишком умен. Прошло три или четыре секунды, прежде чем он сообразил, что действительно сможет вытянуть у гауптщтурмфюрера еще больше денег, если принесет документы, но ему нет никакой нужды оставлять меня в живых, чтобы отыскать их в машине, если они и впрямь находятся там. Ничто не мешало ему застрелить меня, найти мою машину и забрать бумаги.
Мальдонадо улыбнулся и прицелился тщательнее, опустив пистолет и наведя его мне в сердце.
Молния не попала в купол. Должно быть, она угодила в статую Правосудия над монументом студентов-медиков. Тем лучше — вспышка произошла позади меня и на секунду-другую ослепила Мальдонадо, а удар грома разнесся в мавзолее под нашими ногами, словно взрыв.
Я метнулся влево, упал на плечо и перекатился по направлению к Мальдонадо. Он выстрелил, но пуля пролетела над моим правым плечом и отколола кусок мраморного парапета позади меня. Он опять выстрелил, но я уже поднимался на ноги и пуля прошла в сантиметре от моей промежности и обожгла мне бедра изнутри. Мальдонадо попытался вскочить, и я швырнул ему в лицо две горсти камешков. Третья пуля царапнула мочку моего уха.
Я ухватил обеими руками его правое запястье и начал выкручивать пистолет, одновременно пытаясь сбить Мальдонадо подсечкой. Мы тяжело рухнули на асфальт, но я был готов к этому и упал на лейтенанта сверху. Чесночный воздух со стонами вырывался из его рта.
Мальдонадо взревел и вцепился мне в лицо левой рукой.
Не обращая на это внимания, я сломал его правое запястье и отшвырнул пистолет прочь. Теперь мой «магнум» лежал ближе, чем «кольт» лейтенанта.
Кубинец вскрикнул и рванулся в сторону, припечатав меня к мраморной стене у основания купола. Он вновь закричал, выругался по-испански и попытался встать, придерживая сломанную руку. Я сделал два шага, в точности повторяя движения футболиста, который разбегается перед штрафным ударом, и пнул Мальдонадо между ног с такой силой, что он буквально взмыл в воздух. Две молнии разом сверкнули над куполом — одна за нашими спинами, другая попала в высокий крест, который держала в руках мраморная статуя святого. Двойной удар грома почти заглушил вопль Мальдонадо, который сложился вчетверо, будто двухметровый аккордеон.
Его шляпа покатилась по крыше.
Я раскрыл нож, подошел к кубинцу и, упершись коленом в его торчащий кадык, всем весом прижал Мальдонадо к крыше. Хлынул дождь. Я склонился ниже и приставил нож к правому глазу полицейского. Острый словно бритва кончик клинка рассек кожу чуть ниже закругления его глазного яблока.
— Говори, — велел я. — Кого послали убить Хемингуэя?
Мальдонадо открыл рот, но, судя по всему, он боялся потерять глаз, если заговорит, двигая челюстью. Я чуть отодвинул нож и приподнял колено, готовый взрезать ему глотку, если он вздумает сопротивляться.
Мальдонадо не сопротивлялся. Он хватал ртом воздух и стонал.
— Умолкни, — сказал я и провел кончиком ножа от его уха до уголка губ, оставляя кровавый след. — Кого послали убить Хемингуэя?
Мальдонадо закричал. К этому времени грозовое облако сместилось за пределы кладбища, но над ним по-прежнему разносились раскаты грома. Мальдонадо отчаянно замотал головой.
— Кто второй член ликвидационной группы? Сколько их всего?
Мальдонадо застонал.
— Говори, — сказал я, поднося лезвие к его правому глазу.
— Я не знаю, сеньор. Клянусь, не знаю. Клянусь. Я должен был подстеречь вас... Бекер сказал, что вы придете ночью один... я должен был для верности выждать десять минут и убить вас... если бы нас обнаружили, я должен был сказать, что застрелил вас при сопротивлении аресту. Если никто ничего не услышит, я должен был завтра днем доставить труп на берег...
— Куда именно?
— В одно место на востоке... оно называется Нуэвитос.
Нуэвитос расположен к югу от архипелага Камагуэй — там, у острова Конфитес, сейчас находился Хемингуэй.
— Кто отдал этот приказ?
— Бекер.
— Лично?
— Нет, нет... Прошу вас, не так сильно... нож вонзился мне в глаз...
— Лично?
— Нет! — выкрикнул Мальдонадо. — По телефону. Издалека, не из Гаваны.
— Но с территории Кубы?
— Не знаю, сеньор. Клянусь вам.
— Дельгадо участвует в этом деле?
— Кто такой... Дельгадо? — с заминкой произнес лейтенант, явно оттягивая развязку, как и я сам минуты назад. Его руки по-прежнему были прижаты к бокам. Я сильнее налег коленом ему на горло и прижал лезвие к глазу, выдавив еще чуть-чуть крови.
— Если ты шевельнешь хотя бы пальцем, я проткну ножом твой глаз, словно виноградину.
Мальдонадо чуть заметно кивнул и положил ладони на асфальт.
Я в двух словах описал Дельгадо.
Лейтенант вновь кивнул.
— Я встречался с этим человеком. Мы обговаривали передачу денег.
— Для тебя?
— Да... и для Национальной полиции.
— Зачем?
Мальдонадо осторожно покачал головой.
— Мы обеспечиваем связь... безопасность.
— Для кого? И для чего?
— Для секретной встречи «gringos» и немцев.
— Какие «gringos»? И какие немцы? Бекер?
— Бекер и другие. Я не знаю, кто и зачем встречается.
Клянусь всевышним... Нет! Не надо, сеньор!
Я понял, что эти расспросы ни к чему не приведут.
— Когда должны убить Хемингуэя? — Капли дождя падали с моего носа и подбородка на запрокинутое лицо Мальдонадо.
— Я не знаю... — начал было лейтенант и застонал, когда я всем весом налег ему на грудь. — Сегодня! — крикнул он, вскидывая руки, словно собирался схватить меня. — Сегодня...
В субботу!
Я встал и отправился за фонариком и «кольтом» Мальдонадо, на две секунды повернувшись к нему спиной и следя за ним краем глаза.
Он не терял времени зря, но бросился не к пистолету или ножу, а к углу крыши, и схватился за мою веревку. В ту самую секунду, когда я опустился на одно колено и взял его на мушку, он перевалился через парапет.
Мальдонадо забыл о том, что у него сломано запястье. Выпустив веревку, он издал вопль и еще раз закричал за мгновение до того, как снизу донесся тяжелый звук падения. Я подошел к парапету и посмотрел вниз. Лейтенант падал всего десять метров, но его тело наткнулось на вертикальный мраморный столб, а ноги ударились об огромную урну. По меньшей мере одна его нога была вывернута под неестественным углом.
Я обошел купол и обнаружил его «ремингтон» у открытой двери в стене. Взяв винтовку с собой, я спустился по узкой лестнице в темное помещение мавзолея, при свете фонарика отыскал дверь в южном фасаде и вышел, громко скрипнув стальными воротами. Дождь все еще продолжался, но луна наполовину показалась из-за туч. Мальдонадо исчез.
Я нашел его на узкой пешеходной дорожке, огибавшей мавзолей с севера. Он полз на локтях и левом колене. Его правая кисть висела плетью, а правая нога, судя по ее виду, претерпела сложный перелом. Что-то острое и белое пропороло его темные брюки и торчало над коленом. Услышав мои шаги позади, Мальдонадо перекатился на спину, застонал, пошарил рукой у пояса и вынул маленький пистолет, блеснувший в струях дождя. Шестимиллиметровая «беретта».
Я отнял у него крохотный пугач, вынул из кобуры «магнум», отодвинулся на два шага от Мальдонадо и прицелился ему в голову. Я поднес к лицу левую ладонь, чтобы защитить его от кровавых брызг и осколков черепа. Мальдонадо не поднял рук, не моргнул, даже не шевельнулся, но я заметил, как он сжал челюсти и оскалил зубы, ожидая выстрела.
— Вот дерьмо, — негромко произнес я и, шагнув вперед, с силой ударил его по голове стволом пистолета. Потом я ухватил лейтенанта за воротник, втащил в мавзолей и уложил на пол между двумя саркофагами. В кармане его пиджака лежал массивный бронзовый ключ. Дверь и ворота склепа, естественно, запирались снаружи; я закрыл их, швырнул ключ в скопление статуй и бегом покинул кладбище.
Возвращаясь к «Линкольну» Хемингуэя, я посмотрел на часы. 3.28 утра. Поистине время летит незаметно, когда ты развлекаешься.

* * *

Во время головоломной поездки в Кохимар я превысил все общегосударственные и городские ограничения скорости.
Дождь продолжался, луна вновь исчезла, и дороги были скользкими и опасными. Но я, по крайней мере, почти не встречал машин. Я пытался представить свой разговор с кубинским полицейским, если меня остановят за быструю езду и обнаружат «магнум» у меня за поясом, «ремингтон» и «кольт» на заднем сиденье «Линкольна» и кровь на моем костюме и ухе.
«К черту, — решил я наконец. — Суну ему десять долларов и уеду. Это ведь Куба, в конце концов».
Отправление «Пилар» из Кохимара семью часами ранее, сразу после заката, ничем не напоминало наше шумное отплытие неделю назад. На сей раз вокруг никого не было, кроме нескольких равнодушных рыбаков. Хемингуэй взял с собой Волфера, Дона Саксона, Фуэнтеса, Синдбада и сыновей. Пэтчи Ибарлусия тоже хотел отправиться с ними, но он должен был участвовать в матче хай-алай. Во время вечернего прощания даже мальчики — выглядели мрачными и подавленными.
— Как быть, если ты не сможешь связаться со мной по радио? — спросил Хемингуэй, когда я подавал ему носовой конец. — Либо если я дам радиограмму в Кохимар или Гуантанамо о том, что обнаружил нечто важное и хочу, чтобы ты плыл туда?
Я ткнул пальцем в сторону противоположного берега порта, у которого стоял скоростной катер Тома Шелвина.
— Возьму «Лорейн», если нам все еще разрешено им пользоваться.
— После того как ты оставил на его палубе ту огромную вмятину, тебя нельзя подпускать к катеру на пушечный выстрел, — ответил Хемингуэй, но все же бросил мне ключи.
Я с трудом припомнил крохотную выщерблину на красном дереве там, куда я уронил винтовку Марии.
— Его бак полон, и мы доставили на борт две запасные бочки горючего, — продолжал писатель. — Если поплывешь .на катере, будь с ним аккуратнее. Том миллионер, но порой он бывает крайне мелочен. Вряд ли у нею есть страховка.
Я кивнул. Именно тогда мы решили, что Хемингуэй должен взять курьерскую сумку с собой. Я перебросил ее на яхту в тот самый миг, когда Фуэнтес оттолкнул корму от причала.
— Удачи тебе, Джо, — сказал Хемингуэй, наклоняясь над полоской воды и пожимая мне руку.

* * *

Я примчался в Кохимар незадолго до четырех утра. На нескольких лодках горел свет — рыбаки собирались выходить в море. «Лорейн» у его причала не оказалось.
Я облокотился о руль и потер ноющий лоб. "На что ты рассчитывал, Джо? Колумбия все время опережал тебя на шаг.
Скорее всего, он увел катер, пока ты ехал на кладбище... стало быть, у него не так много времени в запасе".
Я обвел взглядом порт. В Кохимаре не было других скоростных судов, только рыбачьи лодки, шлюпки, два утлых каноэ, ялики, пара дырявых плоскодонок и двенадцатиметровая яхта, которая неделю назад приковыляла сюда из Бимини с неисправным двигателем и взбешенным хозяином-калифорнийцем на борту.
«Лорейн» очень быстрый катер. ?н обгонит «Пилар» на пути к тому месту, где Колумбия намерен затаиться в ожидании.
Чтобы добраться туда до полуночи, мне нужно резвое судно.
Но куда именно? В Нуэвитос? Я решил заняться поисками ответа на этот вопрос, после того как обзаведусь судном.
Я вернулся в город с той же безумной скоростью, с которой примчался сюда полчаса назад. У городских пирсов стояло много быстрых катеров, я мог позаимствовать любой из них, однако хозяева хороших судов обычно предвидят подобную возможность и, уходя из порта, забирают с собой одну, а то и несколько важных деталей двигателя, наподобие того, как автовладельцы снимают «бегунок», когда паркуют машину в неблагополучном районе.
Самое лучшее судно в порту не было привязано к пирсу.
«Южный крест» стоял на якоре далеко в бухте, снаряженный всем необходимым, кроме продовольствия, для долгого плавания по каналу и к побережью Южной Америки. Согласно последним данным «Хитрого дела», полученным вечером в пятницу, он должен был отчалить в понедельник утром.
Выход в море был отложен на сутки из-за того, что новый радист яхты исчез, и его не удалось найти в барах и борделях, в которых он обычно пропадал. «Южному кресту» явно не везло на радистов. Мы с Хемингуэем решили, что единственный немецкий агент на борту яхты, вероятно, покинул страну вслед за Шлегелем и Бекером.
Я оставил машину на городском причале, перебрался через сетчатый забор, отыскал лодку по своему вкусу, спустил в нее свои вещи и погреб через всю бухту к огромной яхте. Даже ночью она казалась белой и прекрасной, прожектора на корме и носу высвечивали изящные борта судна и подходы к нему.
Я заметил, что моя лодка течет, поэтому поднял свой рюкзак и «ремингтон» на банку, прикрыл их клетчатым одеялом, взятым из «Линкольна», и затянул песню на испанском.
Похищение «Южного креста» вряд ли можно было счесть разумным решением, поскольку на его борту находились около полутора сотен опытных матросов и офицеров, более тридцати исследователей, крупнокалиберные пулеметы, орудия и автоматы. Однако я и не думал угонять яхту.
Чтобы разбудить дремлющих охранников катера, колыхавшегося на якорной цепи между судном и берегом, мне пришлось петь во всю глотку. Двое матросов растянулись на банках — один в носовом кубрике, другой в кормовом, — и я отчетливо слышал их громкий храп сквозь свои хмельные вопли.
К тому времени, когда тот, что лежал на носу, очнулся и направил на меня прожектор, я приблизился к катеру на расстояние тридцати ярдов.
— Эй, amigos, уберите свет! — крикнул я на невнятном кубинском диалекте. — Вы слепите меня! — Я продолжал кое-как грести.
— Разворачивайся кругом, — велел первый охранник на чудовищном испанском с североамериканским акцентом. — Это запретная зона. — Его голос звучал сонно. Второй охранник тоже проснулся и таращился на меня, протирая глаза.
Перед ними был одинокий человек в шлюпке — мужчина с небритым лицом под низко надвинутой шляпой, в мятом, грязном костюме. У него было окровавлено ухо. Он был явно пьян. Его лодка протекала.
— Запретная зона? — с удивлением переспросил я. — Это порт Гаваны... порт столицы моей страны и моего народа. Как это он может быть запретным? Я должен поспеть на лодку своего двоюродного брата, иначе он уплывет без меня. — Я продолжал налегать на весла и приближался к катеру, двигаясь боком, словно краб.
Охранник покачал головой.
— Держи дистанцию! — крикнул он. — Не подходи к большой белой яхте ближе двухсот ярдов. Здесь нет лодки твоего брата...
Я кивнул, продолжая прикрывать глаза от луча прожектора. Несколько звезд, показавшихся было из-за грозовых туч, исчезли; невзирая на дождь, небо начало бледнеть.
— Где, вы сказали, лодка моего брата? — Неловким движением я вырвал весла из уключин и едва не повалился на дно. На шеях обоих охранников висели автоматы Томпсона, но ни один из них даже не подумал взять оружие на изготовку.
— Черт побери! — крикнул тот, что стоял на корме, и схватил багор, собираясь оттолкнуть мою шлюпку от катера.
— Не шевелитесь! — велел я по-английски, подняв ствол «магнума» и тщательно прицелившись. — Погасите свет!
Охранник на носу выключил прожектор. Во внезапно наступившем сумраке я заметил, что они оба готовятся действовать.
— Пристрелю обоих, прежде чем вы поднимете шумиху, — сказал я, щелкая курком «магнума» и переводя дуло с одного охранника на другого. Шлюпка ударилась о борт катера. — Эй ты, впереди, положи обе руки на лобовое стекло.
Вот так. А ты... прислонись к корме. Чуть дальше. Отлично.
Я перебросил свои вещи на катер и прыгнул в крохотный носовой кубрик. Охранник на корме шевельнулся, и я ударом сбил его с ног. Матрос, руки которого лежали на лобовом стекле, оглянулся через плечо.
— Если двинешься, стреляю, — предупредил я.
Он покачал головой.
Я взял автоматы и бросил их на подушки кормового сиденья, продолжая целиться из «магнума» в охранника, который оставался в сознании. Подчиняясь моим распоряжениям, он перевалил своего приятеля через борт в шлюпку. Тот застонал.
Я оттолкнул шлюпку багром и левой рукой поднял маленький якорь, все еще держа на мушке боеспособного охранника. Свитер плотно обтягивал его мощное тело. Он явно пытался спасти лицо, нашаривая в памяти подходящую к случаю фразу из кино, которая показала бы, что он ни капли не испуган.
— Это не сойдет тебе с рук, — заявил он.
Я рассмеялся, завел двигатель, посмотрел на индикатор уровня топлива — бак был заправлен на три четверти — и сказал:
— Уже сошло. — С этими словами я дважды выстрелил в шлюпку. Оба охранника моргнули и отпрянули. Девятимиллиметровые пули с насеченными головками пробили в гнилом дереве впечатляющие отверстия.
Это было прекрасное дорогое судно — семиметровый катер «Крис-Крафт» с двумя двигателями и полукруглым тентом, его носовая рубка была отделена декоративной перегородкой из красного дерева, а маленький носовой кубрик размещался в двух метрах позади машинного отсека с хромированными поручнями. После того как мы с Хемингуэем впервые увидели этот катер, я навел о нем справки. Он был новый, с иголочки — постройки 1938 или 1939 года и оснащен двумя моторами «Крис-Крафт Геркулес» с литерами "L" и "R", что означало левое и правое вращение. Оси их винтов были развернуты наружу под углом — левый влево, правый вправо, обеспечивая высокую скорость и компенсацию взаимного вращательного момента. Такая конструкция придавала катеру изумительную маневренность — он мог развернуться кругом, пройдя расстояние, равное длине своего корпуса.
— Если хотите, можете плыть, — крикнул я, перекрывая голосом рев машин, — но, думаю, вам известно, что акулы частенько появляются в бухте после захода солнца, чтобы поохотиться за рыбой, кормящейся городскими отбросами. А с яхты могут не успеть вовремя подать трап. На вашем месте я бы греб изо всех сил к причалу.
Я открыл дроссельные заслонки и погнал катер к выходу из порта, лишь один раз оглянувшись, прежде чем пересечь линию волноломов. Опять полил дождь, но я увидел, как на «Южном кресте» загораются огни. Шлюпка плыла к причалу.
Охранник-атлет яростно орудовал веслами, а его напарник пригоршнями вычерпывал воду.

Глава 28

Буря крепчала, топлива оставалось все меньше, и я уже не был уверен, что сумею добраться до Конфитеса. Я держал максимально возможные обороты, только чтобы не остаться без горючего на полдороге и не пробить днище на высоких волнах, хлеставших по корпусу катера. С северо-востока надвигался второй грозовой фронт, и через двадцать минут после выхода из гаванского порта я промок до нитки. Большую часть пути я был вынужден стоять за штурвалом, ухватившись одной рукой за лобовое стекло и вглядываясь вперед сквозь дождь и брызги, оставляя хвост из капель, которые срывал с меня встречный поток воздуха. Ревя двигателями, катер мчался на юго-восток.
К этому времени вся кубинская береговая охрана уже наверняка знала о дерзком налетчике, который угнал из бухты порта Гаваны катер «Крис-Крафт», принадлежащий научной организации дружественных Соединенных Штатов. Известно, что служащие береговой охраны расстреливали из пулеметов еврейских беженцев из Европы, пытавшихся высадиться на остров под покровом ночи; они будут только рады обратить свои крупнокалиберные орудия против отчаянного бандита.
Около десяти утра я заметил два катера береговой охраны — серые с белым, примерно десяти метров длиной, — двигавшиеся к западу мне наперерез. Я свернул на север, и они скрылись в пелене сильного шквала, который едва не опрокинул мое судно. Этот маневр стоил мне дополнительных затрат времени и горючего. При первой возможности я вновь взял юго-западный курс и прибавил обороты. Из-за сильной тряски у меня заныли кровоподтеки и мучительно разболелась голова.
Кейо Конфитес появился на горизонте в 13.45. Последние десять морских миль стрелка указателя топлива лежала на нуле, а запасного бака на катере не было. Прежде чем войти в крохотную бухту, я описал широкую дугу и на минуту возликовал, увидев, что «Пилар» там нет. Потом я заметил палатки, мокрое кострище, людей, которые толклись у барака, и у меня упало сердце.
Когда я плыл через проход в рифе, двигатели зачихали и умолкли. Лейтенант-кубинец и его подчиненные навели на меня ружья времен испано-американской войны, а на берег ринулись Гест, Геррера и Фуэнтес с «ninos» в руках, и только тогда кто-то догадался посмотреть в бинокль.
— Это Лукас! — крикнул Гест и взмахом руки велел кубинцам опустить оружие. Пока я искал весла и с натугой греб через лагуну — без помощи сильного штормового прибоя я не сдвинул бы катер с места, — из палаток выскочили Синдбад, Саксон и мальчики и бегом присоединились к остальным.
— Где папа? — крикнул Патрик.
— Что случилось с «Лорейн»? — спросил Гест. Он вошел в воду, ухватился за нос катера и помог мне втащить его на галечную отмель островка. — Где Эрнест?
Я выпрыгнул из катера и выбрался на берег, а остальные тем временем закрепили судно на месте. Дождь не утихал, я насквозь пропитался морской водой и дрожал от холода. После долгих часов качки меня не держали ноги. Пытаясь заговорить, я только клацал зубами.
Синдбад принес из палатки одеяло, а Фуэнтес подал мне кружку дымящегося кофе. Кубинские солдаты и экипаж «Пилар» сгрудились вокруг меня.
— Что случилось, Лукас? — спросил юный Грегорио. — Где папа?
— О чем ты? — выдавил я. — Откуда мне знать?
Все заговорили, перебивая друг друга. Саксон отправился в палатку и вернулся с мятым листом бумаги. Я узнал страничку из радиожурнала.
— Эта радиограмма была передана сегодня около половины одиннадцатого утра на волнах флотского диапазона обычной морзянкой, — сказал морской пехотинец.
ХЕМИНГУЭЮ — НЕОБХОДИМО ВСТРЕТИТЬСЯ В БУХТЕ У МЕСТА ГДЕ МЫ ЗАКОПАЛИ ЕВРОПЕЙСКИЕ УЛИКИ.
Я ВСЕ ВЫЯСНИЛ. ВОЗЬМИТЕ С СОБОЙ ДОКУМЕНТЫ. ВСЕ БУДЕТ В ПОРЯДКЕ. МАЛЬЧИКАМ НИЧТО НЕ УГРОЖАЕТ.
ПРИЕЗЖАЙТЕ ОДИН — ЛУКАС.
— Ты ее не отправлял, — сказал Гест. Это было утверждение, а не вопрос.
Я покачал головой и сел на походный стул. «Колумбия всегда опережает на шаг». Теперь он разом получит Хемингуэя и курьерские документы.
— Когда он отправился? — спросил я.
— Через пятнадцать минут после приема сообщения, — ответил Синдбад.
Я посмотрел на людей, собравшихся вокруг. Я молчал, но вопрос в моем взгляде — «И вы отпустили его одного?» — был ясен без слов.
— Эрнесто сказал, что вы договорились о встрече, и он должен плыть один, — произнес Геррера.
— Дерьмо, вот дерьмо, ну и дерьмо, — сказал Гест и опустился на песок. Мне показалось, что он вот-вот заплачет.
— Где папа? — спросил Грегори. Ему никто не ответил.
Я встал и сбросил с себя одеяло.
— Грегорио, — заговорил я, — принеси мне термос кофе и бутерброды. И лучший бинокль, какой у вас есть. Волфер, Синдбад и Роберто, вы поможете мне заправить катер. Лейтенант, вы разрешите мне залить бак и взять хотя бы одну запасную бочку?
— Разумеется.
— Патрик, — продолжал я, — и Грегори. Сбегайте в палатку и принесите несколько обойм патронов и «ninos», которые оставил ваш отец. А также две гранаты из зеленого ящика. Будьте осторожны с ними... предохранительные кольца должны остаться на месте.
— Мы пойдем с вами, — решительно заявил Уинстон Гест.
— Нет, — непререкаемым тоном отозвался я. — Не пойдете.

* * *

Когда впереди показался разрушенный маяк на Пойнт Рома, все еще шел дождь. Пока остальные заправляли катер, я без спешки вычистил и смазал «ремингтон». Синдбад взял из катера два промокших «томпсона» и отдал мне свой, смазанный и полностью заряженный. Мальчики принесли водонепроницаемую сумку с запасными обоймами и гранатами, Фуэнтес — запас пищи, кофе, бинокль и еще один непромокаемый резиновый мешок.
Когда мы привязывали на корме запасную бочку с горючим, к нам подошел лейтенант.
— Сеньор Лукас, — извиняющимся голосом заговорил он, — только что по радио передали, что из порта был угнан катер, по описанию похожий на ваш. Нам приказано арестовать либо застрелить похитителя, если мы его увидим.
Я кивнул и посмотрел ему в глаза.
— Вы видели его, лейтенант?
Кубинец вздохнул и развел руками.
— К сожалению, нет, сеньор Лукас. Однако я вынужден организовать круглосуточное наблюдение.
— Правильное решение, лейтенант. Благодарю вас.
— За горючее, сеньор? Оно предназначено для нужд сеньора Хемингуэя.
— Спасибо за все, — сказал я, протягивая руку. Лейтенант крепко пожал ее.
— Отправляйтесь с богом, сеньор Лукас.

* * *

Возвращаясь на юг по направлению к Кубе, я еще раз обдумал свое решение не брать с собой людей. Возможно, я дал маху... Саксон, Фуэнтес и Синдбад — опытные бойцы, а Геррера и Гест не задумываясь отдали бы свою жизнь за «Эрнесто».
Шестеро вооруженных мужчин — куда лучше, чем один, когда предстоит опасное дело.
Но я знал, что это не совсем так. Шесть человек на борту катера могли оказаться на линии стрельбы друг друга. Одна мысль о шестерых людях, палящих из автоматов, заставила меня поморщиться. Это был бы настоящий хаос. Никто из экипажа «Пилар», кроме Саксона, не имел понятия о дисциплине, не бывал под огнем, и я не мог положиться на них в критической ситуации. Вдобавок даже Саксон вряд ли был готов слушаться моих приказов. Они недовольно поворчали, но все же отпустили меня одного, когда я сказал, что жизнь Папы подвергнется большей опасности, если мы все явимся за ним с оружием на изготовку. Еще я сказал, что он, может быть, вернется на остров, пока я буду его разыскивать, и будет лучше, если они останутся там, где Хемингуэй велел его ждать.
— Пожалуйста, передайте папе, пусть возвращается, — сказал Патрик, глядя мне в глаза с взрослой решимостью и сосредоточенностью.
Я кивнул и без всякой снисходительности хлопнул его по плечу, как это делают мужчины в столь серьезный момент.
«Пилар» не оказалось ни в протоке Энсенада, ни к северу, ни к югу вдоль берега. Яхта Хемингуэя была слишком велика, чтобы прятать ее в мангровых зарослях, как «Лорейн», однако я отплыл от рифа и рассмотрел в бинокль все возможные укрытия. «Пилар» не было и следа.
Как только Куба показалась на горизонте, дождь прекратился, но штормовой прибой продолжал накатываться на риф к северу от Пойнт Брава, на камни Пойнт Иисус и к востоку от него. Погода была отвратительная. Высокие волны захлестывали песчаную полоску и бушевали у приземистой скалы рядом с маяком, у которого мы похоронили немцев. Когда я, борясь с сильным приливом и едва удерживая штурвал, вводил катер в протоку, мне в нос ударил запах разложения, хотя ветер дул в спину, а воздух был освежен ливнем. Крабы, а может быть, и твари покрупнее добрались до трупов.
Потом запах исчез, я прошел устье бухты и круто положил катер на правый борт, чтобы не наткнуться на берег узкой протоки. Справа показались железнодорожная колея, заброшенная хижина и покосившиеся причалы, а слева — Двенадцать апостолов. Я дал задний ход, поднимая муть, и ослабил ремень «томпсона», положив пальцы на спусковой крючок и предохранитель. Во дворце Морро у порта Гаваны Двенадцатью апостолами называлась артиллерийская батарея, а здесь — всего лишь большие камни, но, когда я проплывал мимо, мне казалось, что эти валуны и черные окна зданий держат меня на прицеле.
«Пилар» была здесь — стояла на якоре у крохотного островка в бухте, нанесенного на карты «Нокомис» под названием Кейо Ларго, примерно в шестидесяти ярдах от западного побережья, напротив скалистого холма, который отделял заброшенные рельсы и дымовую трубу от юго-восточного изгиба бухты, где среди зарослей лиан и тростниковых полей стояла старая сахарная мельница.
Оставив двигатели на холостом ходу, я рассмотрел в бинокль яхту Хемингуэя. Ни малейшего движения. Покрывшись гусиной кожей, я дожидался удара винтовочной пули, пущенной с берега, но все было спокойно. «Пилар» удерживал на месте только кормовой якорь, и когда черно-зеленое судно чуть шевельнулось под напором ветра и водных потоков, я увидел, что позади него привязан «Лорейн». Казалось, что на катере Шелвина тоже ни души.
Я отвинтил лобовое стекло катера «Южного креста» и положил его на нос, потом уперся коленом в носовую банку, вынул «ремингтон» из непромокаемого чехла, который мне дал Гест, дослал патрон в ствол, обернул ремень вокруг левого предплечья и навел шестикратный оптический прицел на оба судна. Его увеличение было не таким сильным, как у бинокля, и все же я видел, что там ничто не движется.
Странно. Если Колумбия находился на «Лорейн», когда прибыл Хемингуэй, то он либо добрался до берега вплавь, либо у него была еще одна лодка, или же он до сих пор на борту «Пилар». Яхта медленно поворачивалась на якоре, и я по очереди заглянул во все иллюминаторы носовой рубки под ходовым мостиком. Ее планширы понижались к корме, но все же были слишком высокими, чтобы заметить человека, лежащего за ними на палубе. Наконец оба судна развернулись ко мне носом — «Пилар» под действием потоков поворачивалась вокруг якорного каната, а «Лорейн» была привязана к ее правому борту у кормы, — и я увидел, что за штурвалом яхты и на сиденьях в рубке катера никого нет.
Медленно тянулись минуты. Москиты жужжали вокруг моей головы, садились на лицо и шею и вонзали свои жала.
Я стоял в позе стрелка, покачивая прицел следом за движениями яхты, готовый при необходимости мгновенно спустить курок. На мне были уличные туфли, рваные брюки и синяя рубашка, которые я носил с прошлой ночи. Пиджак лежал на задней банке рубки. Я держал «магнум» на поясе в кобуре с вытяжным ремешком, а на шее у меня висел «томпсон». Прошло еще несколько минут. Время от времени я поворачивал голову, осматривая берег слева и справа, порой оглядываясь назад. Все было спокойно. Другие суда не появлялись.
Я уже почти решил, что Хемингуэй истекает кровью на палубе своей яхты, а я тем временем стою на одном колене и наблюдаю сквозь прицел, теряя бесценные мгновения, обрекая его на смерть. «Действуй! — требовало мое воображение. — Делай хоть что-нибудь!»
Я унял свои фантазии и сохранял прежнюю позу, не забывая размеренно дышать и моргать, шевелясь только тогда, когда требовалось возобновить кровообращение в руках и ногах.
Миновало десять минут. Восемнадцать. Двадцать три. Вновь полил дождь. Несколько москитов улетели. Им на смену появились другие.
Внезапно из рубки «Пилар» выскочил человек и перепрыгнул на борт «Лорейн». Пока он отвязывал катер, я убедился, что это не Хемингуэй — слишком худощав, низкоросл, чисто выбрит. Он был без шляпы, в коричневых слаксах и серой рубашке, с немецкой курьерской сумкой через плечо.
В правой руке он держал автомат «шмайссер». Я выстрелил в тот самый миг, когда завелся двигатель «Лорейн». Лобовое стекло перед человеком раскололось, он отдернул левую руку, однако из-за движения всех трех судов и неожиданного ливня я не мог сказать, был ли мой выстрел точен.
«Лорейн» с ревом метнулся вперед и исчез за Кейо Ларго.
Я стоял, опираясь о кронштейн снятого лобового стекла, продолжая следить за «Пилар» и дожидаясь появления катера из-за восточного берега островка. Колумбии — если это был он — некуда было деваться в этой части бухты; глубина широкого заболоченного пространства составляла менее полуметра.
Через десять секунд «Лорейн» с ревом выскочил из-за острова, разворачиваясь к глубокому каналу за нашими спинами и рассекая илистую грязь. Человек за штурвалом управлялся с ним левой рукой, в которую, как я думал, мне удалось попасть, и стрелял в меня из автомата правой. Я увидел облачка дыма и почувствовал, как мой катер вздрогнул и завибрировал от ударов пуль, но мне некогда было обращать на это внимание — я прилагал все силы, чтобы устоять в скачущем катере и вести огонь. В борт моего судна угодила очередная пуля, я выстрелил, перезарядил винтовку и выстрелил вновь.
Моя первая пуля разбила прожектор у штурвала «Лорейн».
Вторая ушла в пространство. Третья свалила противника с ног; он упал на палубу между сиденьями.
Двигатель «Лорейн» взревел на полных оборотах. Я открыл дроссельные заслонки «Крис-Крафта» и описал дугу вокруг «Пилар», продолжая следить за ней. Яхта представляла собой идеальное укрытие для снайпера, вздумай он уложить меня сейчас, но выстрела не последовало.
Мужчина в серой рубашке бился на палубе «Лорейн», словно огромная рыба, а катер продолжал мчаться по каналу между полузатопленных вех. Мой противник был ранен, но пытался встать на ноги и дотянуться до штурвала. Я дал полный газ и выглянул из-за приподнявшегося носа своего катера, лавируя из стороны в сторону, чтобы уклониться от выстрела, если мужчина в сером поднимет свой автомат и вновь откроет стрельбу. Пуля расколола левое ветровое стекло. Еще одна пробила кожу на сиденье рядом со мной и вырвала из него клочок набивки. Еще две или три попали в пятидесятигаллоновую бочку, и я сразу почувствовал запах горючего, хлынувшего в кормовую рубку катера. Однако ничто не взорвалось и не загорелось.
Казалось, «Лорейн» сам находит дорогу к выходу из порта — он мчался к протоке со скоростью тридцать пять узлов. Но я догонял его, разбрасывая грязь, когда слишком приближался к берегу справа — если бы я наткнулся на песчаную отмель, то меня бы выбросило поверх лобового стекла. Я отложил «ремингтон», взял «томпсон» и, подойдя к «Лорейн» с правого борта, выпустил в его рубку полную обойму.
Мужчина дернулся и подпрыгнул, словно марионетка в неумелых руках, потом привалился спиной к левому планширу.
Я выбросил пустой магазин, вставил новый и продолжал стрелять, но снял палец с крючка, заметив, что оба судна мчатся прямиком к левому берегу.
Я включил реверс правого двигателя и развернул катер, подняв стену воды, залив ею узкий илистый берег и едва избежав столкновения с ним. «Лорейн» несся вперед, словно собираясь прорезать полоску каменистой суши и вырваться в открытое море.
Мой катер наткнулся на две отмели и едва не вышвырнул меня в воду, но я успел дать полный вперед и вновь очутился в протоке кормой к ее устью. Сбросив обороты, я оглянулся в тот самый миг, когда «Лорейн» врезался в камни и грязь.
Верхняя часть великолепного катера Тома Шелвина раскололась и взмыла в воздух, рассыпая вокруг осколки стекла, хромированного металла, обломки красного дерева и провода; корпус «Лорейн», хотя и треснул, продолжал мчаться вперед, увлекаемый завывающей машиной, рассекая отмели, берег и заросли лиан, пока наконец не распался на тысячи кусков у подножия холма, где мы похоронили немецких агентов. Тут и там вспыхивало пламя, но взрыва не было. Запахло горючим.
Тело мужчины пролетело около двадцати метров, упало на живот в воду неподалеку от центрального канала и поплыло, раскинув руки и сочась кровью, которая смешивалась с тучами грязи.
Я развернул «Крис-Крафт» и медленно приблизился к нему, держа наготове автомат. Прошло три минуты; мужчина оставался неподвижен, только колыхался на слабеющих волнах, поднятых «Лорейн». Содержимое курьерской сумки разлетелось, бумаги висели на верхушках деревьев, лежали на отмелях, тонули в главной протоке. Я и сам не смог бы придумать лучшего способа избавиться от них. Подплыв к мужчине вплотную, я заметил белую кость позвоночника, торчащую из-под лохмотьев его рубашки и растерзанной плоти.
Я положил автомат на сиденье, взял багор, подтянул к себе труп и повернул его лицом вверх.
Лицо почти не пострадало, и только рот был широко распахнут, словно в искреннем изумлении. Впрочем, то же самое можно было сказать почти обо всех нас. Я нагнулся, ухватил его за волосы и рубашку и втащил на борт. Вода, смешанная с кровью, потекла по палубе и зажурчала в сточных желобах.
Я не знал этого человека. У него было худое, бледное, чуть заросшее лицо; короткие волнистые волосы; его ярко-голубые глаза уже начинали стекленеть. Очередь «томпсона» попала ему в грудь и пах. На внутренней поверхности левого предплечья остался легкий шрам от первой пули «ремингтона», а более широкое входное отверстие в боку указывало, куда угодил второй выстрел, сбивший его с ног. Во время столкновения катера с берегом ему почти оторвало правую руку.
Я обыскал его. К моему удивлению, бумажник не выпал из кармана. На маленькой промокшей карточке без фотографии было указано имя — майор Курт Фридрих Дауфельдт, офицер управления имперской безопасности, СД АМТ IV. На отдельном листке бумаги под двойной эсэсовской молнией было напечатано, что майор СС Дауфельдт выполняет важное задание командования Третьего Рейха, и все служащие вооруженных сил, разведки и органов безопасности обязаны оказывать ему посильное содействие. Хайль Гитлер! Ниже стояли подписи рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, Рейнхарда Гейдриха и майора Вальтера Шелленберга, главы РСХА VI.
Вот оно как. Я положил промокший листок в карман и всмотрелся в лицо трупа.
— Привет, Колумбия, — сказал я. Я сомневался, что на Кубе найдутся другие агенты столь высокого ранга, с письмом от трех высших чинов СД. Один из них был убит в Чехословакии, однако письмо по-прежнему свидетельствовало о том, какая власть была вверена человеку, тело которого лежало передо мной. В чем бы ни заключалась операция «Ворон», она имела огромное значение и проводилась с ведома верхов нацистской иерархии. Вряд ли Дауфельдт носил при себе письмо и удостоверение, выполняя свое секретное задание, но, вероятно, сегодня вечером, разделавшись с Хемингуэем, он намеревался бежать и захватил с собой свои верительные грамоты. — Прощай, Колумбия, — добавил я. — Прощайте, герр майор Дауфельдт. Aufwiedersehen.
Труп ничего не сказал. Дождь почти прекратился, но мелкие капли продолжали падать на его запрокинутое лицо.
Я заглушил двигатель и осмотрел «Крис-Крафт» в поисках повреждений. В пятидесятигаллоновой бочке было три отверстия, и повсюду расплескалось горючее. Я недовольно покачал головой. Только по чистой случайности топливо не воспламенилось от пуль или разогретой машины, установленной чуть впереди кормовой рубки. На катере был маленький шкафчик, я обыскал его и нашел там ветошь, небольшое ведро и рулончик липкой ленты. Я, как мог, залепил ею пробоины, перекатил бочку отверстиями вверх и вновь закрепил ее на месте.
Потом я вытер тряпками горючее и выбросил их за борт. Сняв с трупа рубашку, я как можно тщательнее собрал ею остатки разбрызганного топлива и, зачерпывая ведром морскую воду, несколько раз окатил палубу и сиденья, пока запах солярки не ослаб. Я осмотрел днище, решил, что туда просочилось совсем немного топлива и его пары не представляют опасности.
Лотом я включил маленькую помпу, чтобы откачать горючее.
Катер не взорвался.
«Быстрее! — торопило меня подсознание. — Может быть, Хемингуэй ранен и умирает». Но если бы я взлетел с катером на воздух в сотне ярдов от «Пилар», это вряд ли помогло бы ему.
Когда днище было осушено и остатки топлива испарились, я перебрался на нос, протащил труп через машинное отделение и уложил его на палубу в кормовой рубке под бочкой.
Потом я отмыл от крови палубу носовой рубки.
Пустившись в обратный путь, я следил за «Пилар» в двенадцатикратный бинокль, по-прежнему не замечая там никакого движения. С другой стороны, его не было и перед тем, как майор Дауфельдт попытался прорваться к морю.
Я свернул к западу и медленно подплыл к корме яхты Хемингуэя с «магнумом» в руке, старательно держась подальше от илистого берега и песчаных отмелей. Отсюда я мог заглянуть в рубку и темный вход в носовые каюты. Ничего Приблизившись на шесть метров и вытянувшись во весь рост, я увидел палубу каюты почти до кормовой банки.
Там лицом вниз лежало тело. Я увидел шорты, раскинутые ноги, массивный торс в свитере с обрезанными рукавами, бычью шею, короткие волосы и бороду. Это был Хемингуэй.
Его затылок и виски были покрыты кровью. Волны покачивали «Пилар» из стороны в сторону, и тягучая жидкость лениво переливалась Казалось, Хемингуэй не дышит.
— Проклятие, — прошептал я «Крис-Крафт» подплыл к правому борту «Пилар» и уткнулся в него. Из носового отсека не слышалось ни звука. Боковое стекло слева от штурвала было разбито. Должно быть, когда раздался выстрел, Хемингуэй управлял яхтой. Но ведь кто-то должен был бросить кормовой якорь!
Колумбия, он же Дауфельдт, застрелил писателя с берега, расположившись неподалеку от пирса, потом приплыл сюда на «Лорейн» и поставил «Пилар» на якорь А может быть, и нет. Я привязал катер к крюку на правом борту у кормы, там, где прежде стоял «Лорейн», и, когда волны одновременно подбросили оба судна, перепрыгнул на борт яхты, держа в правой руке «магнум», в левой — гранату и следя за трапом носового отсека и люком ходовой рубки над разбитым стеклом. Тишина и спокойствие. Я слышал только плеск волн.
Наконец я отважился посмотреть на Хемингуэя. Было много крови, и по меньшей мере в одном месте с его черепа была содрана кожа — чуть выше и позади уха. Колыхание яхты мешало мне определить, дышит ли он. Кровь с его головы натекла на ухо, пострадавшее от моего кулака. При воспоминании о нашей драке меня вновь охватил стыд.
Я повернулся к спуску в каюту, и в тот же миг из люка показалось дуло револьвера. Я вскинул «магнум», но слишком поздно Раздались три коротких резких выстрела, я почувствовал два сильных удара в грудь Я завертелся волчком, пытаясь удержать «магнум». Послышался еще один хлесткий звук, и в моем левом боку что-то взорвалось.
Я выронил пистолет и гранату, упал на кормовую банку и перевалился через задний борт, срезанный ниже обычного по заказу Хемингуэя, чтобы было легче втаскивать крупную рыбу.
Упав в воду, я услышал отдаленный всплеск. В моих глазах потемнело — то ли из-за того, что меня покинуло сознание, то ли потому, что я окунулся в черную жижу и пошел к илистому дну.

Глава 29

— Будь ты проклят, Лукас, не вздумай умереть!
Кто-то бил меня по лицу. Бил крепко. Боль от ударов не шла ни в какое сравнение с чувством, будто бы в моей груди и правой руке шевелятся горячие сверла, и казалась совершенным пустяком на фоне мучительного жжения в левом боку, однако пощечины удерживали меня от падения в уютную темноту воды и смерти. Я собрался с силами и открыл глаза.
Дельгадо с улыбкой отодвинулся от меня и сел.
— Вот и славно, — сказал он. — Ты можешь умереть в любую минуту, но прежде я хотел бы получить ответы на пару вопросов. — Он сидел на складном стульчике без спинки, установленном в центре рубки «Пилар». Тело Хемингуэя все еще лежало на палубе слева от нас, уткнувшись лицом в лужу крови.
К этому времени лужа растеклась еще шире. На Дельгадо были грязные белые брюки, матросские туфли и его обычная майка. У него были загорелые мускулистые плечи. Он держал в руке спортивный шестимиллиметрвый револьвер Хемингуэя и постукивал его стволом по своему колену. Я приподнял голову и сосредоточил на нем взгляд.
Я качнулся к нему, стараясь схватить его, прежде чем он поднял пистолет. Меня охватила боль, голова закружилась, в глазах все расплылось. Мои руки были скованы за спиной, металл впивался в кожу запястий. Я понял, что сижу на банке вдоль правого борта рубки, и Дельгадо приковал меня к короткому отрезку декоративного бронзового поручня под планширом. Вода пропитала мою одежду и хлюпала в обуви. Я взирал на стекавшие с меня струи с тупым интересом, который не обострился и тогда, когда я заметил, что они в основном состоят из алой жидкости. Я буквально истекал кровью. Вероятно, Дельгадо выудил меня из воды и привел в чувство сразу после стрельбы.
Он вновь ударил меня, на сей раз дулом пистолета в висок.
Я старался сфокусировать взгляд, не обращая внимания на то, что он говорит.
— ..документы, Лукас? Документы Абвера? Скажи мне, где они, и я оставлю тебя в покое, обещаю.
Я попытался заговорить. Должно быть, при падении я ударился лицом о корму, потому что мои губы были рассечены и вспухли. Либо Дельгадо трудился надо мной дольше, чем я полагал.
— ..в... бухте... — с трудом выдавил я. — Они... у Дауфельдта.
Дельгадо усмехнулся.
— Нет, Лукас, документы не у Дауфельдта. Дауфельдт — это я. Я вытащил тебя из воды только потому, что мне потребовались вот эти бумажки. — Он вытащил из кармана брюк промокшее эсэсовское удостоверение и письмо. — А теперь мне нужны документы Абвера. Где их прячет Хемингуэй?
Я покачал головой. От этого движения по моей правой руке и левом боку разлилась боль и перед глазами вновь заплясали черные точки.
— В бухте... и на берегу. Там... где разбился «Лорейн».
Дельгадо ударил меня ладонью.
— Сосредоточься, Лукас. Курьерская сумка оказалась У Хемингуэя, иначе я бы его не убил. Но вместо абверовских документов там лежала какая-то дурацкая рукопись. Когда Крюгер попытался бежать, у него не было с собой документов.
Где они?
Мне потребовались все силы, чтобы приподнять голову и посмотреть на Дельгадо.
— Кто... такой... Крюгер?
Дельгадо искривил губы.
— Сержант СС Крюгер. Мой бесценный верный радист с «Южного креста». Ты только что выловил его из воды, Лукас.
А теперь говори, куда Хемингуэй спрятал эти чертовы документы?
Я покачал головой и уронил ее.
— Это майор Дауфельдт... так написано в удостоверении.
Дельгадо приподнял мою голову за волосы и наклонился к моему лицу.
— Ты слышал, Лукас? Майор Дауфельдт — это я. Когда ты появился здесь, я уговорил трусливого бедолагу Крюгера взять «шмайссер» и попытаться удрать на «Лорейн». Как я и рассчитывал, ты прикончил его. Удостоверение и письмо принадлежат мне. Но где документы?
— Хемингуэй... жив? — с трудом произнес я.
Дельгадо мельком оглянулся через плечо. Над головой Хемингуэя и лужей крови, которая уже растеклась до его плеч, роились мухи.
— Не знаю, — сказал Дельгадо. — Мне это безразлично.
Если он еще жив, то скоро умрет. — Он вновь посмотрел на меня и улыбнулся. — Хемингуэй погиб от несчастного случая на воде. Ударился головой, когда «Пилар» наткнулась на песчаную отмель. Я воспользовался багром, но это мот быть любой острый угол в рубке. Я очищу багор от волос и крови и выброшу его за борт. Потом я загоню яхту на мель. После того как труп несколько часов пролежит в воде, никто не сможет точно определить происхождение раны.
Я уселся как можно прямее и попытался пошевелить руками в наручниках. Дельгадо затянул их очень туго, прекратив циркуляцию крови. Я не чувствовал свои пальцы и не мог ими двигать. А может быть, причиной онемения была кровопотеря. Кровь пропитала мою рубашку, брюки, туфли и кожу сиденья. Я старался сосредоточиться — не на Дельгадо, а на собственном самочувствии. Я запомнил три удара пуль: один в руку, другой — в верхнюю правую часть груди либо в плечо, и третий, самый опасный, в левый бок. Я посмотрел вниз. Разорванная мокрая рубашка, много крови. Это почти ничего не говорило мне. Но Дельгадо стрелял из мелкокалиберного револьвера, и это внушало определенные надежды. Однако кровотечение и прогрессирующая слабость были дурным знаком.
Одна или две маленькие пули задели жизненно важные органы.
— Ты слушаешь меня, Лукас?
Я вновь сфокусировал взгляд:
— Как это произошло?
— Что именно?
— Как вы расправились с Хемингуэем?
Дельгадо вздохнул.
— Что это — кульминационный эпизод киноленты, в котором я рассказываю тебе обо всем, прежде чем ты умрешь?
Или, еще нелепее, — сбежишь?
Я чувствовал, как наручники впиваются мне в запястья, и понимал, что о бегстве не может быть и речи. Даже если я высвобожу руки, даже если к ним вернутся ощущения, я слишком ослаб, чтобы действовать ими. Мне пришла мысль попробовать бороться с Дельгадо при помощи ног, но, сдвинув их на несколько сантиметров, понял, что они практически бессильны. Вероятно, мне удалось бы схватить его ногами за пояс и удерживать несколько секунд, но я не смог бы его повалить, а ему было достаточно выстрелить в меня из револьвера. Я решил сберечь остатки сил и ждать удобного момента. «Удобного для чего, Джо?» Мой внутренний голос звучал устало и язвительно. Я смотрел на Дельгадо, стараясь не потерять сознания.
— Что ж, — заговорил он, — я объясню, как заманил Хемингуэя в ловушку, а ты расскажешь, где он мог спрятать документы. Идет?
Я кивнул, хотя все козыри были у Дельгадо, он знал об этом и мог ничего мне не рассказывать. В моем неповоротливом мозгу шевельнулась мысль о том, что заносчивость Дельгадо — моя последняя надежда. Несмотря на сарказм, с которым он упомянул об «эпизоде, в котором рассказывает мне обо всем», я чувствовал, что, подобно большинству киногероев, он жаждет именно этого. Может быть, убежденность Хемингуэя в том, что вымысел — даже кинематографический — правдивее самой жизни, в конце концов окажется истиной.
— Мы предоставили «Лорейн» воле течений, и он сам подплыл к этому островку, — заговорил Дельгадо, по-прежнему кривя губы в своей вызывающей ухмылке. — Сержант Крюгер лежал в рубке лицом вниз, якобы раненый и без сознания.
Тогда на нем была твоя зеленая рубашка, Лукас.
Должно быть, в моих глазах что-то мелькнуло, потому что Дельгадо фыркнул.
— Эльза украла ее для нас.
— Эльза?
Дельгадо покачал головой, словно взрослый, который разговаривает с тупым ребенком.
— Мария. Впрочем, это неважно. Может быть, потом ты расскажешь, как ее убил, но сейчас это не имеет значения. Ты ведь хочешь дослушать до конца сказочку на сон грядущий?
Я промолчал.
— Итак, пока писатель окликал тебя по имени и привязывал катер, — продолжал Дельгадо, — я вплавь добрался до яхты с островка и встал за его спиной со «шмайссером», ожидая, что он схватится за свой игрушечный револьвер. — Дельгадо вновь покачал головой. — Но этот болван вздумал затеять драку. Попытался отнять у меня «шмайссер». Разумеется, я мог пристрелить Хемингуэя или убить голыми руками, в этом и заключался план номер один — представить дело так, будто бы его прикончил ты, — но до тех пор, пока Мальдонадо не доставил твой труп на Нуэвитос, мы вынуждены были создавать видимость несчастного случая. Итак, пока сержант боролся с Хемингуэем, я хватил его по затылку багром. Видишь ли, мы заметили в рубке курьерскую сумку и решили, что абверовские документы находятся там. Но в сумке оказалась дурацкая рукопись о парочке влюбленных, которые трахаются во Франции. Тогда я велел Крюгеру присматривать за твоим дружком, который валялся на палубе и истекал кровью, а сам обыскал яхту. Потом ты подоспел на выручку Хемингуэю, и я отважился на геройский поступок, отпустив беднягу Крюгера со своим автоматом и затаившись здесь, не имея под рукой ничего, кроме маленького пугача писателя. Я собирался ранить тебя тремя выстрелами, чтобы получить обратно свое удостоверение и выяснить, где находятся бумаги, однако одна из пуль оказалась смертельной — я понял это по тому, как ты извивался, прежде чем упасть. Мне очень жаль. Конец фильма.
Где документы?
Я покачал головой. Мне казалось, что поднявшийся ветер шуршит кронами пальм на соседнем островке, но потом я понял, что это шум крови в моих ушах.
— Объясните... остальное... — слабым голосом попросил я. — Я не... понимаю. Документы. Бекер. Трупы немецких солдат. Зачем? Что все это значит? Не понимаю.
Дельгадо учтиво кивнул.
— Ты и не должен был понять, Лукас. Тебя выбрали именно поэтому. Ты умен... но не слишком. Но, боюсь, нашу беседу пора заканчивать, и даже если бы у нас было больше свободного времени, я ничего бы тебе не сказал. — Он поднял пистолет и навел его меж моих глаз. — Где абверовские документы?
— Пошел ты... — произнес я и умолк, ожидая выстрела.
Дельгадо чуть заметно искривил губы.
— Крутой парень, — сказал он и пожал плечами. — Не хотелось бы тебя расстраивать, Джо, но эти документы мне в общем-то ни к чему. Там, откуда они взялись, найдутся еще.
Наши партнеры полагают, что передача состоялась, и теперь, когда канал налажен, я могу в любое время подбросить очередную порцию абверовских документов. После событий на Пойнт Рома нам доверяют, и мы сделаем все, чтобы они и впредь пребывали в добром настроении.
— В добром настроении... кто? — тупо спросил я, лихорадочно размышляя. «Ноги еще достаточно сильны, чтобы один раз пустить их в ход... сейчас самый удобный момент». Но Дельгадо отодвинул брезентовый стульчик на метр и оказался в недосягаемости.
Он покачал головой:
— Извини, Лукас. Время вышло. Прощай, малыш.
Черное отверстие пистолетного дула почти без остатка поглотило мое внимание, однако краем глаза я уловил движение.
Хемингуэй встал на колени и застонал, пытаясь подняться на ноги.
Дельгадо опустил пистолет и повернулся на пол-оборота.
— О господи, — устало произнес он и, встав, терпеливо воззрился на Хемингуэя, который наконец поднялся и покачивался, будто пьяный, на залитой кровью палубе своей любимой «Пилар». Лицо писателя было белым, как одинокое облачко, плывшее в небе за его спиной. Дельгадо смотрел, как встает Хемингуэй, и у меня опять мелькнула надежда, что его самонадеянность окажется сильнее инстинктивного порыва немедленно нажать спусковой крючок.
— Поздравляю, — сказал Дельгадо, отступая на шаг от своего бледного противника. — Ты крепкий сукин сын. Мало кому удалось бы выжить после такого удара.
Хемингуэй покачнулся и согнул руки, явно пытаясь сосредоточить взгляд на мне и Дельгадо.
«Он стоит слишком далеко», — подумал я. Мое сердце забилось с такой силой, что я испугался истечь кровью до смерти гораздо быстрее, чем рассчитывал. «Он слишком далеко, но это и неважно, поскольку Дельгадо без труда прикончил бы Хемингуэя голыми руками, даже если бы тот находился в наилучшей форме». Дельгадо вздохнул.
— Похоже, придется вернуться к плану номер один. Бездыханное тело писателя найдено рядом с трупом двойного агента, который его застрелил. — Он поднял пистолет и навел его в широкую грудь Хемингуэя.
Я откинулся назад, не обращая внимания на пронзившую меня мучительную боль, и что было сил ударил ногами в поясницу Дельгадо. Он, спотыкаясь, шагнул вперед и удержал равновесие, но в тот же миг Хемингуэй взревел и обхватил его руками, стискивая в медвежьих объятиях.
— Ну и ну! — Дельгадо рассмеялся и приемом дзюдо освободился от хватки, отбросив левую руку Хемингуэя рубящим ударом ладони по внутренней поверхности бицепса. Он прижал ствол пистолета к горлу писателя.
Хемингуэй вновь взревел и обеими руками схватил запястье Дельгадо, выворачивая дуло пистолета наружу. Дельгадо мог свалить его на колени ударом свободной руки в пах либо опять прибегнуть к дзюдо, но он мгновенно сообразил, что Хемингуэй пытается навести на него пистолет, и вцепился левой рукой в запястье писателя, добавляя усилие, чтобы отвести оружие в сторону. Пистолет замер в вертикальном положении дулом к небу в узком пространстве между взмокшими лицами мужчин.
Я вновь согнулся, борясь с дурнотой и готовясь ударить Дельгадо, если тот окажется рядом, но, хотя противники продолжали кружить по просторной рубке в неуклюжем смертоносном танце, они оставались вдали от меня.
Дельгадо явно превосходил Хемингуэя в рукопашной борьбе, но его руки были заняты, обе ноги упирались в палубу для удержания равновесия, а писатель налегал на него всей своей огромной массой, пытаясь повалить. Хемингуэй спасал свою жизнь, а Дельгадо лишь выжидал удобного момента для выстрела. Решающим фактором было то, что его палец лежал на спусковом крючке, а обе руки Хемингуэя стискивали его запястье. Куда бы ни был направлен ствол, только Дельгадо мог спустить курок.
Двое рослых мужчин описывали круги, натыкаясь на переборки и штурвал, потом врезались в правый планшир и вновь очутились в центре рубки. Хемингуэю удалось направить ствол в лицо Дельгадо, но это не имело значения: палец агента по-прежнему был продет в скобу. Они сделали еще рывок, и отверстие дула переместилось к лицу Хемингуэя.
Дельгадо не успел нажать на спуск — Хемингуэй склонил голову на правое плечо, убирая лицо с линии огня; он рявкнул и вновь метнулся вперед. Ствол задрался кверху. Противники врезались в трап, ведущий на ходовой мостик. Дельгадо с быстротой молнии перехватил пистолет левой рукой, усиливая рычаг давления и вновь перемещая дуло к лицу Хемингуэя.
Писатель лбом ударил Дельгадо в лицо и тоже переменил РУКУ рискуя получить пулю. Они опять затоптались по окровавленной палубе, скользя и скрипя обувью, но теперь правая ладонь Хемингуэя лежала поверх барабана револьвера, а указательный палец был втиснут в защитную скобу поверх пальца Дельгадо.
Дельгадо ударил его коленом в пах. Писатель издал стон, но не дрогнул и продолжал борьбу, хотя его противник воспользовался секундной заминкой и сместил левую руку выше по стволу, наклоняя его вниз, так что выходное отверстие уперлось в горло Хемингуэя. Тот скосил глаза вниз. Ему не удавалось оттолкнуть оружие. Хватая ртом воздух и продолжая кривить губы в улыбке, Дельгадо вдавил ствол в ложбинку под его подбородком, взвел большим пальцем курок и нажал спуск.
Однако Хемингуэй сумел сдвинуть ладонь на три сантиметра вниз и всунул мизинец между бойком и капсюлем. Боек расплющил верхний сустав и ноготь пальца Хемингуэя.
Дельгадо потянул револьвер в сторону, срывая кожу с пальца писателя. Ему удалось высвободить оружие, и противники вновь закружились, едва не повалив друг друга на палубу; обретя равновесие, они вновь врезались в трап. От меня до них было два метра, я не мог нанести очередной удар. Я чувствовал, как вместе с кровью, заливавшей подушки сиденья, мое тело покидают силы и ноги начинают неметь.
Дельгадо удалось освободить курок для следующего выстрела, но при этом он невольно повернул выходное отверстие к себе. Хемингуэй левой рукой схватил револьвер за ствол и начал выкручивать его. Дельгадо разжал ладонь и переместил ее выше по стволу, но это место уже занимала рука Хемингуэя.
Они были похожи на мальчишек, которые выбирают сторону поля, все выше перехватывая бейсбольную биту, пока на ней умещаются пальцы.
Я уже не видел ствол револьвера, только напряженные пальцы Дельгадо поверх ладони Хемингуэя. Их правые руки находились ниже — указательный палец Дельгадо лежал на спусковом крючке, поверх него — палец писателя.
Хемингуэй оскалил зубы. На его могучей шее выступили жилы. Ствол уткнулся в мягкую плоть под нижней челюстью Дельгадо.
Дельгадо с непостижимой быстротой отдернул голову, но деревянный поручень трапа за его затылком не позволил запрокинуть ее дальше. Хемингуэй приподнял ствол, вновь вжимая его в подбородок противника.
Дельгадо беззвучно вскрикнул, но это был не вопль ужаса, а крик парашютиста, которым тот подбадривает себя, перед тем как прыгнуть из люка самолета в темноту и холод. Они продолжали бороться в полную силу.
Хемингуэй нажал палец Дельгадо, лежащий на спусковом крючке.
Уже несколько минут перед моими глазами плясали черные точки; теперь они слились в сплошную пелену, и я на время погрузился в обморок. Когда зрение вернулось ко мне, на ногах стоял только Хемингуэй, уронив пистолет и покачиваясь над телом Дельгадо, бессильно приникшим к трапу. Глядя на страшный шрам на голове писателя, можно было решить, что именно он, а не Дельгадо получил пулю. Выходного отверстия на черепе Дельгадо не было. Судя по обильному кровотечению из его глаз, ушей и носа, а также по тому, как была разворочена его нижняя челюсть, мелкокалиберная пуля прошла через мягкие ткани неба и несколько раз отрикошетировала внутри черепа.
Хемингуэй глядел на труп, потом посмотрел на меня с выражением, которого я никогда не забуду. В нем не было торжества, сожаления или отчаяния. Единственное выражение, которым я могу его описать, — это бесстрастный могучий интеллект. Хемингуэй «фиксировал» происходящее: он запоминал не только то, что видит, но и запахи, мягкое покачивание «Пилар», слабый вечерний бриз, неожиданный крик чайки, донесшийся со стороны входной протоки бухты, даже терзавшую его боль и его собственные ощущения. В первую очередь — собственные ощущения.
Потом Хемингуэй сосредоточил взгляд на мне и подошел ближе. Пляшущие черные точки опять начали сливаться в пелену, я почувствовал, что наручники соскальзывают с моих запястий, что я опять свободен... и больше ничто не мешает мне падать в темноту, в которой нет боли, где я свободен от всего происходящего и наконец могу уснуть вечным сном.
И вновь меня привели в чувство сильные удары по лицу и требовательный голос — на сей раз звучный тенор Хемингуэя, повторявшего:
— Будь ты проклят, Лукас! Не вздумай умереть! Не вздумай умереть, сынок!
Я напряг все силы, чтобы выполнить его просьбу.

Глава 30

В конечном итоге с того света меня вытащили братья Геррера. Роберто не обладал медицинским опытом своего брата, но знал и умел вполне достаточно, чтобы поддержать мою жизнь на обратном пути в Кохимар, где нас ждали доктор Сотолонго и его друг, хирург по профессии. Эрнест Хемингуэй также приложил руку к моему спасению.
О том, что происходило после гибели Дельгадо, я сохранил лишь обрывочные воспоминания. Впоследствии Хемингуэй рассказывал мне, что первым его побуждением было взять «Крис-Крафт», на котором мы могли добраться до Конфитеса и Кохимара гораздо быстрее, чем на «Пилар». Но когда он вскрыл аптечку и забинтовал мои раны, я на несколько минут потерял сознание и, очнувшись, понял, что он втаскивает меня в катер.
— Нет, нет... — пробормотал я, хватая его за руки. — Это судно угнано...
— Знаю, — отрезал Хемингуэй. — Катер «Южного креста». Но это не имеет значения.
— Имеет, — возразил я. — Его ищет кубинская береговая охрана. А эти ребята сначала стреляют, а уж потом задают вопросы.
Хемингуэй остановился. Он знал, с каким удовольствием береговая охрана открывает огонь.
— Ты федеральный агент, — сказал он наконец. — Сотрудник ФБР и... как бишь его? ОРС. Ты реквизировал катер для осуществления своих функций.
Я покачал головой.
— Нет... больше не агент... меня ждет тюрьма. — Я рассказал Хемингуэю о своей полуночной стычке с лейтенантом Мальдонадо.
Хемингуэй вновь уложил меня на подушки, сел рядом и потрогал свою голову. Он забинтовал рану на черепе, но сквозь белую марлю уже просачивалась кровь. Должно быть, рана причиняла ему ужасную боль.
— М-да, — сказал он. — Если мы привезем тебя в больницу на «Крис-Крафте», нам несдобровать. Капитан «Южного креста» может предъявить тебе обвинения, и даже хотя Мальдонадо мертв, его босс, Хуанито Свидетель Иеговы, вероятно, знал, что лейтенанта послали убить тебя.
Я опять покачал головой, и перед моим глазами вновь заплясали черные точки:
— Никаких больниц.
Хемингуэй кивнул.
— Если мы поплывем на «Пилар», то сможем радировать нашим и попросить, чтобы они подготовили доктора Сотолонго. Или даже доставили его в Нуэвитос или другой попутный порт.
— Разве Дельгадо не испортил рацию? — спросил я. Мне было невыразимо приятно неподвижно лежать на мягком кормовом сиденье и смотреть в чистое небо. Там не осталось ни облачка. Буря миновала.
— Нет, — ответил писатель. — Я только что проверял.
Должно быть, Дельгадо попытался включить ее и увидел, что она не работает.
— Разбита? — с трудом выдавил я. Мои мысли вновь начинали смешиваться. Внезапно я вспомнил, что Хемингуэй ввел мне ампулу морфия из армейской аптечки. Неудивительно, что меня охватили лень и оцепенение.
Хемингуэй качнул было головой, но тут же негромко застонал.
— Нет, — сказал он. — Я вынул несколько ламп и спрятал их. Мне потребовалось свободное место.
Я посмотрел на него, прищурясь. То ли волнение в бухте усилилось, то ли у меня опять закружилась голова.
— Место?
Хемингуэй показал мне пачку бумаг в буром бумажном конверте.
— Место для абверовских документов. Я решил спрятать их куда-нибудь, прежде чем отправляться в бухту Манати на встречу с тобой. И очень рад, что сделал это. — Он нехотя прикоснулся к окровавленной повязке на голове и посмотрел по сторонам. — Ладно. Поплывем на «Пилар».
— Фотографии, — сказал я. — Снимки. И еще мы должны избавиться от трупов.
— Эта чертова бухта превращается в нацистское кладбище, — проворчал Хемингуэй.
Я смутно помню, как он приволок два трупа, снял их «лейкой» с всевозможных ракурсов, сфотографировал «Крис-Крафт» и уложил тела в разных его рубках, покинул катер, отвел «Пилар» в сторону и выстрелил в бочку с горючим из моего «магнума». Рубка катера вновь заполнилась топливом, и его вонь привела меня в чувство; Хемингуэй поджег пропитанную горючим тряпку, в которой я узнал свою зеленую рубашку, и швырнул ее на катер.
Над кормой «Крис-Крафта» поднялся дымный гриб и взвились языки пламени, опалившие краску на правом борту «Пилар». Хемингуэй стоял на мостике, защищая лицо от жара и огня. Он двинул вперед рукоятки газа, разгоняя яхту и стараясь держаться по оси узкого канала, ведущего прочь от Кейо Ларго. Я на мгновение приподнялся и посмотрел назад. Этой секунды было достаточно. Катер целиком охватило пламя, а вместе с ним — трупы Дельгадо (майора Дауфельдта, поправил я себя) в носовой рубке и сержанта Крюгера в кормовой.
Мы уже отплыли примерно на шестьдесят метров, когда взорвался главный бак и остатки топлива в бочке, и над бухтой взлетели пылающие куски красного дерева и раскаленные обломки хромированной стали. Несколько пальм на островке загорелись, но после недавнего дождя они были такими влажными, что огонь вскоре угас. Опаленные ветви шелестели в потоке воздуха, поднимавшегося от пожарища. Несколько горячих углей упали на палубу «Пилар», но я слишком ослабел, чтобы выбросить их за борт, а Хемингуэй не мог оставить штурвал и спуститься с мостика. Они продолжали дымить все время, пока мы шли по каналу, над которым витал запах трупов, зарытых в песке на мысу, и, миновав проход между рифами, устремились на северо-северо-запад к глубоким водам Гольфстрима.
Хемингуэй спустился по окровавленному трапу и багром сбросил с палубы тлеющие угли, погасил загоревшийся брезент огнетушителем, принесенным из камбуза, и вернулся взглянуть на меня. После бури море все еще было неспокойным, из-за качки на меня волнами накатывала боль, но благодаря чудодейственному морфину я ощущал ее как бы со стороны. Я смутно помню, каким бледным был Хемингуэй, с каким трудом он держался на ногах; вероятно, рана на голове была такой болезненной, что ему и самому не помешал бы морфин, но он не мог прибегнуть к его помощи, поскольку должен был доставить нас домой.
— Лукас, — сказал он, прикоснувшись к моему здоровому плечу, — я радировал на Конфитес и сообщил, что у нас неприятности и что они должны приготовить большой медицинский набор. Роберто отлично разбирается в этих вещах.
Он сообразит, что нужно сделать.
Я закрыл глаза и кивнул.
— ..чертовы документы, — говорил тем временем Хемингуэй. Я понял, что он, вероятно, держит в руках абверовские бумаги. — Ты выяснил, зачем Дельгадо подкинул их нам? Из-за чего поднялась вся эта кутерьма?
— Не знаю, — выдавил я. — Но... у меня есть догадки.
Даже с закрытыми глазами я почувствовал, что Хемингуэй ждет продолжения. «Пилар» мчалась на запад.
— Я объясню... объясню все, если останусь в живых, — сказал я.
— Уж постарайся, — отозвался писатель. — Мне очень хочется узнать, что у тебя на уме.

* * *

Операцию без лишнего шума провели в доме доктора Сотолонго на холме неподалеку от финки. Первая пуля Дельгадо пробила аккуратное маленькое отверстие в мягких тканях моей правой руки и вышла наружу, не задев артерий и основных мышц. Вторая угодила в правое плечо, пронзила ключицу и засела над правой лопаткой, приподняв кожу бугорком. Геррера Сотолонго и его друг, хирург Альварес, сказали, что удалили ее практически голыми пальцами, без инструментов. По пути она вызвала значительное кровотечение, впрочем, не смертельное.
Самыми серьезными последствиями грозил третий выстрел. Пуля вошла мне в левый бок, двигаясь прямиком к сердцу, сломала ребро и отклонилась ровно настолько, чтобы задеть край легкого, а не сердце. Она остановилась в миллиметре от позвоночника.
— Весьма впечатляюще для шестимиллиметровой пули, — заметил впоследствии Геррера Сотолонго. — Если бы тот джентльмен стрелял из «шмайссера», о котором вы говорили, то...
— У него было обыкновение заряжать «шмайссер» пустотелыми пулями с насеченными головками, — сказал я.
Доктор Сотолонго потер подбородок.
— Коли так, наш разговор вряд ли состоялся бы, сеньор Лукас. А теперь ложитесь и поспите.
Я спал подолгу. Через трое суток после операции меня перевезли из дома доктора во флигель финки. Там меня продолжали пичкать таблетками и колоть шприцем, я по-прежнему много времени проводил во сне. Альварес и Сотолонго то и дело навещали меня, чтобы полюбоваться результатами своей работы и в очередной раз изумиться тому, как легко я отделался, учитывая количество чужеродного металла, побывавшего в моем теле. После того как Сотолонго наложил швы на голову Хемингуэя, тот также провел в постели пару дней.
Доктор слово в слово повторил изречение Дельгадо:
— Вы крепкий сукин сын, Эрнесто. Я говорю это с уважением и любовью.
— Ага, — согласился Хемингуэй, сидевший в халате на краю моей постели. Мы втроем — врач, писатель и бывший агент — «принимали лечебные дозы» неразбавленного джина. — Сотрясения мозга преследуют меня с детства. В Париже, когда Бэмби был еще младенцем, на меня свалилась люстра. Целую неделю у меня двоилось в глазах. С тех пор я набил немало шишек, в основном — на голове. Хуже всего мне пришлось в тридцатом, когда я ехал в Биллингс и опрокинул машину в кювет. То, что случилось с твоей правой рукой, Лукас, не идет ни в какое сравнение с тем, что произошло тогда с моей.
Ее внутренняя поверхность была похожа на остатки разделанной туши оленя, которые выбрасывают из-за непригодности в пищу. Она чем-то напоминала твое левое ребро, когда я бинтовал его на «Пилар».
— Великолепно, — отозвался я. — Нельзя ли сменить тему беседы? Как поживает миссис Хемингуэй?
Хемингуэй пожал плечами.
— Прислала мне короткую записку. Она побывала в Парамарибо на Суринаме. Пишет, что там нет ничего, кроме песчаных дюн, тепловых ударов и скучающих солдат. Еще она повидала Нидерландскую Гайану, колонию для заключенных, которую называют Французской Гайаной, и уже было собралась домой, но купила карту тамошних мест и передумала.
— Что было на этой карте, Эрнесто? — спросил Геррера Сотолонго.
— Ничего, — ответил Хемингуэй. — Она утверждает, что карта практически пуста, если не считать столицу, нескольких деревень на побережье и рек. Самая крупная река, Сарам кока, течет от Парамарибо через зелено-белое пространство.
Она говорит, что зеленое — это джунгли, а белое — неизученные территории. Река — это синяя полоска, вьющаяся по зеленому и белому до маленького крестика, которым, как подозревает Марти, обозначено место гибели путешественника, забравшегося дальше всех. За этим крестом простираются неизведанные территории, даже река не разведана... всего лишь линия из голубых точек там, где она якобы протекает. Марти наняла местного чернокожего по имени Гомер, который взялся проводить ее вверх по реке до голубых точек на белом фоне.
Доктор Геррера Сотолонго вздохнул.
— Боюсь, это очень нездоровое место. Все болеют малярией и дизентерией, и еще там очень распространена лихорадка Денге, или, как ее еще называют, лихорадка-костолом.
Весьма мучительный недуг. Подобно малярии, она длится с перерывами много лет.
Хемингуэй устало кивнул.
— Марти обязательно подцепит ее. Рано или поздно она заболевает всем подряд. Она не пользуется москитными сетками, пьет из местных источников, пробует местные блюда и потом удивляется, отчего ей так плохо. А я ничем не заражаюсь. — Писатель осторожно потрогал умело забинтованную голову. — Кроме сотрясений мозга, — добавил он. Доктор Сотолонго поднял свой бокал с джином.
— За сеньору Геллхорн, — провозгласил он.
Мы тоже подняли бокалы.
— За сеньору Геллхорн, миссис Хемингуэй, — сказал Хемингуэй и выпил джин одним глотком.

* * *

Разумеется, всем хотелось узнать, что с нами случилось.
Только Грегорио Фуэнтес не задал ни одного вопроса о наших ранах, об исчезнувшем «Крис-Крафте», сгоревшем «Лорейн» и загадочной радиограмме, в которой было назначено наше рандеву. По всей видимости, отважный маленький кубинец решил, что если босс захочет что-либо рассказать, то сделает это по собственной воле. Однако остальные терзали нас расспросами.
— Это секретная информация, — рычал Хемингуэй весь первый день после нашего возвращения, и больше от него ничего нельзя было добиться. Остальным — даже мальчикам — пришлось поклясться молчать обо всем, особенно о «Крис-Крафте»; они недовольно поворчали, но согласились.
— Черт побери, что я скажу Тому Шелвину, когда он вернется? — то и дело повторял Хемингуэй в ту последнюю неделю августа. — Если он взыщет с меня за катер, мне конец.
Жаль, что нельзя направить счет флоту или ФБР.
Обсудив, стоит ли докладывать о случившемся Брадену или полковнику Томасону, мы решили ничего никому не говорить. Загадка операции «Ворон» и абверовских документов продолжала беспокоить нас.
— Заставьте Шелвина поклясться молчать и расскажите ему все без утайки, — предложил я. — Может быть, он возгордится тем, что послужил своей стране.
— Думаешь, он пожалеет, что смог пожертвовать родине только один восьмиметровый катер? — осведомился Хемингуэй.
— Всякое может быть, — с сомнением отозвался я.
Хемингуэй подпер голову рукой.
— Черт возьми, это был прекрасный катер. Помнишь его носовой прожектор, встроенный в планшир? А маленькую статуэтку русалки? А приборы, спроектированные тем самым конструктором, который строил в двадцатых роскошные малые суда «Гар Вуд»? А его штурвал «дейзенберг» и...
— Хватит, — перебил я. — Меня уже тошнит.
Хемингуэй кивнул, все еще поддерживая голову ладонью.
— Что ж, Том — щедрый человек и настоящий патриот.
Если это не поможет нам вымолить прощение, останется только пристрелить его.

* * *

В понедельник 31 августа, когда я сидел в постели, хлебая остывший суп, во флигель вошел Хемингуэй.
— К тебе два посетителя, — сказал он.
Надеюсь, мой взгляд не выразил ровным счетом ничего.
— Британский хлыщ и карлик в двухсотдолларовом костюме, — добавил писатель. — Я сказал им, что они могут поговорить с тобой, но с тем условием, что я буду присутствовать при беседе.
— Меня это устраивает, — ответил я, ставя поднос на прикроватный столик.
В комнате появились еще два кресла, и после взаимных представлений Хемингуэй велел мальчику-слуге принести всем по бокалу виски. Дожидаясь его, мы болтали о пустяках. Я заметил, что Хемингуэй оценивающе присматривается к гостям, а командор Ян Флеминг и Уоллес Бета Филлипс, в свою очередь, к нему. Британец и карлик, казалось, остались довольны тем, что увидели и услышали; Хемингуэй продолжал терзаться сомнениями.
— Мы так рады, что ты остался в живых, старина, — уже в третий раз повторил Флеминг. История с моим ранением начинала мне приедаться.
— Значит, мы можем поговорить о том, как и отчего все это случилось? — спросил я.
Флеминг и Филлипс посмотрели на Хемингуэя.
— Не стесняйтесь, — произнес тот натянутым тоном. — Я его друг. К тому же я и сам набил несколько шишек и синяков. — Он прикоснулся к своей забинтованной голове. — И хотел бы знать, ради чего.
Гости переглянулись и кивнули. Было жарко, я потел в пижаме. На Хемингуэе были мешковатая рубашка, шорты и сандалии, но и он взмок от испарины. Ян Флеминг маялся в своем шерстяном «тропическом» блейзере, который выглядел именно шерстяным, но уж никак не тропическим. И только Уоллесу Бета Филлипсу зной был нипочем. Лысый коротышка казался таким подтянутым, безупречно сшитый костюм сидел на нем так ладно, как будто в комнате царила сухая прохлада, а не влажная жара.
Я решил еще раз представить посетителей, чтобы Хемингуэй лучшее уяснил ситуацию.
— Ян работает с ребятами из британской М16, — сообщил я. — Он сотрудничал с БКРГ Уильяма Стефенсона в нашем полушарии.
Длиннолицый британец учтиво поклонился писателю и раскурил сигарету. Я заметил, что при виде длинного мундштука Хемингуэй нахмурился.
— Господин Филлипс прежде служил в BMP, — продолжал я, — а теперь он работает у Билла Донована в КСК.
— Теперь она называется ОСС, Джозеф, — негромко поправил меня Филлипс.
— Да. Я оговорился. Но мне казалось, что вы переехали в Лондон, господин Филлипс.
— Так и есть, — ответил коротышка. Его улыбка вызывала у меня совершенно иные чувства, нежели кривая ухмылка Дельгадо, — она помогала мне расслабиться и внушала симпатию к Филлипсу, а когда улыбался Дельгадо, мне хотелось убить его.
«Своим возвращением вы обязаны Хемингуэю», — подумал я и встряхнул головой — в это время суток лекарства мешали мне связно мыслить.
— Я вернулся, чтобы поговорить с вами, — продолжал Филлипс. Он кивком указал на Хемингуэя. — С вами обоими.
— Мы ждем ваших объяснений, — сказал Хемингуэй. — Или вы хотите сначала узнать, что произошло на минувшей неделе?
Ян Флеминг вынул изо рта мундштук и стряхнул пепел в пепельницу для гостей, стоявшую у подноса с моим обедом.
— Мы хорошо осведомлены об этих событиях, но с удовольствием выслушаем подробности о гибели майора Дауфельдта.
Хемингуэй бросил на меня взгляд. Я кивнул. Он коротко, немногословно поведал им о случившемся.
— А лейтенант Мальдонадо? — спросил Филлипс.
Я рассказал о нашей встрече на кладбище.
— Но лейтенант остался жив? — произнес Флеминг.
Я кивнул. «Хитрое дело» в изобилии поставляло нам информацию на эту тему.
— На следующий день женщины, которые принесли цветы к памятнику Амелии де ла Хоц, услышали его крики из мавзолея. Мальдонадо доставили в гаванскую клинику, сумели спасти его ногу и приставили к нему круглосуточную охрану.
— Зачем? — спросил Филлипс.
— Чтобы обеспечить его безопасность, — ответил Хемингуэй. — Лейтенант спугнул десяток хулиганов-фалангистов, вознамерившихся осквернить памятник студентам-медикам.
Он прогнал их, но Кубинская национальная полиция опасается возмездия. Всю эту неделю Мальдонадо оставался героем Гаваны... по крайней мере, для тех, кто не знал, что он за человек.
— Думаешь, он захочет отомстить, старина? — спросил Флеминг, глядя на меня.
— Вряд ли, — ответил я. — Мальдонадо был всего лишь мальчиком на побегушках, отнюдь не центральной фигурой.
Он получал деньги как от ФБР, так и от СД. Он провалил одно из своих заданий. Сомневаюсь, что он пожелает довести его до конца. К тому же, по слухам, несколько ближайших месяцев он будет ходить на костылях.
— Все это замечательно, — подал голос Хемингуэй, — так давайте же выслушаем объяснения. Лукас утверждает, что почти разобрался в происходящем, но мне не удалось вытянуть из него ни слова.
Я поправил подушку за своей спиной.
— Я решил отложить свои догадки до нынешнего совещания, — сказал я. — Будет проще, если кто-нибудь заполнит пробелы.
— Ты ждал нас? — с удивлением спросил Флеминг.
— По крайней мере, господина Филлипса, — ответил я. — Но надеялся, что появится и кто-нибудь из вашей группы, Ян.
В конце концов, это был торг из-за ваших секретов.
— Каких секретов? — вмешался Хемингуэй. — Ты имеешь в виду британские конвои и Дьепп?
Господин Филлипс сцепил пальцы и вновь улыбнулся.
— Изложите свои гипотезы, Джозеф. А мы добавим, если нам будет что сказать.
— Хорошо, — отозвался я и выпил воды из стакана, стоявшего на моем подносе. — Думаю, все происходило примерно так... По-видимому, СД заключило некую сделку с американской контрразведкой... почти наверняка с ФБР, а то и с директором Гувером лично. Они прикрывались совместной разведывательной операцией СД и Абвера в Бразилии, Мексике и на Кубе. Тедди Шлегель и остальные оперативники Абвера, в том числе бедолаги солдаты, которых убили на берегу, не имели ни малейшего понятия о том, что происходит в действительности.
— А именно? — спросил Флеминг, вертя в пальцах мундштук и чуть заметно улыбаясь.
— Суть в том, что СД — Бекер, Мария и Дельгадо, а также их хозяева — намеревались сдать агентуру Абвера в Западном полушарии, а может быть, и в Европе.
Хемингуэй прикоснулся к повязке. За последнее время его борода сильно отросла.
— Одна шпионская организация нацистов предает другую? — произнес он. — Но это бессмысленно. Ведь они воюют с нами.
— Господин Филлипс, — сказал я, — думаю, вы сумеете объяснить это лучше, чем я.
Лысый коротышка пошевелил сцепленными пальцами и кивнул.
— По правде говоря, господин Хемингуэй, СД отнюдь не считает американские разведывательные и контрразведывательные органы своими главными врагами.
— Вы хотите сказать, их основной противник — Советы и Британия?
— Да, в международных делах они имеют более высокий приоритет, — согласился Филлипс. — На самом же деле основным противником СД является... Абвер. — Он умолк и пригубил виски. — Джозеф наверняка объяснял вам, что разведывательная группа СД. АМТ IV, входит в состав РСХА, которая включает в себя Гестапо и СС и в настоящее время осуществляет организацию и управление концлагерей и лагерей смерти в оккупированной Европе.
— Гиммлер, — сказал Хемингуэй.
Филлипс вновь кивнул.
— Рейхсфюрер Генрих Гиммлер. Вероятно, самый страшный из людей, ныне живущих на планете.
Темные брови Хемингуэя приподнялись, скрывшись под повязкой.
— Страшнее, чем даже Адольф Гитлер?
Ян Флеминг стряхнул пепел и подался вперед.
— В мозгу Адольфа Гитлера родятся кошмары, а рейхсфюрер Гиммлер воплощает их в жизнь.
— Мы имеем достоверную информацию о том, что и поныне евреев бросают в лагеря смерти... заметьте, не в концентрационные лагеря, а в огромные колонии, созданные СС с единственной целью уничтожить иудейскую расу... в количествах, которые цивилизованный мир не в силах лаже представить, — добавил Филлипс.
На лице Хемингуэя отразились интерес и отвращение одновременно.
— Но при чем здесь Дельгадо и Мария, «Хитрое дело» и я?
— На первый взгляд адмирал Канарис со своей военной разведкой, рейхсфюрер Гиммлер и его РСХА, а также почивший генерал Рейнхард Гейдрих, глава СД. действовали в полном единстве и согласии во имя Тысячелетнего Рейха, — заговорил Филлипс. — На самом же деле Канарис ненавидит двух остальных, а Гиммлер с Гейдрихом уже давно замышляли погубить Абвер и репутацию адмирала.
— Передав ФБР все эти сведения об Абвере, — сказал я. — А еще раньше Бекер, главарь местного отделения СД. уничтожил бразильскую и другие южноамериканские разведывательные сети Канариса. Потом они с Дельгадо организовали передачу секретных сведений об Абвере в ФБР через наши руки. По крайней мере, через нас — Дельгадо, а потом — Гуверу.
Хемингуэй покачал головой.
— Ничего не понимаю. Если у Дельгадо имелся канал связи с Гувером — господи, ведь тот был его начальником! — то зачем ему понадобились «Хитрое дело» и мы в качестве перевалочной базы для этих документов!
— Ошибаетесь, старина, — сказал Флеминг, усмехаясь себе под нос. — Человек, которого вы знаете под именем Дельгадо, уже организовал передачу документов через Кубинскую национальную полицию, но когда прошлой весной объявилось ваше «Хитрое дело», все участники сговора — Дельгадо, Эдгар Гувер, Гейдрих, полковник Вальтер Шелленберг и сам Гиммлер — увидели, какие выгоды оно сулит. Любительская шпионская сеть, связанная со всеми основными контрразведывательными службами США, которой лично покровительствует посол Соединенных Штатов... и все это — в девяноста милях от побережья Америки! Идеальное прикрытие.
— Прикрытие, — задумчиво произнес Хемингуэй. — Иными словами, если бы что-нибудь сорвалось, мы стали бы козлами отпущения.
— Именно, — подтвердил Филлипс. — Насколько мы можем судить, Эдгар Гувер весьма встревожен провалом прошлогодней операции с участием Попова. ФБР располагало документальными свидетельствами того, что японцы собираются бомбить Пирл-Харбор, за много недель до нападения, однако Гувер и его люди утаили их. Уильям Донован подтверждает это. Гувер опасался, что президент Рузвельт узнает об этом и ослабит роль ФБР в разведке, либо, в самом кошмарном для Гувера варианте, снимет его с должности директора Бюро.
— Гувер предпочел бы умереть, — негромко добавил я.
— Совершенно верно, — сказал Филлипс. — Именно поэтому он согласился с планом, который ему предложил Дельгадо... майор Дауфельдт. С планом СД. С планом Гиммлера.
Я поднял руку, словно школьник:
— Но кто такой Дельгадо? Да, я знаю, он — майор СС Курт Фридрих Дауфельдт... но что он за человек?
Ян Флеминг погасил сигарету и вынул окурок из длинного черного мундштука. Когда он заговорил, выражение его лица и голос были намного серьезнее, чем прежде.
— Насколько нам известно, дружище, Дауфельдт — самый умелый разведчик Германии за все время, что она ведет войну. — Флеминг невыразительно улыбнулся Хемингуэю, сидевшему рядом. — Впрочем, это весьма сомнительная похвала. Нацисты проявили потрясающую некомпетентность в деле сбора полевой информации.
— И это еще одна причина, по которой Гиммлер и прочие лидеры СД без колебаний провалили абверовские операции, — добавил Филлипс. — Почти все они заканчивались и продолжают заканчиваться катастрофой. Разведка немцев на Восточном фронте действовала несколько успешнее, но они уверены, что директор Гувер нипочем не поделится абверовскими данными о русских с самими русскими.
— Но почему? — спросил Хемингуэй и улыбнулся собственной наивности. — Ему нужна фора в борьбе с Советами, верно?
— Абсолютно, — подтвердил Филлипс.
— По-моему, господин Гувер страшится коммунистов куда больше, чем японцев или нацистов, — сказал я.
— Нынешняя война — досадная помеха для нашего друга Эдгара, — добавил Флеминг. — Он стремится покончить с ней, чтобы начать другую, настоящую.
— Против Советов, — сказал Хемингуэй.
Ян Флеминг широко улыбнулся, показав свои кривые желтые зубы:
— Против всего международного коммунистического заговора.
Я вновь поднял руку.
— Прошу прощения, но мой вопрос остался без ответа.
Кто такой Дельгадо?
— Да, — откликнулся Филлипс. — В самом деле, кто он такой? Если вы помните, Джозеф, несколько недель назад я высказал предположение, что ваш Дельгадо — мифический агент Д., человек, которому приписывают убийство Диллинджера. Мордашки Нельсона и других врагов нации. Некто вроде «специального» спецагента Гувера.
— Это действительно он? — спросил я.
— Мы так думаем, — ответил лысый коротышка. — Однако его настоящее имя нам неизвестно. Когда Дельгадо в 1933 году попал в поле зрения Гувера, его звали Джерри Фредериксом по кличке Датчанин, он был головорезом и информатором ФБР в Филадельфии. Однако теперь мы сомневаемся, что он уроженец Филадельфии, и полагаем, что Дельгадо еще до того внедрили в США по приказу Гиммлера.
— Он был тогда очень молод, — заметил я.
— Когда Гувер привлек его к э-ээ... к особым операциям, Дельгадо было двадцать шесть лет. Агент Д. говорил по-английски, по-немецки и по-испански, одинаково уютно чувствовал себя во всех трех культурах, а также в среде так называемой «мафии» и преступного мира США. Убийство Диллинджера создало ему нежелательную славу в ФБР, и в 1937 году Фредерике уехал в Испанию, работал там на фашистов и впервые назвал себя Дельгадо. У нас есть сведения, что в 1939 году он находился в Берлине под именем майора Курта Фридриха Дауфельдта, но, как я уже говорил, выяснить, было ли это его настоящее имя, затруднительно.
— Весьма деятельная личность, — заметил Хемингуэй.
— Совершенно верно, — согласился Филлипс. — Естественно, появление Дельгадо-Фредерикса-Дауфельдта на Кубе нынешней весной обеспокоило нас. Точнее сказать, обеспокоило господина Стефенсона, командора Флеминга и БКРГ.
Они сообщали нам о деятельности нашего друга Дельгадо. — Он кивком указал на Флеминга.
Британский агент улыбнулся.
— Видите ли, мы не знали точно, что замышляют Дауфельдт и Бекер, но не ждали от них ничего хорошего для своей страны.
— И оказались правы, — добавил я. — Ведь директор Гувер скормил им секретные сведения о британских конвоях и перемещениях войск.
Хемингуэй посмотрел на меня-, на гостей и вновь повернулся ко мне.
— ФБР торговало британскими секретами в обмен на документы Абвера?
— Ну конечно, старина, — ответил Флеминг, сдержанно усмехнувшись. — Уж не думаете ли вы, что директор Федерального бюро расследований стал бы расплачиваться со своими немецкими информаторами «американскими» тайнами?
Черт побери, да ведь он настоящий патриот!
Хемингуэй сложил руки на груди и нахмурился:
— Не верю своим ушам. Но зачем Гувер хотел убить меня?
— Дельгадо хотел убить нас обоих, — поправил я, чувствуя, что действие лекарств начинает ослабевать. Мое сознание прояснилось, но его притупляла мучительная боль в боку и спине. — Однако не думаю, что решение ликвидировать нас было принято Гувером.
— Это не в его обычаях, — пробормотал Флеминг. — Вы, ребята, должны были послужить прикрытием, коллективным козлом отпущения... если бы передача информации сорвалась. Но мне кажется, что Эдгар был против убийства кого-нибудь из вас, или обоих. Он скорее вызвал бы вас в сенатскую комиссию по коммунистической деятельности, дискредитировал бы вас или бросил в тюрьму.
— В Сенате нет комиссий по охоте на ведьм, — возразил Хемингуэй.
— Будет, дружище. Обязательно будет.
— Приказ о нашем устранении исходил от СД. — сказал я. — Гиммлер и Гувер могли доверять друг другу, поскольку их власть зависела от того, будет ли сохранена в тайне эта операция, но мы слишком многое узнали. Как только мы добыли абверовские документы и передали их Гуверу через Дельгадо, наша песенка была спета.
— Но мы не передавали их, — заспорил Хемингуэй. Его руки все еще были скрещены на груди, он продолжал хмуриться.
— Нет, не передавали. Но это не имело особого значения.
Мы оказались в нужном месте в нужное время. В случае необходимости Дельгадо мог скопировать сколько угодно абверовских документов. А после нашего исчезновения Кубинская национальная полиция продолжала бы выполнять роль передаточного канала. Мы были нужны, только чтобы свалить на нас вину, если начнется расследование.
Филлипс отставил пустой бокал.
— Между тем обвинить вас было бы совсем нетрудно. Вас должны были обнаружить мертвыми, очевидно, погибшими от руки друг друга, а поблизости — два недавно захороненных трупа немцев. Жестокое нападение Джозефа на несчастного кубинского лейтенанта лишь подкрепило бы подозрения.
Ян Флеминг зажег очередную сигарету.
— Чего мы не ожидали — так это убийства Дельгадо двух своих людей.
— Значит, молодых немцев застрелил именно Дельгадо? — спросил Хемингуэй.
— О, в этом почти нет сомнений. — Флеминг улыбнулся. — Тем вечером наши парни следили за Дельгадо и Бекером от Гаваны до Манати, но упустили их на заброшенной железнодорожной линии, ведущей к бухте. Я подозреваю, что солдатам было ведено дожидаться гауптштурмфюрера, и, по всей видимости, он осветил себя фонарем, чтобы унять их беспокойство, а через несколько секунд Дельгадо застрелил их из своего «шмайссера». Разве можно было придумать лучший и более надежный способ передать вам документы?
Я попытался устроиться удобнее, но легче мне не стало.
— И, кстати, пока мы заполняем пробелы, — сказал я. — Как насчет Марии? Кто она такая?
— Агент СД. дружище, — ответил Флеминг между двумя затяжками. — Один из двух членов так называемой ликвидационной группы, которая должна была устранить вас, после того как вы с господином Хемингуэем выполнили бы свое предназначение.
— Черт побери, я знаю об этом, Ян, — сказал я, чувствуя, как боль до предела напрягает мои нервы. — Меня интересует, что она за человек.
Филлипс положил ногу на ногу и провел ладонью по безупречной складке брюк.
— Вероятно, это самая загадочная часть случившегося, Джозеф. Мы попросту не знаем, кто она такая. Скорее всего, немка, выросшая в Испании. Либо талантливая полиглотка.
Она весьма успешно действовала в условиях глубокой конспирации. Она — настоящий кошмар для любого руководителя контрразведки.
— Была, — поправил я. — Если, разумеется, у вас нет сведений о том, — что ей удалось вырваться живой с Кейо Пута Пердида.
— Кейо... как ты сказал? — переспросил Флеминг. Он был шокирован.
Филлипс покачал головой.
— Мне очень жаль, но такими данными мы не располагаем.
Агентов ОСС на Кубе немного, и они весьма загружены работой. Естественно, если эта дама появится где-нибудь, мы не спустим с нее глаз.
— Дельгадо назвал ее Эльзой, — сообщил я.
— Ага! — Филлипс вынул из кармана пиджака маленький блокнот в кожаном переплете. Отвинтив колпачок серебряной чернильной ручки, он сделал пометку.
— Что с абверовскими документами? — спросил я.
Филлипс улыбнулся.
— Господин Донован и ОСС с огромным удовольствием примут их из ваших рук, Джозеф. Разумеется, мы не поделимся ими с господином Гувером и ФБР... только если будем вынуждены сделать это, и только в частном порядке, если директор вновь попытается ликвидировать нашу службу, чем он весьма усердно занимался несколько минувших месяцев.
Также мы были бы рады получить копии снимков погибших немецких курьеров, трупов Дельгадо и Бекера, и... если это вас не очень затруднит... нотариально заверенные, датированные и скрепленные печатью показания. В них вы опишете события, в которых пострадали и которым были свидетелями.
Я посмотрел на Хемингуэя. Писатель кивнул.
— Хорошо, — сказал я, невольно улыбаясь, хотя мои плечи, спину, бок и руку терзала нестерпимая боль. — Вы помещаете директора под колпак, верно?
Филлипс улыбнулся в ответ.
— Верно, однако безопасность и интересы Соединенных Штатов Америки остаются нашим главнейшим приоритетом, — сказал он. — Будет лучше, если ОСС сосредоточит в своих руках сбор всей зарубежной информации. Нелишне также, чтобы власти директора столь могущественной организации, как ФБР, противостояла система... э-ээ... мягкого контроля и равновесия.
Я на мгновение задумался над словами Филлипса. Я не мог не согласиться с ним.
— Итак, — заговорил Флеминг, вынимая из мундштука второй окурок и допивая виски с таким видом, как будто намеревался уходить. — Кажется, мы во всем разобрались, нашли ответы на все загадки.
— Кроме одной, — отозвался Хемингуэй.
Гости внимательно ждали продолжения.
— Что теперь делать нам с Лукасом? — осведомился писатель, свирепо выглядывая из-под повязки. — Джо потерял работу. Господи, ему даже нельзя отправиться на родину. Не сомневаюсь, что Гувер превратит его жизнь в ад, вздумай он приехать в Штаты и вернуться на свою должность. Представьте, что скажет КНБ.
Ян Флеминг нахмурился.
— Что ж, это и впрямь...
— А как же я? — продолжал Хемингуэй. — Комиссия по надзору за бюджетом и без того жрет меня с потрохами. И если то, что вы говорили о любимом способе Гувера давать сдачи — правда, он объявит меня сторонником коммунистов, как только война подойдет к концу и русские уже не будут нашими союзниками. Черт побери, он, должно быть, уже начал собирать информацию обо мне.
Я встретился взглядом с Филлипсом и Флемингом. Мы все видели досье Хемингуэя. Первые документы легли в него десять лет назад.
— То, что вы сказали, заслуживает самого пристального внимания, господин Хемингуэй, — сказал Филлипс. — Однако позвольте заверить вас, что господин Донован и другие... эээ... влиятельные лица в ОСС не позволят директору Гуверу сорвать на вас свою злобу. И это еще одна причина, которая побуждает нас снять с вас показания.
— В конце концов, вы — писатель, известный во всем мире, — вмешался Флеминг. — Гувер сам жаждет славы, но опасается того могущества, которое она обеспечивает другим людям.
— Вдобавок ваш дом расположен на Кубе, — сказал я. — И это помешает ему добраться до вас, даже если ему этого захочется.
— Вам не о чем беспокоиться, — заверил Хемингуэя Филлипс. — Несколько минут назад Джозеф весьма остроумно заметил, что директор «находится под колпаком». Наша служба сделает все от нее зависящее, чтобы он там и оставался. И если вам, господин Хемингуэй, потребуется наша...
Хемингуэй лишь взглянул на коротышку. Помолчав, он сказал:
— Все это очень хорошо. Но, как только моя жена закончит свои изыскания за маленьким крестом на пустой карте, я попрошу ее слетать в Вашингтон, переговорить со своей подружкой Элеонор и старой леди в кресле на колесах насчет ошейника для этой собаки.
— Крест на пустой карте? — переспросил Флеминг, переводя взгляд с Хемингуэя на меня и обратно с таким видом, как будто принимает шифрованную передачу. — Старая леди?
Кресло на колесах? Собака?
— Не обращайте внимания, Ян. — Филлипс усмехнулся. — Я объясню вам по пути в аэропорт.
Все, кроме меня, поднялись, собираясь уходить. Я смотрел на них, жалея, что еще не пришло время принять очередную порцию болеутолителей.
— Джозеф, — заговорил Филлипс. — Хотите узнать истинную причину, которая сегодня привела нас к вам?
— Конечно. — Я размышлял о том, насколько был прав Хемингуэй, утверждая, что я больше не смогу вернуться в Штаты и к своей должности в контрразведке. Тут не было ничего нового, я знал об этом с того самого дня, когда решил рассказать Хемингуэю обо всем и работать на него, а не на своих истинных хозяев. Однако сама эта мысль опечалила меня, невзирая на действие морфина и боль, которая волнами накатывалась на мое тело.
— Ваша... э-ээ... изобретательность произвела серьезное впечатление на господина Донована, Джозеф. Он был бы рад встретиться с вами и обговорить перспективы вашего дальнейшего трудоустройства.
— За пределами страны, — уныло произнес я.
— Что ж, это так. — Филлипс улыбнулся. — Но ведь именно там действует наша служба, не правда ли? Не могли бы вы приехать на Бермуды через пару недель? Разумеется, если позволит состояние вашего здоровья.
— Конечно, — повторил я. — Но почему на Бермуды? — Это была территория Британии.
— Дело в том, дружище, — пояснил Флеминг, — что господин Донован наметил поездку на Бермуды для разговора с вами, поскольку господин Стефенсон также хочет обмолвиться с вами словом, прежде чем вы примете решение относительно предложений ОСС. Уильяму... «нашему» Уильяму... удобнее оставаться на британской земле, покуда не уляжется неизбежный гнев директора Гувера... если вы понимаете, о чем я.
— Стефенсон? — тупо переспросил я. — Он хочет поговорить со мной?
— Перспективы самые радужные, старина, — заверил меня Флеминг. — А после войны, когда Адольф, Того и Бенито, а также все остальные умалишенные будут помещены... как уже не раз было сказано сегодня, «под колпак», нас ждут новые испытания. И Британия вполне может оказаться весьма уютным домом для молодого американца с хорошим жалованьем.
— Предлагаете работать на MI6? — Я сам удивился своей тупости и наивности.
Филлипс улыбнулся и потянул Флеминга за рукав.
— Отложите решение до более подходящих времен, Джозеф, — сказал он. — Приезжайте к нам на Бермуды через пару недель... либо когда достаточно оправитесь, чтобы путешествовать. Господин Донован с нетерпением ждет встречи с вами.
Хемингуэй проводил гостей до подъездной дорожки.
Я сидел в постели, борясь с болью, чувствуя, как зудит кожа под повязками, и качая головой. «Работать на заклятую МI6?»
Несколько минут спустя Хемингуэй вернулся с таблетками.
— Тебе нельзя принимать их со спиртным, — сказал он.
— Знаю, — ответил я.
Он протянул мне две таблетки и бокал виски. Он принес порцию и для себя. Я проглотил лекарство, и он поднял свой бокал.
— "Estamos copados", — сказал он вместо тоста. — Ну а пока — за смятение в рядах наших врагов!
— За смятение в рядах наших врагов! — повторил я и выпил.

Глава 31

В последний день, который я провел в море с Хемингуэем, нам наконец удалось выгнать субмарину из ее укрытия.
На склоне лет человеку трудно вспомнить, каким молодым, крепким и здоровым он был в юности. Ноя действительно был молод и крепок. Я быстро поправился, если не считать мимолетных рецидивов из-за жары необычайно теплого августа и начала сентября на Кубе в 1942 году. Каждое утро Хемингуэй приносил с собой во флигель несколько газет, мы вместе пили кофе и читали: он в уютном кресле для гостей, я — чаще всего в постели, хотя к началу сентября уже проводил час-другой, сидя в кресле.
Военные новости по-прежнему были неутешительными.
Маршал Роммель начал месяц очередным наступлением на англичан в Египте. Старинный враг Хемингуэя в Испании, генерал Франко, низложил кабинет министров и установил в стране фашистскую диктатуру, тем самым окончательно погрузив Европу в мрак тирании. Германия развернула наступление на Сталинград — с воздуха его атаковали волны пикирующих бомбардировщиков, на земле осаждали полчища танков и сотни тысяч солдат, тесня и прорывая линии русских войск. Казалось, падение Сталинграда и Советского Союза — лишь вопрос времени. В США комиссия Баруха предсказывала «полный военный и гражданский коллапс» из-за нехватки сырья для производства резины, которую вызвал захват Японией каучуконосных плантаций в Азии и южном тихоокеанском регионе. Что касается войны на море, то теперь стало общеизвестно, что немцы уже уничтожили корабли союзников совокупным водоизмещением более пяти миллионов тонн, что их подлодки в среднем каждые четыре часа пускают ко дну один наш корабль и что они строят свои субмарины быстрее, чем союзный флот и авиация успевают их топить. К концу года количество немецких подлодок в Атлантике должно было превысить четыре сотни.
В середине сентября Патрику предстояло вылететь в Нью-Милдфорд, штат Коннектикут, чтобы начать занятия в католической школе для юношей под названием «Кэнтербри».
Вести с фронтов, реакция после летних событий, непрерывные головные боли и ощущение неминуемого распада «временной» семьи угнетали писателя. Сыновья и друзья, бывавшие в финке, прониклись настроением Хемингуэя, и к началу сентября это было не самое веселое место для выздоровления от ран. Как всегда, именно Хемингуэй пытался воодушевить окружающих — сначала устройством бейсбольного чемпионата клуба «Казадорес», в котором сам он сыграл на подаче несколько иннингов, а затем организацией прощального круиза операции «Френдлесс», когда мы все четверо суток плавали на «Пилар» вдоль побережья, останавливались у Конфитеса, чтобы Патрик и Грегори могли попрощаться с кубинцами и порыбачить на обратном пути.
Доктор Сотолонго не советовал мне отправляться в этот поход, утверждая, что из-за одной только качки мои швы могут разойтись, но я заметил, что уезжаю на следующей неделе и ничто на свете не удержит меня в финке на время последнего плавания.
Мы вышли из Кохимара ранним воскресным утром 6 сентября. Я настоял на том, чтобы самому подняться по трапу, но, если честно, так утомился при этом, что, оказавшись на борту, немедленно уселся. Хемингуэй не только велел мне занять широкую койку в носовой каюте, но и привез одно из легких кресел с набивными подушками, стоявших в гостиной комнате финки. Также они с мальчиками опутали помещение канатами, особым образом привязанными к тому самому бронзовому поручню, к которому я был прикован наручниками две недели назад, чтобы я мог сидеть, подняв ноги на боковую койку, не опасаясь соскользнуть на палубу. Их забота донельзя смущала меня, но я вытерпел.
Все четыре дня стояла изумительная погода. Кроме мальчиков и меня, Хемингуэй взял с собой Волфера, Синдбада, Пэтчи, Роберто Герреру, своего незаменимого старшего помощника Грегорио Фуэнтеса и брата Роберто, доктора Сотолонго — чтобы я не умер и не испортил удовольствие остальным. Все еще кляня себя за ошибку в начале лета, Гест погрузил на борт столько пива, что даже потайные отсеки оказались забиты ящиками и бутылками. Желая еще более подчеркнуть ощущение праздника, Хемингуэй, Ибарлусия и Фуэнтес целую неделю трудились над созданием взрывного устройства для уничтожения подлодок, которое назвали попросту Бомбой.
Она состояла из порохового заряда с детонатором из связки ручных гранат, заключенного в металлический корпус с маленькими ручками, напоминающий мусорный контейнер, и могла — а, по словам Хемингуэя, обязательно должна была — снести ходовую рубку любой подлодки, оказавшейся в пределах досягаемости. Разумеется, «предел досягаемости» был невелик. После нескольких тренировочных бросков контейнера с песком и камнями вместо пороха и гранат выяснилось, что даже самые могучие атлеты, вроде Геста и Пэтчи, способны поразить цель на расстоянии не более двенадцати метров, и то если находятся в хорошей форме и при попутном ветре.
— Плевать, все в порядке, — проворчал Хемингуэй. — Мы настигнем субмарину, приблизимся к ней вплотную, чтобы она не могла отбиваться торпедами и пушками, и тогда ей от нас не уйти.
Однако в течение нескольких дней до отправления в прощальный круиз Хемингуэя и его сыновей видели в поле, вниз по холму от финки, за попытками изготовления различных модификаций гигантской катапульты из ветвей и старых водопроводных труб для повышения предела досягаемости Бомбы.
В первый день плавания Фуэнтес прервал обед криком:
— Ры-ыба! Папа! Рыба по правому борту!
В тот миг Хемингуэй стоял за штурвалом, жуя бутерброд, но тут же швырнул его за борт и соскользнул по трапу с ходовой рубки, едва гигантская рыба попыталась длинным рылом сорвать наживку с крюка. Писатель немедленно потянул за линь, и тот пронзительно запел, уходя в синюю воду Гольфстрима. Пока линь разматывался, Хемингуэй повторял:
— Один шимпанзе, два шимпанзе, три шимпанзе... — и на счете «пятнадцать шимпанзе» он подсек морское чудовище.
Он боролся с рыбой всего лишь восемнадцать минут, но это были поистине захватывающие минуты. Мы все разразились ободряющими криками, и доктор Сотолонго был вынужден напомнить мне о необходимости сохранять покой, чтобы мои раны и швы не разошлись. Марлин потянул на двести сорок килограммов, и я следил за тем, как Фуэнтес вырезал из огромной туши несколько филейных кусков, а остальное сбросил за борт в качестве приманки. Через двенадцать минут он вновь закричал:
— Рыба! Рыба!
Хемингуэй первым схватился за канат и на сей раз подсек добычу, сосчитав только до «пяти шимпанзе».
Борьба длилась намного дольше; марлин добрую сотню раз выныривал на поверхность великолепными прыжками, при виде которых мы таращили глаза, изумляясь красоте и мощи огромной рыбы и ее стремлению жить. Когда наконец Хемингуэй подтащил марлина к яхте, он велел Фуэнтесу выпустить рыбу на волю.
Грегори, Патрик, Гест, Ибарлусия и доктор Сотолонго запротестовали во весь голос, но Хемингуэй был непреклонен.
Пока Фуэнтес вынимал крюк, мальчики шумно возражали, требуя поднять марлина на борт, только чтобы сделать фотографии.
— Я уезжаю через три дня, папа, — произнес Патрик голосом, близким к рыданию. — Я хочу, чтобы у меня осталась память о нем.
Хемингуэй положил огромную ладонь на плечо сына.
— Ты запомнишь его, Мышонок. Мы все будем помнить его. Мы навсегда запомним его прыжки. Такую красоту нельзя запечатлеть на снимке. Уж лучше я отпущу марлина, верну ему жизнь и позволю наслаждаться ею, чем «обессмертить» его на шершавой бумаге. Лучшие мгновения жизни нельзя поймать и сунуть в карман. Единственный способ обессмертить их — это наслаждаться ими, когда они происходят.
Патрик согласно кивнул, но продолжал хандрить еще несколько часов, после того как большая рыба уплыла.
— Эта фотография отлично смотрелась бы на стене моей школьной спальни, — пробормотал он за ужином, когда мы уплетали стейки из марлина. Хемингуэй пропустил его слова мимо ушей и подал мальчику картофельный салат.
На второй день «Пилар» поравнялась с двадцатиметровой китовой акулой, которая нежилась на поверхности моря, следя огромным глазом за приближающейся яхтой, но не выказала ни малейшей тревоги или желания напасть на нас, даже когда Фуэнтес ткнул ее в бок багром.
— О господи, — сказал старший помощник. — Вот так громадина.
— Ага, — отозвался Хемингуэй. — Она почти в треть длины той подлодки, которую мы ищем.
Тем вечером мы встали на якорь у Конфитеса. Хемингуэй с сыновьями улеглись в спальных мешках на палубе над моей каютой, и сквозь открытый люк я слышал их разговор о звездах и созвездиях. Не дождавшись конца беседы, я уснул. Прошлой зимой Хемингуэй подарил Патрику дорогой телескоп, и теперь старший мальчик без труда отыскивал в небе Полярную звезду, созвездие Ориона и множество других звезд.
Следующее утро началось с неприятностей. «Пилар» наткнулась на подводный камень к западу от Конфитеса; Хемингуэй немедленно дал задний ход, но звук был устрашающий, и все мы в тревоге забегали по яхте, открывая люки и поднимая доски нижней палубы, чтобы посмотреть, не вызвало ли столкновение течь в корпусе. Повсюду было сухо. Во время суматохи я следил за Хемингуэем; на нем не было лица.
Как-то в начале лета малыш Грегори сказал: «По-моему, папа любит „Пилар“ больше всего на свете — после нас, разумеется; потом идут его кошки и Марта».
В конце концов мы немного воспряли духом, когда нас оторвал от завтрака крик Хемингуэя:
— Все на палубу, amigos! Вижу шхуну, кажется, она села на риф!
На самом деле шхуне ничто не угрожало; она не наткнулась на риф, а стояла на якоре рядом с ним. Это была «Маргарита» из гаванского порта, и Хемингуэй дружил с братом ее капитана. Экипаж судна ловил неводом рыбу. Писатель сразу отвез мальчиков на шхуну, познакомил их со шкипером и на весь день оставил сыновей помогать рыбакам; они обогнули риф кругом с длинной сетью, которую тянули три легкие плоскодонки. Мы рыбачили с «Пилар», наблюдая за тем, как экипаж и мальчики до вечера вытягивали бесконечную сеть; Патрик и Джиджи то и дело ныряли, чтобы отцепить ее от топляка или коралла. Когда улов наконец был извлечен на поверхность, вода вокруг рифа буквально вскипела от улепетывающих черепах и акул, а пойманные палометы, люцианы, барракуды и рыбы-парусники бились и извивались в прохладном вечернем воздухе Капитан «Маргариты» пригласил экипаж «Пилар» к ужину, и все, кроме меня и доктора Сотолонго, отправились в гости.
Доктор имел весьма странное для жителя Кубы обыкновение рано ложиться спать, а я выбился из сил уже оттого, что наблюдал за происходящим весь день напролет. Погружаясь в дрему, я слышал взрывы смеха на борту шхуны и множество длинных официальных тостов, которые Хемингуэй произносил на своем правильном, но слишком чопорном испанском.
Утром мы уже отправились в обратную дорогу, когда с ходового мостика донесся крик Уинстона Геста:
— Подлодка! Субмарина!
Пять секунд спустя Хемингуэй и мальчики взлетели на мостик, а остальные высыпали на палубу, вертя головами.
— Где? — осведомился писатель. На нем были изорванная в лохмотья футболка, шорты и его любимая кепка с длинным козырьком. Он больше не носил повязку на голове, но с кормовой палубы я видел выстриженные волосы там, где врачи приладили клочок кожи к черепу.
— Десять румбов справа по борту; она приближается, — доложил Гест, стараясь произносить слова по-военному хладнокровно, но его голос чуть дрожал от возбуждения. — Дистанция примерно тысяча ярдов. Она только что всплыла.
Хемингуэй на несколько секунд поднес к глазам бинокль, опустил его и спокойным тоном скомандовал:
— Всем занять места по боевому расписанию. Не торопиться, — добавил он. — Не совершать резких движений. Патрик, продолжай рыбачить. Вытягивай на борт все, что поймаешь. На подлодку не оглядывайся.
— У меня на крючке барракуда, папа, но...
— Держи снасть, Мышонок. Джиджи принесет тебе «ли энфилд». Грегорио, достань «ninos» и проверь масло в малом двигателе. Пэтчи и Роберто, будьте добры, сходите вниз и принесите сумку гранат и Бомбу.
Все напустили на себя безразличный вид, но, едва Грегори скрылся из виду, мы услышали, как он припустил во весь опор, мечась из стороны в сторону. Схватив старый «манлихер» матери и «ли энфилд» брата, он торопливо принялся заряжать винтовки, роняя патроны на палубу.
— Я спущусь вниз и возьму свою медицинскую сумку, — сказал доктор Герерра Сотолонго.
— Святой Иисусе! — воскликнул Гест, поднеся бинокль к глазам. У него отвалилась челюсть. — Эта штука размером с линкор! Что твой авианосец!
Я выбрался из своего привязанного кресла и облокотился о планшир, якобы наблюдая за тем, как Патрик вытягивает барракуду. Сощурив глаза, я присмотрелся к блесткам утреннего солнца на невысоких волнах и увидел субмарину. Она и впрямь казалась огромной. Из ее ячеистой надстройки и ходовой рубки белыми пенистыми потоками хлестала вода.
Даже без бинокля я отчетливо видел колпак над одиноким палубным орудием крупного калибра.
— Лукас, — негромко окликнул меня Хемингуэй, — пожалуйста, займи свое место. Увидев исхудавшего парня в цветастом кресле на кормовой палубе, немцы волей-неволей будут вынуждены подплыть к нам и взять на абордаж. Такое зрелище не оставит равнодушными даже нацистов. Всем сделать спокойные лица. Мы не знаем, насколько сильны их бинокли.
Хемингуэй открыл дроссельные заслонки, передал штурвал Волферу, а сам соскользнул по трапу, чтобы помочь Роберто и Пэтчи протащить Бомбу через рубку и поднять ее на мостик. Фуэнтес принес автоматы и повесил их на ограждение мостика за ручки «колыбелек» из овчины. Сейчас яхта была развернута кормой к субмарине, верхний мостик прикрывал парусиновый тент, и с лодки невозможно было увидеть Бомбу даже в самый лучший бинокль. Хемингуэй и Фуэнтес возились с детонатором, устанавливая запалы и отгибая усики.
Внезапно я словно наяву представил, как Бомба поднимает «Пилар» на воздух и все мы отправляемся к праотцам из-за какой-нибудь оплошности.
— О господи, — сказал Гест, вновь оглядывая подлодку в двенадцатикратный бинокль. — Ну и громадина!
— Но она не увеличивается, — заметил Хемингуэй, беря бинокль и нацеливая его на подлодку. Минуту спустя он вернул бинокль Гесту. — Волфер, это нам не кажется. Она удаляется от нас. — Голос Хемингуэя был спокоен, но я почувствовал, что в его душе закипает гнев. — И не просто удаляется, а набирает скорость. — Он перегнулся через ограждение мостика и крикнул Фуэнтесу, который открыл люк машинного отсека и копался в двигателе. — Черт возьми, Грегорио, нельзя ли поддать ходу?
Щуплый кубинец развел руками:
— "Пилар" делает двенадцать узлов, Эрнесто. Это все, что можно из нее выжать, когда на борту столько людей и горючего.
— Коли так, придется швырнуть кое-кого в море! — рявкнул Хемингуэй и вновь отнял у Геста бинокль. Теперь на яхте не было даже видимости спокойствия. Патрик и Грегори встали на корме; Патрик — у правого борта с дряхлым «ли энфилдом», его младший брат в левом проходе с «манлихером». Оба скалились, будто волчата.
— Проклятие, — негромко произнес Хемингуэй. — Она уходит прочь от нас. Дистанция не меньше полутора тысяч ярдов. — Внезапно он рассмеялся и повернулся к Ибарлусии:
— Пэтчи, ты смог бы зашвырнуть Бомбу на полторы тысячи ярдов?
Игрок хай-алай широко улыбнулся, показав безупречные зубы:
— Ты только прикажи, Папа, и я попробую.
Хемингуэй стиснул его плечо. Напряжение, овладевшее всеми нами, начало ослабевать. Субмарина продолжала удаляться курсом на северо-северо-восток, и гладь утреннего моря нарушал только ее белый бурун.
И, словно по сигналу, все, кто был на борту — в том числе и я, — разразились цветистыми ругательствами по-английски и испански. Ибарлусия встал на корме, раздвинув ноги, подняв кулак, и кричал:
— Вернитесь и покажите, на что вы способны, желтые сукины дети!
Через пять минут подлодка превратилась в крохотную точку на северо-восточном горизонте. Восемь минут спустя она исчезла из виду.
— Лукас, — заговорил Хемингуэй, спускаясь с ходового мостика, — если хочешь, идем со мной вниз. Доложим по рации о подводной лодке, сообщим ее координаты, курс и скорость.
Может быть, где-нибудь поблизости плавает американский эсминец, либо они отправят самолет с Камагуэя.
Я отправился вместе с ним посылать радиограмму. Закончив передачу и повторив ее с десяток раз, Хемингуэй негромко сказал:
— В любом случае я не хотел сближаться с ней, ведь на борту Мышонок и Джиджи.
Я посмотрел на него. В крохотной рубке было тесно и душно, мы оба обливались потом. Мы услышали, как стих рев двигателей — Гест убавил обороты и положил яхту на первоначальный курс.
— По-моему, подводники тоже сущие дети, — продолжал Хемингуэй. — Черт возьми, нет ничего банальнее разговоров о войне. Шерман сказал о ней все, что возможно. Война — это необходимость... порой. Может быть. Впрочем, как знать, Лукас. Как знать.
Внезапно по трапу бегом спустились мальчики, гадая, вернется ли подводная лодка, надеясь, что это произойдет, и спрашивая, следует ли им в другой раз вести себя иначе.
Хемингуэй обнял сыновей за плечи.
— Вы оба действовали отлично, — сказал он. — Просто великолепно. — Он заговорил громче, изображая не то оратора, не то радиодиктора, не то Франклина Делано Рузвельта:
— Что же касается меня, парни, то кому-то придется занять мое место в битвах на берегах, в холмах и борделях. Нынешний день, седьмое декабря, навеки останется днем позора, который искупят мужчины помоложе. Черт побери, смешай мне джин с тоником, Джиджи. Мы возвращаемся домой.

Глава 32

Патрик отправился на учебу в пятницу, 11 сентября.
Грегори готовился навестить мать и оттуда уехать в школу 14 сентября. Я должен был вылететь с Кубы на Бермуды 12 сентября.
— Все мои парни разъезжаются, — ворчливо произнес Хемингуэй вечером в четверг, когда мы вернулись в Кохимар и в последний раз ставили «Пилар» на якорь.
Я не нашелся, что сказать, и лишь молча взглянул на него.
В пятницу вечером приехали доктор Сотолонго и хирург Альварес, чтобы осмотреть меня. Они посоветовали мне отдохнуть еще две недели, прежде чем трогаться с места. Я сказал, что уезжаю на следующий день. Врачи пожелали мне удачи и добавили, что снимают с себя ответственность за мою жизнь.
Хемингуэй предложил отвезти меня в аэропорт субботним утром.
— Хуан не выключает двигатель, когда едет под уклон, — заявил писатель. — Он понапрасну тратит мое горючее.
Путь до аэропорта Хосе Марти недолог, но Хемингуэй всю дорогу не закрывал рта.
— Том Шелвин вернулся в город, — сообщил он.
— Хм-мм...
— Нет, все в порядке. Оказалось, «Лорейн» все-таки был застрахован. Он не слишком расстроился. Он говорит, что собирается развестись, и в любом случае ему пришлось бы дать катеру новое имя.
— Это хорошо, — отозвался я. — По крайней мере, мне так кажется.
Несколько минут мы ехали молча.
— Я решил отказаться от руководства «Хитрым делом», — вдруг сказал писатель.
— Вы прекращаете операцию? — Я уже сроднился с «Хитрым делом». Доморощенный шпионский заговор сыграл для меня роль запального шнура.
Хемингуэй, прищурившись, посмотрел на меня:
— Нет, черт побери, не прекращаю. Мне и в голову не приходило такое. Просто я хочу больше времени уделять операции «Френдлесс».
— Гоняться за подлодками, — сказал я.
— Ловить подлодки, — поправил Хемингуэй. — Топить подлодки.
— Кто же будет заниматься «Хитрым делом»? — У меня мелькнула головокружительная надежда, что он хочет попросить меня остаться и взять руководство на себя. Господи, ведь я уже стал знаменит — разве Билл Донован и Стефенсон не вызвались проделать долгий путь до Бермуд, только чтобы встретиться со мной? А теперь еще и это. Я вдруг понял, что, запутав и сорвав операцию и получив три огнестрельных ранения, я тем самым совершил недурную карьеру.
— Я решил пригласить своего друга Густаво Дюрана, пусть берет «Хитрое дело» в свои руки, — произнес Хемингуэй. — Я уже рассказывал тебе о Густаво. Я объяснил Бобу Джойсу, что операцию должен возглавить настоящий профессионал.
Хемингуэй действительно упоминал о Дюране. Он познакомился с будущим капитан-лейтенантом Густаво Дюраном еще в Париже, когда тот был студентом консерватории, музыкальным критиком и композитором. Весной 1937 года Хемингуэй отправился в Испанию, а Дюран в ту пору командовал 69-м дивизионом в Торрехон-де-Ардосе и Лехесе к востоку от Мадрида. Они возобновили дружбу, и восхищение Хемингуэя музыкантом, который стал солдатом, достигло степени едва ли не преклонения. Он признался мне, что вывел Дюрана в качестве одного из персонажей своей последней книги «По ком звонит колокол». После майского визита Ингрид Бергман Хемингуэй рассказал, сколько сил он приложил, чтобы назначить Дюрана консультантом экранизации книги, но директор фильма Сэм Вуд до умопомрачения боялся «красной заразы» и отказался взять в штат испанца, хотя Дюран никогда не состоял в коммунистической партии. Тогда Хемингуэй отправил Дюрану, который переживал нелегкие времена, чек на тысячу долларов. Однако чек сразу же вернулся.
Внезапно заныла рана в моем левом боку, и только потом я осознал, что рана здесь ни при чем.
— Лучшего человека, чем Густаво, не найти, — продолжал Хемингуэй. — Я уже уладил все с Эллисом Бриггеом и послом Браденом, и Боб Джойс уже отправил секретное послание в Госдеп. Я решил сохранить это дело в тайне, поскольку не хочу, чтобы Эдгар Адольф Гувер пронюхал о нас.
— Ни в коем случае, — отозвался я.
— Сейчас Густаво в Нью-Гэмпшире, получает американское гражданство. Письмо Джойса и кое-какие шаги с моей стороны ускорят этот процесс. Я сообщил ему об этом телеграммой лишь позавчера, но совершенно уверен, что он примет мое предложение. Густаво творил чудеса в испанской разведке. Он прибудет сюда в начале ноября, а его жена присоединится к нему позже. Я отдам им флигель. Они поселятся там, и Густаво сможет направлять оттуда дела.
— Прекрасная мысль, — похвалил я.
— Еще бы, — сказал Хемингуэй. До самого аэропорта мы молчали.
Хемингуэй донес мою сумку до стойки и, когда я прошел регистрацию, вновь подхватил ее. Мы оказались на летном поле; там стоял серебристый «ДС-4», по трапу поднимались пассажиры.
— Ну что ж, Лукас... — Хемингуэй протянул руку.
Я пожал ее и взял у него свою сумку.
Я шагал к самолету, его правый винт уже начал вращаться, когда Хемингуэй закричал что-то мне вслед.
— Что? — отозвался я.
— Я говорю, ты должен когда-нибудь вернуться на Кубу!
— Зачем?
— Реванш! — услышал я сквозь рев двигателя.
Я остановился и сложил ладони рупором:
— Хотите вернуть себе титул?
— Какого черта! — крикнул писатель, и в его бороде сверкнули зубы. — Я и не терял его!
Я кивнул и зашагал к трапу. Предъявив стюардессе билет и вскинув сумку на плечо, я оглянулся, чтобы помахать Хемингуэю на прощание. Но он уже вернулся в аэровокзал, и я не смог рассмотреть его в толпе кубинцев и военных. Больше я никогда его не видел.

Глава 33

Я записал те немногие беседы о литературном труде, которые вел с Эрнестом Хемингуэем. Лучше всех я помню ту, которая состоялась на скале над Пойнт Рома, когда мы поджидали немецких лазутчиков, хотя время от времени мне на ум приходит ночной разговор на борту «Пилар», после празднования сорокатрехлетия писателя. Теперь я все чаще вспоминаю еще одну такую беседу. В тот раз Хемингуэй разговаривал не со мной, а с доктором Геррерой Сотолонго. Они сидели у бассейна в финке, а я случайно оказался поблизости.
Доктор спросил Хемингуэя, как писатель узнает, что пора завершать произведение.
— В то время как тебе хочется побыстрее разделаться с проклятущей книгой, — сказал Хемингуэй, — какая-та часть твоего сознания не желает заканчивать ее. Тебе не хочется прощаться с персонажами, ты не можешь заставить свой внутренний голос прекратить нашептывать на особом языке и диалекте этой книги. У тебя возникает чувство, как будто умирает твой друг.
— Кажется, я понимаю, — с сомнением отозвался доктор.
— Вы должны помнить, как два года назад я отказывался стричься, пока не закончу «По ком звонит колокол».
— Да, — сказал доктор. — С длинными волосами вы выглядели просто ужасно.
— Так вот, я закончил книгу тринадцатого июля, но не прекратил писать. Я проработал свой день рождения, добавив в качестве эпилога пару глав, в одной из которых Карков, после провала наступления на Сеговию, встречается с генералом Гольцем, и они вместе едут в Мадрид, а в другой Андрее приезжает к Пилар в заброшенный лагерь Пабло и смотрит на разрушенный мост в ущелье... и тому подобную чепуху.
— Почему чепуху? — спросил Сотолонго. — Разве это были неинтересные главы?
— Они были лишние, — объяснил писатель, пригубив «Том Коллинз». — Тем не менее я взял рукопись с собой в Нью-Йорк и в разгар самого жаркого со времен Сотворения лета работал над ней в отеле «Барклай», чувствуя себя индейкой, попавшей в духовку. Каждый день мальчишка, которого я нанял курьером, доставлял в «Скрайбнерс» двести страниц.
В ту пору у меня гостил Густаво Дюран со свой очередной невестой, и я заставлял их вычитывать гранки, проверяя, правильно ли расставлены апострофы над испанскими словами, и не напутал ли я в грамматике.
— И что же? — с интересом спросил доктор.
— Ошибок почти не было, — проворчал Хемингуэй. — Но я хочу сказать о другом. Моему редактору Максу нравилось все подряд, включая заключительные главы, которые мне не следовало вставлять в книгу. Как всегда, он одобрил рукопись, отложив критику до той поры, когда я остыну от творческого угара. В конце августа издательство попросило меня исключить эпизод, в котором Роберт Джордан дрочит...
— Дрочит? — переспросил доктор Сотолонго.
— Мастурбирует. — Хемингуэй улыбнулся. — Совершает акт онанизма. Однако о ненужном эпилоге Макс не обмолвился ни словом. В конце концов, когда все остальное было улажено, я сообразил, что он по своему обыкновению воздействует на меня на подсознательном уровне. "Мне понравились заключительные главы, Эрнест, — говорил Макс. — И это естественно, ведь мне очень хотелось узнать, что будет дальше.
Но обрати внимание — книга заканчивается тем, что Джордан лежит на сосновых иголках, дожидаясь смерти, точно так же, как лежал триста шестьдесят часов назад, во вступительном эпизоде первой главы. Великолепная симметрия, Эрнест. Блистательный круг".
«Ладно, Макс, — ответил я. — Можешь выбросить последние две главы».
— Значит, эпилоги никуда не годятся? — спросил доктор.
Хемингуэй почесал бороду, глядя на мальчиков, плескавшихся в бассейне.
— Эпилоги похожи на жизнь, Хосе Луис, — ответил он. — Жизнь продолжается, пока ты не умрешь... события сменяют друг друга. Романы обладают структурой. В них есть равновесие и замысел, которых не хватает настоящей жизни. Романы сами знают, когда им кончаться.
Доктор согласно кивнул, но, по-моему, он ничего не понял.
Решив доверить свои мысли бумаге, я сознавал, что Хемингуэй был прав тогда, ночью на Пойнт Рома, утверждая, будто бы хорошее литературное произведение сродни зрачку перископа, блеснувшему над водой. Впоследствии Хемингуэю приписывали слова, будто бы роман или повесть похожи на айсберг — семь восьмых его скрыты в глубине. Я знал, что именно так следует излагать свое повествование, но знал я и то, что недостаточно хорош для этого как писатель. Мне никогда не быть живописцем Заном, который изображает ястреба, кладя на холст мазок голубой краски. Что бы я ни задумал написать, я смог бы сделать это только тем образом, который Хемингуэй подверг критике ночью на Пойнт Рома — выстроить все факты и подробности и маршем прогнать их через книгу, словно пленных солдат по улицам столицы, предоставив читателю самому отделить важное от второстепенного.
Итак, вот мой нескладный эпилог.

* * *

Как и предсказывал Хемингуэй, Марта Геллхорн действительно заразилась лихорадкой Денге в своем путешествии по реке из голубых точек. В последний день, который она провела в Парамаримбо, приступы лихорадки были такими мучительными и болезненными, что у Марты отказали ноги, а при попытке выбраться из кресла ее ладонь соскользнула, и женщина сломала запястье. Не придав этому значения, она обмотала руку изолентой и покинула тропический ад.
Тем не менее, получив телеграмму мужа, она отправилась прямиком в Вашингтон и обедала в Белом доме. Тот факт, что встреча Геллхорн с президентом и его супругой помогла защитить Хемингуэя от преследований Эдгара Гувера, зафиксирован в приводимой ниже переписке, доступ к которой я получил лишь пятьдесят пять лет спустя, благодаря Акту о свободе распространения информации.
КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
ОТ ДИРЕКТОРА ФБР ЭДГАРА ГУВЕРА
АГЕНТУ ФБР ЛЕДДИ.
17 ДЕКАБРЯ 1942 ГОДА
Любые имеющиеся у вас данные о ненадежности Эрнеста Хемингуэя как информатора должны быть с соблюдением осторожности доведены до сведения посла Брадена. В этой связи имеет смысл упомянуть о недавнем донесении Хемингуэя, касающемся заправки субмарин в Карибском бассейне, которое оказалось недостоверным. Жду от вас немедленного доклада о результатах разговора с послом об Эрнесте Хемингуэе, его деятельности и помощниках.
КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
ОТ АГЕНТА ФБР Д. М. ЛЭДДА
ДИРЕКТОРУ ФБР ЭДГАРУ ГУВЕРУ.
17 ДЕКАБРЯ 1942 ГОДА
Хемингуэй обвиняется в сочувствии коммунистам, хотя, как нам известно, он отрицал и продолжает энергично отрицать свое сотрудничество с ними и симпатии к ним. По имеющимся данным, Хемингуэй состоит в личной дружбе с послом Браденом и пользуется его безоговорочным доверием.
Я позволю себе напомнить вам, что посол Браден весьма импульсивен и на протяжении достаточно долгого времени носился с навязчивой идей о взяточничестве и коррупции, якобы процветающих в кубинском правительстве.
Агент Ледди (гаванское отделение) сообщил о том, что деятельность Хемингуэя приобрела новый характер, и теперь он и его информаторы снабжают посольство разнообразными данными о подрывных элементах. Агент Ледди высказал тревогу по поводу деятельности Хемингуэя, которая, вне всяких сомнений, способна вызвать значительные осложнения, если ее не прекратить.
Как утверждает господин Ледди, Хемингуэй в настоящее время увлечен расследованием в отношении официальных лиц Кубы, напрямую связанных с кубинским правительством, в том числе — генерала Мануэля Бенитеса Валдеза, главы Кубинской национальной полиции; по словам Ледди, он уверен, что «кубинцы со временем узнают об этом, если Хемингуэй будет продолжать действовать, и это грозит серьезными неприятностями».
Господин Ледди предлагает заявить послу, что он, Ледди, не получал от Хемингуэя никаких сведений о коррупции в кубинском правительстве; что он не видит необходимости привлекать сотрудников Бюро к подобным расследованиям, которые никоим образом не относятся к нашей юрисдикции И предмет которых является внутренним делом Кубы, а если мы будем в них втянуты, нас выдворят с острова со всем имуществом.
Также агент Ледди предлагает указать послу на чрезвычайную опасность ситуации, в которой таким информаторам, как Хемингуэй, дозволено беспрепятственно мутить воду и сеять беспорядок, который неизбежен, если этой ситуации не положить конец. Господин Ледди утверждает, что, невзирая на дружеские чувства посла к Хемингуэю и его очевидное доверие к нему, он, Ледди, способен убедить посла в необходимости полностью отказаться от услуг Хемингуэя в качестве информатора.
Ледди предлагает обратить внимание посла на то, что Хемингуэй далеко не ограничивается ролью информатора и, в сущности, учредил свою собственную разведывательную службу, неподконтрольную каким-либо внешним организациям.
КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
ОТ ДИРЕКТОРА ФБР ЭДГАРА ГУВЕРА
АГЕНТАМ ТАММУ И ЛЭДДУ.
19 ДЕКАБРЯ 1942 ГОДА
Касательно использования Эрнеста Хемингуэя послом США на Кубе: разумеется, я сознаю недопустимость подобных связей и отношений. По моему мнению, Хемингуэй никоим образом не пригоден к такой работе. Его взгляды небезупречны, а трезвость суждений, если она остается такой же, как несколько лет назад, весьма сомнительна. Тем не менее я не вижу смысла предпринимать что-либо по этому поводу и не считаю, что наши агенты в Гаване должны подталкивать к этому посла. Господин Браден несколько опрометчив, и я ничуть не сомневаюсь в том, что он немедленно сообщит Хемингуэю о возражениях со стороны ФБР. Хемингуэй не питает теплых чувств к Бюро и не преминет обрушиться на нас с диффамацией. Как вы помните, во время моего недавнего совещания с президентом он упомянул о послании Хемингуэя, переданном ему через общего друга (Марту Геллхорн), и о настойчивом требовании Хемингуэя дотировать кубинские власти суммой в пятьсот тысяч долларов на нужды интернированных лиц.
Я не вижу, каким образом обсуждаемый вопрос может затрагивать наши взаимоотношения с Кубой, поскольку мы не получаем докладов непосредственно от Хемингуэя и не ведем с ним дел напрямую. Все, что он передает послу, а посол, в свою очередь, нам, мы можем принимать, ничего не опасаясь.
КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
ОТ АГЕНТА ФБР ЛЕДДИ (ГАВАНСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ)
ДИРЕКТОРУ ФБР ЭДГАРУ ГУВЕРУ.
21 АПРЕЛЯ 1943 ГОДА
1 апреля 1943 года сотрудник посольства в частном порядке предложил Хемингуэю распустить свою организацию и прекратить ее деятельность. Этот шаг был предпринят послом Браденом без каких-либо консультаций с представителями Федерального бюро расследований. Сейчас мы подготавливаем полный отчет о деятельности Хемингуэя и организации, которую он возглавлял, и в ближайшее время передадим ее в ФБР.
КОНФИДЕНЦИАЛЬНО
ОТ АГЕНТА ФБР ЛЕДДИ
ДИРЕКТОРУ ФБР ЭДГАРУ ГУВЕРУ.
27 АПРЕЛЯ 1943 ГОДА
Господин Хемингуэй был связан с организациями так называемого коммунистического фронта и оказывал активную поддержку лоялистам в Испании. Мы не располагаем какими-либо сведениями о его непосредственной принадлежности к коммунистической партии в качестве ее члена, однако поступки Хемингуэя свидетельствуют о том, что он придерживается «либеральных» взглядов и, вероятно, склонен одобрять политические воззрения коммунистов. По некоторым данным, в настоящее время он выполняет совершенно секретное задание Военно-морского департамента, который в этой связи оплачивает затраты на содержание яхты Хемингуэя, снабжает его оружием и навигационными данными для плаваний в районе Кубы. Бюро не производило расследований в отношении Хемингуэя, однако его фамилия упоминалась в связи с другими операциями ФБР и в многочисленных сведениях о нем, предоставленных добровольно многими источниками.
В конце 1944 года Геллхорн развелась с Хемингуэем. Во время долгих противолодочных походов Хемингуэя на протяжении всего 1943 и весны 1944 года она с перерывами жила в финке. В своем письме, направленном Марте в Лондон, Хемингуэй жалуется, что в ее отсутствие ему одиноко в усадьбе, словно в Чистилище. После ее возвращения их ссоры становились все более ожесточенными, а примирения — менее искренними. Два года Геллхорн пыталась заставить Хемингуэя прекратить «играть в войну» и отправиться на настоящий фронт, чтобы вести оттуда репортажи, но ее супруг упрямо не желал покинуть Кубу, свою яхту, друзей, кошек и финку «Вихия».
Наконец, в марте 1944 года он сквитался с Геллхорн за язвительные насмешки, причем таким образом, что она очень долго не могла забыть или простить это. Любой американский журнал был бы счастлив видеть Эрнеста Хемингуэя своим корреспондентом. Он вызвался писать для «Кольерса», издания, в котором работала Геллхорн. Поскольку «Кольерс» мог организовать и оплатить поездку только одного журналиста за раз, первым в Европу отправился Хемингуэй. Геллхорн хотела лететь с ним в качестве «вольного художника», но Хемингуэй солгал, утверждая, будто бы женщин-корреспондентов не пускают в районы боевых действий. Лишь впоследствии Геллхорн узнала, что на протяжении всего полета рядом с Хемингуэем сидела актриса Гертруда Лоренс.
Хемингуэй вылетел в Лондон 17 мая 1944 года. Он подшучивал над Лоренс, которая везла для своих друзей свежие яйца, собираясь устроить завтрак с пирожными, как только они доберутся до Англии. Хемингуэй во всеуслышание объявил, что он до сих пор сердит на свою жену за то, что та не попрощалась с кошками, покидая финку. Геллхорн отправилась в путь 13 мая и была единственным пассажиром на борту судна, перевозившего динамит. На протяжении драматического двенадцатидневного плавания конвой понес существенные потери.
Друзья не очень удивились, когда прошел слух об их разрыве и разводе.

* * *

Ингрид Бергман и Гарри Купер сыграли главные роли в экранизации книги «По ком звонит колокол», премьера которой состоялась 10 июля 1943 года. Фильм был великолепен, как и сама Бергман с короткими волосами — однако обозреватели и публика критиковали его за вялость и чрезмерную затянутость. Гораздо большим успехом пользовался другой фильм, в котором Бергман снялась, нетерпеливо дожидаясь известий о том, возьмут ли ее на роль в «По ком звонит колокол». Это была малобюджетная лента с наспех написанным сценарием и запутанным сюжетом. Она называется «Касабланка».

* * *

Густаво Дюран действительно приехал на Кубу и возглавлял «Хитрое дело» вплоть до его ликвидации по взаимному соглашению в апреле 1943 года, однако он и его жена часто ссорились с Хемингуэем и Геллхорн и вскоре покинули флигель для гостей, поселившись в отеле «Амбос Мундос». К середине 1943 года Густаво Дюран перешел на службу в разведке посла Брадена, а его супруга блистала в высшем свете Гаваны.
После войны Дюран и Браден были обвинены в принадлежности к коммунистическим кругам и предстали перед Комиссией по антиамериканской деятельности. «Настоящий красный — это Хемингуэй, — заявил Дюран Сенату. — А я познакомился с Браденом в доме Хемингуэя».
Спруилл Браден, сломленный обвинением в нелояльности после долгих лет государственной службы, также свидетельствовал против Хемингуэя, утверждая, будто бы тот был американским коммунистом на Кубе. Затем Браден вылетел в Гавану просить прощения у писателя. «Он сказал, что ему очень жаль и что он был вынужден солгать, чтобы сохранить должность. При этом он всячески извинялся, и, похоже, искренне, — объяснял впоследствии Хемингуэй доктору Сотолонго. — В общем, я его простил».
Боб Джойс, связник Хемингуэя в посольстве, вышел в отставку и поступил на службу в ОСС примерно через восемь месяцев после меня. Год спустя я однажды видел Джойса в Европе, но в тот момент мы сидели в полутемном салоне самолета «Дакота», ожидая ночной выброски над Восточной Европой, наши лица были вымазаны жженой пробкой, и я сомневаюсь, что он узнал меня.

* * *

Я больше никогда не встречался с Грегори и Патриком.
Джиджи стал преуспевающим врачом, как и его дед. Патрик охотился на крупную дичь в Африке, но по возвращении в Штаты приобрел известность как специалист по вопросам окружающей среды.
Как ни странно, именно со старшим сыном Хемингуэя Джоном по прозвищу Бэмби, которого я так и не увидел на Кубе, мы повстречались в Гамбурге в январе 1945 года.
Джон Хемингуэй вступил в ОСС в июле 1944 года. Три месяца спустя его выбросили с парашютом во Франции, у Ле Боске Д'Орб, в пятидесяти километрах к северу от Монпелира.
Он должен был учить местных партизан искусству проникновения на вражеские позиции. В конце октября он в дневное время осуществлял рекогносцировку в долине Рейна вместе с капитаном американской армии и французским партизаном, когда их атаковало подразделение альпийских стрелков. Француз получил пулю в живот и погиб; Бэмби и капитан Джастин Грин были ранены. Во время допроса австрийский офицер, командир стрелков, вспомнил, что он встречался с Эрнестом, Хедли и двухлетним Бэмби в Шрунсе в 1925 году. Он прекратил допрос и доставил истекающего кровью молодого человека в эльзасский госпиталь.
Мою группу направили в лагерь военнопленных неподалеку от Хаммельбурга, чтобы помочь им бежать. Юному Джону Хемингуэю удалось вырваться той ночью на свободу, однако четверо суток спустя его вновь поймали и бросили в лагерь «Шталаг Люфт III» у Нюрнберга в Германии. Хемингуэй считал сына без вести пропавшим вплоть до его освобождения весной 1945 года. К этому времени Джон провел шесть месяцев в немецких лагерях для военнопленных, в каждом из которых кормили хуже, чем в предыдущем. В июне 1945 года он прилетел на Кубу и встретился с отцом, братьями и очередной невестой Хемингуэя Мэри Уэлш.

* * *

Лейтенант Мальдонадо вернулся на свою должность в Кубинской национальной полиции, но до конца жизни ходил, подволакивая ногу. За несколько лет до того, как Хемингуэй навсегда покинул Кубу, Мальдонадо патрулировал окрестности финки и, по слухам, убил Черного Пса, который в то время был любимцем писателя. Говорили, что Мальдонадо насмерть забил собаку прикладом винтовки.
В последние дни правления Батисты Мальдонадо прославился своим могуществом и жестокостью, разъезжая по провинциям на джипе «Виллис» и расстреливая людей, подвернувшихся ему под руку. Однако Бешеный жеребец поставил не на ту лошадку, выбрал не того диктатора. Революционное правительство арестовало его в 1959 году и отдало под суд в числе последних приспешников Батисты. Все были уверены, что кровожадного громилу повесят, однако на суде Мальдонадо непрерывно заливался слезами, пока второй подсудимый, его помощник с рябым землистым лицом, не встал со скамьи и не сказал ему: «Эй, приятель, хватит рыдать, словно какая-нибудь шлюха. Ты убивал людей, и я тоже».
Помощника повесили, а Мальдонадо, вопреки всякой логике, приговорили к тридцати годам тюремного заключения.
Местные жители буквально взбунтовались, требуя от революционного правительства осудить Бешеного жеребца на смерть.
Однако на той неделе Фидель Кастро объявил о прекращении казней офицеров Батисты, повинных в убийствах.
В ту пору Хемингуэй жил на Кубе, и в ту неделю он сказал кому-то из своих друзей: «Черт возьми, этот мерзавец помрет от старости, уж поверь мне. Ради блага города и страны следовало бы казнить и закопать его». Говорят, Хемингуэй вызвался лично расстрелять Мальдонадо.

* * *

Уинстон Гест в последнее время исчез из виду. В 1961 году, когда погиб Хемингуэй, он был владельцем «Гест Аэровиас де Мехико», самой маленькой из трех международных авиакомпаний Мексики. В то десятилетие мы активно пользовались ее услугами для осуществления тайных операций ЦРУ.
После кубинской революции Синдбад-мореход, Хуан Дунабетия, не пожелал перебраться в Штаты вместе с торговой морской компанией «Вард Лайн», в которой служил. Он вернулся в Испанию, стал поставщиком корабельной провизии и некоторое время спустя умер.
Грегорио Фуэнтес отпраздновал свой сотый день рождения на Кубе в 1977 году.

* * *

В 60-х, когда я работал в Берлине, до меня дошли слухи о сорокалетней советской женщине-разведчице, завербованной в бывшей шпионской сети нацистов, которой руководил Рейнхард Гелен. Во время войны организация Гелена была самой эффективной и успешной разведывательной службой Германии.
Слухи об этой женщине заинтересовали меня потому, что ее звали Эльза Хальдер и она была дальней родственницей Эрвина Роммеля и ничем не напоминала арийку — темные волосы и глаза, смуглая кожа, — однако выросла в семье немецкого дипломата, которая на протяжении 30-х проживала в Испании. Но самым примечательным для меня оказалось то, что на Олимпийских играх 1936 года она завоевала для сборной Германии бронзовую медаль по плаванию на дальние дистанции.
Я не пытался выяснить ее личность и местопребывание и ни разу не сталкивался с ней в своих операциях.

* * *

Рейхсфюрер Гиммлер не отказался от своего стремления к полной власти в нацистских разведывательных кругах и в самом Третьем Рейхе. У нас в ОСС никто не сомневался, что Гиммлер не только хочет быть заместителем Гитлера, но и стремится к тому, чтобы самому стать фюрером, когда придет время. Эта уверенность подстегивала нас, заставляя усерднее относиться к своей работе.
Весь 1943 год Гиммлер и его коллеги по РСХА искали способы дискредитировать адмирала Канариса и его Абвер. В январе он назначил шефом РСХА Эрнста Кальтенбруннера, и тот первым делом поставил полковника Вальтера Шелленберга — соавтора Гиммлера и Гейдриха в разработке операции «Ворон» на Кубе — во главе АМТ IV. Главной задачей Кальтенбруннера и Шелленберга было уничтожение Абвера.
Такая возможность представилась им в январе 1944 года.
В результате сложных махинаций СД агент Абвера в Стамбуле доктор Эрих Вермехен сдался британцам. 10 февраля британцы действуя по указаниям Уильяма Стефенсона и Яна Флеминга из М16, подтвердили факт предательства Вермехена.
Гитлер был взбешен. Два дня спустя он подписал указ об упразднении Абвера как самостоятельной разведывательной службы, подчинил его РСХА и предоставил Генриху Гиммлеру полный контроль над зарубежной разведкой. Канариса немедленно сняли с поста, который он занимал в течение девяти лет.
После неудавшегося покушения на Гитлера Шелленберг лично арестовал Канариса, единственным преступлением которого было то, что он знал о заговоре и не сообщил о нем фюреру. Бывшего руководителя разведки отвезли на мясоразделочную фабрику и несколько раз вздернули к потолку на крюке, проволокой стянув ему руки за спиной. Казнь заговорщиков сняли на пленку, и Гитлер целыми вечерами вновь и вновь просматривал эти кадры.

* * *

Теодор Шлегель вернулся в Бразилию летом 1942 года и был немедленно арестован. Дельгадо и Бекер организовали разоблачение всех южноамериканских агентов Абвера, которых вскоре сменили люди из СД. В октябре того же года Шлегель и шесть его сподвижников предстали перед судом особого бразильского трибунала. Шлегель был приговорен к четырнадцати годам тюрьмы.
На следующий день после того, как Дельгадо убил на Пойнт Рома двух немецких лазутчиков, гауптштурмфюрер Иоганн Зигфрид Бекер бежал в Бразилию и еще два с половиной года оставался на свободе, организуя разведывательные сети СД взамен ликвидированных абверовских, хотя в общем и целом его деятельность приносила скорее вред, нежели реальные результаты. Бекера арестовали в апреле 1945 года за считанные недели до падения Третьего Рейха и самоубийства его фюрера.

* * *

Дж. Эдгар Гувер ушел из жизни 2 мая 1972 года национальной знаменитостью, хотя назвать его национальным героем было бы не совсем правильно.
В тот год мне исполнилось шестьдесят, я руководил отделением ЦРУ в Калькутте — один из множества стареющих гражданских служащих, мечтающих о пенсии. Я не был в Штатах около тридцати лет.
Весть о смерти Гувера я получил ночью по закрытой телефонной линии; я сразу схватил трубку другого аппарата и позвонил своему старому другу в Лэнгли, штат Виргиния. Тот связался со своим человеком в ФБР, который, в свою очередь, взялся доставить мое письмо новому директору Бюро, Л. Патрику Грею. Это письмо было передано через контору генерального прокурора, чтобы его не перехватили приспешники Гувера. На письме было указано — «Лично в руки адресату».
Грей прочел его 4 мая 1972 года.
Письмо начиналось следующими словами: "Сразу после известия о смерти Гувера Клайд Толсон позвонил из резиденции директора в штаб-квартиру ФБР, вероятно, Дж. Р. Мору.
Толсон распорядился вынести все конфиденциальные материалы, содержавшиеся в кабинете Гувера. К 11 часам утра они были перемещены в резиденцию Толсона. Находятся ли они по-прежнему там, неизвестно. Главное заключается в том, что Дж. П. Мор солгал вам, утверждая, будто бы этих материалов не существует. Они существуют. Их систематически скрывают от вас..."
Директор Л. Патрик Грей немедленно передал письмо в лабораторию ФБР для экспертизы. В лаборатории выяснили лишь, что при его составлении были использованы две пишущие машинки: конверт был напечатан на аппарате «Смит Корона» шрифтом «элита», а текст — на машинке «IBM» шрифтом «пика». Ни на конверте, ни на бумаге с текстом нет водяных знаков, и само письмо — копия, снятая прямым электростатическим способом, а не методом с промежуточной обработкой, таким, как ксерокс.
Грей потребовал объяснений от своего заместителя Мора, который вновь заверил его, что никаких секретных и конфиденциальных материалов не существует. Грей собственноручно написал Мору записку: «Я вам верю!»
Мисс Гэнди, пятьдесят четыре года состоявшая личным секретарем Гувера, упаковала 164 папки в картонные ящики, которые сначала были доставлены в дом Клайда Толсона, а затем перевезены в подвал дома Гувера на Тринадцатой улице.
Оттуда они исчезли.
Мой друг из Лэнгли вновь позвонил мне в Калькутту 21 июня 1972 года. Его имя у всех на слуху. Он прославился тем, что выявлял информаторов в ЦРУ. Он ненавидел советских шпионов и почти в той же мере — соглядатаев из ФБР.
В давние годы существования ОСС он был другом Билла Донована и работал со мной в специальном отделе, который занимался Британией и Израилем. Мы вместе обедали с Кимом Филби, прежде чем этот двойной агент бежал в Москву. И мы поклялись больше никогда не допускать подобную оплошность.
— Они у меня, — сообщил мой друг по закрытому телефонному каналу.
— Все?
— Все, — ответил мой друг. — Спрятаны в условленном месте.
Несколько секунд я молчал. После долгих лет на чужбине я мог вернуться домой, если захочу.
— Это очень интересные материалы, — сказал той ночью мой друг. — Если мы их опубликуем, они полностью перевернут жизнь в Вашингтоне.
— Они перевернут весь мир, — заметил я.
— Надеюсь, мы скоро встретимся.
— Да, — ответил я и аккуратно положил трубку.

Глава 34

Я не вернулся домой ни в 1972, ни в конце 1974 года, когда оставил службу в Управлении.
Я приехал в Штаты четыре дня назад, почти пятьдесят шесть лет после того дня, как покинул страну, вылетев из Майами в Гавану, чтобы встретиться с человеком по имени Эрнест Хемингуэй.
Никто не хочет становиться глубоким стариком и видеть, как друзья один за другим покидают этот мир, но такова была моя судьба. Мне сейчас почти восемьдесят шесть. В молодости в меня попали четыре пули, я пережил две серьезные автокатастрофы и одну авиационную, меня четыре дня и четыре ночи носило по волнам Бенгальского залива, и однажды я провел неделю, бродя по Гималаям в самый разгар зимы. Но я уцелел. По чистой случайности. Большинство событий в нашей жизни происходит по чистой случайности.
Однако десять месяцев назад удача отвернулась от меня.
Я велел своему водителю отвезти меня в Мадрид к врачу, которому регулярно показываюсь дважды в год. В свои шестьдесят два он выглядит стариком и всегда ругает меня за то, что я езжу к нему. «Сколько лет прошло с тех пор, когда даже в Испании можно было вызвать врача на дом?» — обычно шучу я.
Но в этот августовский день нам было не до шуток. Врач назвал мне этот недуг по-медицински и простыми словами объяснил, в чем он заключается.
— Будь вы помоложе, — сказал он с искренней печалью во взгляде, — мы бы попробовали операцию. Но в восемьдесят пять лет...
Я хлопнул его по плечу.
— Хотя бы год вы мне дадите?
Однажды Хемингуэй сказал, что для написания книги ему требуется год.
— Боюсь, мой друг, я не могу обещать вам даже такой срок, — ответил доктор.
— Ну, хотя бы девять месяцев?.. — Вряд ли моей книге будет суждено стать гениальным произведением, таким, как работы Хемингуэя, и я не сомневался, что мне хватит девяти месяцев. Девять месяцев казались мне довольно продолжительным периодом времени.
— Может быть, — ответил врач.
Тем вечером, возвращаясь домой в холмы, я велел шоферу остановиться у универсального магазина, чтобы купить бумагу и лазерный принтер.

* * *

В 1961 году, в ту неделю, когда мне стало известно о смерти Хемингуэя, я твердо решил написать о тех нескольких месяцах, которые провел с ним в 1942 году. На прошлой неделе, спустя почти тридцать семь лет после этого обещания, я закончил черновик книги. Я знаю, что в нем следует многое переписать и поправить, но, боюсь, это невозможно. Я никогда не был уж очень дисциплинированным человеком и не намерен меняться на старости лет.
До окончания Второй мировой войны я не читал литературных произведений. Я начал с Гомера и целое десятилетие посвятил изучению Чарльза Диккенса и Достоевского. Первую книгу Хемингуэя я прочел в 1974 году, в ту неделю, когда Никсон ушел в отставку. Это был роман «И восходит солнце».
Я вижу слабости прозы Хемингуэя, которая, как он утверждал, «обладает самосознанием», а также слабости его еще более «самосознающих» философских позиций. Порой — особенно это касается его поздних книг, например, «За рекой, в тени деревьев» — критики справедливо замечают, что стиль Хемингуэя становится пародией на стиль Хемингуэя.
Но как хорош он был в пору своего расцвета! В его творениях чувствуется тот самый гений, о котором он говорил ночью на песчаном склоне холма над маяком Пойнт Рома.
Впервые я услышал живой голос Эрнеста Хемингуэя в его коротких рассказах. Именно там я начал видеть ястреба в мазке голубой краски на фоне неба. Именно в них я мельком уловил блеск... даже не перископа, а оставленной им едва заметной полоски на синих водах Гольфстрима, и сразу ощутил запах двигателей субмарины, запах пота ее экипажа и страха двух мальчишек, ждущих высадки на берег и гибели.
Одним из немногих огорчений, преследовавших меня на протяжении минувших девяти месяцев, было то, что человеку очень трудно выкроить время для чтения, если он пишет по двенадцать часов в сутки. Меня занимал вопрос, как справляются с этим настоящие писатели. Я помню, что Хемингуэй читал в любое время дня и ночи — у бассейна, за едой, на борту «Пилар». Вероятно, все дело в том, что его не так поджимали сроки.

* * *

Соединенные Штаты Америки полностью изменились.
Ничто не осталось таким, как я помню.
Разумеется, о США можно узнать все, что хочешь, из газет, журналов, тысяч фильмов на видеокассетах и лазерных дисках, а в последнее время и через Интернет. Тем не менее страна совершенно изменилась.
Я позвонил одному из своих немногих друзей, все еще работавших в Бюро, — молодому человеку, которого обучал на протяжении последнего года своей службы, а ныне высокопоставленному сотруднику конторы — и попросил об одолжении. Он некоторое время колебался, но в конце концов я получил по Федеральной экспресс-почте пакет. Там были паспорт, потертый, со множеством штемпелей и чужой фамилией под моей фотографией; кредитные карты, включая «золотой Америкэн Экспресс»; водительские права; карточка социального страхования и другие предметы, которые встречаются в бумажниках, даже лицензия на рыбную ловлю. Мой друг был не лишен чувства юмора. Но он кое-что знал обо мне и понимал, что мое краткое пребывание в Штатах никому не причинит вреда. Действие рыболовной лицензии истекало примерно в тот же срок, который был отпущен мне самому.
Я въехал в страну через Торонто и из чистого упрямства решил отправиться в Айдахо на автомобиле. Вождение машины было приятным развлечением, и, хотя сам я считаю, что больному восьмидесятипятилетнему старику с одним работающим глазом ни в коем случае нельзя доверять руль, поездка по американскому шоссе федерального значения оказалась для меня чем-то совершенно новым. Оно было гораздо более просторным и пустынным, нежели европейский автобан.
Я приобрел пистолет в Спирфише, штат Южная Дакота.
Там произошла неизбежная заминка, в течение которой продавец выяснял, не числюсь ли я в розыске, но я был не против того, чтобы подождать. Путешествие утомило меня; еще больше сил отняло лекарство, которое я принимал. С другой стороны, без него я не смог бы совершить эту поездку. Лекарство, очень сильное, не было утверждено ни Федеральной фармакологической службой, ни соответствующими органами каких-либо иных стран. Оно убило бы меня, вздумай я принимать его больше месяца, но это меня ничуть не пугало.
Через несколько дней продавец из оружейного магазина позвонил мне в мотель и сказал, что я могу в любое время забирать покупку. Мой паспорт был выписан на имя законопослушного здорового гражданина, за которым не было замечено ни преступлений, ни серьезных умственных расстройств.
Я выбрал девятимиллиметровый «сиг сойер», потому что никогда не имел такого пистолета и не пользовался им в своей практике. По сравнению с длинноствольными пистолетами моей юности он выглядел маленьким, компактным и угловатым. Я уже двадцать лет не носил с собой огнестрельное оружие.
Вчера я приехал в Кетчум. С тех пор, как Хемингуэй в 1959 году купил здесь дом, город значительно разросся, однако по-прежнему сохранял вид шахтерского поселения. Я отыскал на карте ресторан «Кристина», в котором, по утверждению Хемингуэя, за ним следили агенты ФБР и который он пожелал покинуть, не закончив ужин. Неподалеку я снял номер в мотеле и отправился в магазин, торгующий спиртным. Там я купил подарочный набор «Чивас Регал» с двумя бокалами для виски, на которых была выгравирована эмблема производителя.
Дом, купленный Хемингуэем и его женой в 1959 году, до сих пор стоит на месте. Он не производит особого впечатления — двухэтажное шале с крутыми крышами и стенами из грубого пористого бетона. С тех пор, когда здесь обитал Хемингуэй, гаревые дорожки заасфальтировали, а вокруг появились новые дома — на холме, который при жизни писателя, вероятно, был сплошь покрыт полынью, однако отсюда открывается все тот же вид: череда высоких вершин к северу и югу и двойная излучина Биг-Вуд-ривер к востоку.
Вчера вечером, проезжая по городу, прежде чем вернуться в мотель, я обнаружил пустынную дорогу, две колеи в полыни, которая, казалось, до бесконечности протягивается по плоскогорью, исчезая в туманной дымке у подножия вершин.
Именно туда я поеду сегодня во второй половине дня, после визита на кладбище. В «Таурусе», взятом напрокат, лежит мой ноутбук «Тошиба», и я не забуду записать на дискету эту последнюю страницу, прежде чем отправиться на прогулку в заросли полыни.
Могила Хемингуэя расположена между двумя красавицами соснами, с видом на горы под названием «Зубья пилы».
Это зрелище, особенно в теплый весенний день, когда на вершинах еще лежат снежные шапки, поистине захватывает дух.
У могилы были еще три посетителя, и мне пришлось почти полчаса ждать в «Таурусе» их ухода. Мне и в голову не приходило, что могила Хемингуэя окажется местной достопримечательностью.
В конце концов они уехали, и я отнес на могилу подарочный «Чивас Регал». Я забыл очки и не смог как следует рассмотреть надписи на памятнике, но прочел его фамилию, даты рождения и смерти.
Несмотря на жаркое солнце, у меня мерзли руки, и я не без труда сорвал с коробки упаковочный пластик. Крышка бутылки тоже долго не поддавалась. Как это противно — быть старым и хворым.
Несколько минут назад я поставил на ровную площадку у памятника два бокала с виски. В лучах солнца он напоминал жидкое золото.
Я всегда терпеть не мог киноэпизоды, в которых какой-нибудь занудный персонаж подолгу торчит у могилы, изливаясь во «внутреннем монологе». Это выглядит натянуто и дешево. Я вообще не поехал бы в Кетчум, если бы мог отправиться на Кубу... возможно, в финку, превращенную в музей, на заднем дворе которого догнивает «Пилар». Но такое путешествие мне заказано. Приближение смерти раздражает меня, и одна из причин этому — мысль, что Кастро меня переживет.
Я лишь надеюсь, что ненадолго.
Я поднял первый бокал.
— За смятение в рядах наших врагов, — негромко произнес я и выпил золотистый виски одним глотком.
Потом я поднял второй бокал.
— "Estamos copados", — сказал я. — «Estamos copados, Papa»...
Примечания автора
Невероятная история об Эрнесте Хемингуэе, который во время Второй мировой войны охотился на Кубе за шпионами и подводными лодками, изложенная в моем новом романе «Хитрое дело», по-моему, выглядит еще более невероятной оттого, что она правдива на 95 процентов.
Решение написать художественную версию шпионских приключений Хемингуэя на Кубе я принял несколько лет назад, обратив внимание на то, как скупо многие его биографы освещают события того периода с мая 1942 по апрель 1943 года. Как правило, они ограничиваются объяснениями следующего рода: «В первый год участия Соединенных Штатов в войне Хемингуэй оставался дома, на Кубе, хотя его жена и друзья отправлялись на фронт, чтобы вести оттуда репортажи либо сражаться самим. В это время Хемингуэй организовал контрразведывательную группу под названием „Хитрое дело“, состоявшую из его старых знакомых по Гражданской войне в Испании, а также барменов, проституток, сплетников, рыбаков, священников и прочих закадычных приятелей. Также он уговорил американского посла оснастить его яхту „Пилар“, чтобы попытаться выслеживать немецкие подлодки на поверхности океана и топить их гранатами и огнем из стрелкового оружия. Ему не удалось уничтожить ни одной субмарины, и его шпионская организация была ликвидирована в апреле 1943 года».
Биографы умалчивают о том, что похождения Хемингуэя до сих пор засекречены в объемистом досье, которое ФБР вело на него с 30-х. Однако нам достоверно известно, что на протяжении месяцев, в течение которых Хемингуэй руководил «Хитрым делом» и морской операцией «Френдлесс», его расследования шпионской деятельности на Кубе и вокруг острова и, в большей мере, вскрытые его агентами факты коррупции кубинского правительства и Национальной полиции служили поводом для серьезного беспокойства ФБР. В биографиях Хемингуэя, кроме самых современных, не указывается, что именно в этот период были созданы предпосылки мании преследования, мучившей писателя в последние годы жизни, когда он пребывал в уверенности, что за ним надзирает ФБР. Истина в том, что ФБР действительно следило за ним.
Данный роман является вымышленной реконструкцией покрытых тайной событий тех месяцев, но и то, что мы знаем наверняка, достаточно любопытно. Приведем несколько фактов из «Хитрого дела», достоверность которых не вызывает сомнений:
Дж. Эдгар Гувер и ФБР были осведомлены о грядущем нападении японцев на Пирл-Харбор, однако не сумели его предупредить из-за междуусобицы с соперничающими разведывательными службами.
«Хитрое дело» Хемингуэя вскрыло источники интриг и коррупции на Кубе.
Ян Флеминг, впоследствии создавший Джеймса Бонда, в то время вел активные разведывательные действия в США и Канаде.
Дружеские отношения Хемингуэя с такими людьми, как Гарри Купер, Марлен Дитрих и Ингрид Бергман, длившиеся до его смерти, зародились именно в тот период времени.
Практически все агенты и действия, описанные в романе, были реальными людьми и реальными операциями, порой такими же мелодраматическими и абсурдными, какими они выглядят.
Вся переписка ФБР в романе настоящая и приводится без изменений.
Отчеты ФБР о наблюдении за любовными свиданиями молодого флотского лейтенанта Джона Ф. Кеннеди с немецкой шпионкой Ингой Арвад также перепечатаны слово в слово.
Секретные расшифровки стенограмм электронного и телефонного прослушивания разговоров Кеннеди и Арвад также воспроизводятся дословно по материалам ФБР.
Незаконная слежка ФБР за вице-президентом США и Первой леди, Элеонор Рузвельт, описывается в точном согласии с фактами.
Фонд «Викинг», филантропическая организация со штаб-квартирой в Нью-Йорке, занимавшаяся изучением руин инкских городов, действительно существовала, и ФБР действительно расследовало ее связи с нацистами.
Девяностометровая яхта «Южный крест», снаряженная германской разведкой и переданная фонду «Викинг», существовала в реальности, и ФБР подозревало, что она обслуживает немецкие субмарины.
Между Эдгаром Гувером и конкурентами Бюро, такими как ОСС и британская БКРГ, действительно велась ожесточенная борьба, зачастую в ущерб военным интересам, и Гувер действительно арестовал агентов ОСС, проникших в испанское посольство в Нью-Йорке.
Гиммлер и Гейдрих, руководившие разведывательными службами СС, действительно замышляли дискредитировать адмирала Канариса и Абвер, и их усилия привели к тому, что Гитлер расформировал старую военную разведку. Со временем Канарис подвергся пыткам и был казнен.
План БКРГ ликвидировать Гейдриха существовал в реальности и подготавливался в канадском Лагере "X".
Подробности операции «Френдлесс», в ходе которой Хемингуэй пытался охотиться за немецкими подлодками и топить их с судна, якобы принадлежащего Музею естественной истории, вполне достоверны.
Германские агенты в Южной Америке; упомянутые в «Хитром деле», действительно существовали, и их постигла имен но та судьба, которая описана в романе.
Абсурдная высадка немецких лазутчиков на Лонг-Айленде и нежелание ФБР поверить им, даже когда они попытались сдаться, имели место в реальности и были столь же нелепыми, какими они представляются в книге.
Записи Хемингуэя в судовом журнале «Пилар» во время противолодочных походов приводятся дословно.
Подавляющее большинство диалогов между Хемингуэем и другими историческими персонажами основаны на фактическом материале, и все его замечания о литературном труде, о войне, о вымысле в сопоставлении с правдой, адресованные вымышленному Джо Лукасу, приводятся близко к тексту рукописей и высказываний Эрнеста Хемингуэя.
Охота Хемингуэя за подводными лодками происходила именно так, как это описано в романе. Суть операции «Хитрое дело» также изложена точно и правдиво.
Страхи Хемингуэя перед ФБР в последние годы жизни, а также подробности его самоубийства подтверждены фактами, равно как и интерес Бюро к стареющему писателю, во многом оставшийся за печатью тайны. Эти сведения были получены из интервью, новейших биографических источников и материалов ФБР, рассекреченных в согласии с Актом о свободе распространения информации.
Невзирая на то, что сюжет «Хитрого дела» является вымыслом, подавляющее большинство подробностей, персонажей, действий, диалогов и военных событий реальны. Для меня было огромным удовольствием вплетать эти едва ли не фантастически звучащие факты в литературную канву книги, чтобы сделать ее «правдивее правды», и я надеюсь, что читатель с радостью окунется в ее атмосферу.
Дэн Симмонс Шрайк-Хилл,
Виндуолкер, штат Колорадо.